Полли в роли охотницы за привидениями

Мне нужно было действие. Ясное, решительное. И оно явилось в лице Серёги на следующее утро. Он пришёл не с чебуреками, а с двумя небольшими коробками в руках и выражением лица человека, решившего применить последнее, отчаянное средство.

– Привет, Поля. Принёс кое-что, – сказал он, ставя коробки на стол. В них лежали какие-то электронные пластмассовые штуки с батарейками и проводами.

– Это что? – настороженно спросила я.

– Датчики. Движения. И открытия. Беспроводные, – объяснил он просто, как инструкцию к огнетушителю. – Поставим на окна первого этажа, на чёрный ход, в ту самую кладовку. Если что-то шевельнётся или откроется – сигнал на пульт. Этот, – он потыкал в какую-то коробочку с антеннкой, – в каптёрке оставить. Пищать будет.

Я смотрела на эти штуковины, и внутри меня поднялась буря протеста. Это было хуже, чем скепсис. Это была техническая интервенция в моё тонкое, акустическое расследование! Он хотел превратить таинственное место в охраняемый объект, как гараж или склад стройматериалов!

– Не надо! – вырвалось у меня, резче, чем я планировала.

Серёга удивлённо поднял брови.

– Почему? Чего «не надо»? Тебе же спокойнее будет. Не придётся самой на каждый шорох кидаться. Я установлю, настрою…

– Он спугнёт её! – не выдержала я, и слова повисли в воздухе, глупые и неизбежные.

Серёга медленно опустил датчик, который уже начал распаковывать. Он не спросил «кого?». Он понял. По его лицу проползла знакомая тень – смесь заботы и того самого чувства, когда пытаешься объяснить коту, что нельзя есть комнатные растения.

– Поля, – начал он терпеливо, как с ребёнком, который боится монстра под кроватью. – Никто никого не спугнет. Эти штуки беззвучные. Они просто сигнализируют.

– Но они… они нарушат атмосферу! – нашлась я. – Они внесут чужеродный, техногенный элемент! Это как… как включить фен во время спиритического сеанса!

– Поля, там цемент воровали, – напомнил он, игнорируя сравнение с феном. – И, возможно, ещё что-то будут. Это не атмосфера, это правонарушение. Мелкое, но всё же.

– А я говорю о большем! – парировала я, чувствуя, как захлёбываюсь пафосом, но остановиться не могла. – О явлении, которое нельзя измерить датчиками движения! О голосе из прошлого! Ты хочешь заглушить его писком этой… этой электронной синицы!

Я ткнула пальцем в коробку. Серёга вздохнул. Его взгляд скользнул по моему блокноту, лежавшему раскрытым на странице с зарисовкой балкона и выпиской из газеты. Потом он посмотрел на моё лицо – вероятно, на нём читались фанатичная убеждённость и бессонные тени под глазами.

– Ладно, – неожиданно сдался он. – Не буду ставить.

Он начал аккуратно упаковывать датчики обратно в коробки.

– Но тогда хотя бы пообещай мне одно.

– Что? – спросила я, смягчаясь.

– Если услышишь эти… голоса… или ещё что-то странное, что покажется тебе реально опасным – не полезешь одна. Позвонишь. Мне. Сразу. Даже если будет три ночи. Окей?

В его голосе не было насмешки. Была усталая, твёрдая серьёзность. Он словно заключал со мной договор с единственным доступным ему пунктом: «Не лезь в беду одна».

– Окей, – кивнула я. Это было легко пообещать. Ведь я не собиралась лезть в опасность. Я собиралась вести расследование. Это разные вещи.

Он упаковал последний датчик, взял коробки подмышку.

– И плитку не забудь выключить, – бросил на прощание, уже зная, что это бесполезно.

– Не забуду.

Он ушёл. Я осталась одна в каптёрке, и чувство вины слегка пощипывало меня. Он хотел как лучше. Он заботился. Но он не понимал, что его забота, его практичные решения – это как пытаться починить скрипку кувалдой. Скрипка, может, и перестанет скрипеть, но и играть на ней будет уже нельзя.

Я подошла к полке и взяла книгу Тимофея. Полистала. «Архетип», «бинарные оппозиции», «трансцендентальная реальность»… Глаза слипались. Нет, это был не мой инструмент. Мой инструмент – это интуиция. Это слух. Это готовность поверить в чудо.

Я положила книгу на место и вместо этого взяла из угла старую, пыльную театральную тумбу для грима. Она была лёгкая, с трещиной на крышке. Я принесла её в зрительный зал и поставила прямо перед сценой, по центру. Потом притащила из подсобки старый, засаленный бархатный пуфик. Получилось некое подобие алтаря или места для медитации.

Я села на пуфик лицом к тёмному залу, спиной к сцене. Выключила фонарь. Сидела в темноте, слушая тиканье часов из далёкой каптёрки и далёкий гул трубы.

– Я не боюсь техники, Алиса, – прошептала я в темноту. – Я её отвергла. Ты можешь говорить. Я готова слушать. По-настоящему.

В ответ здание лишь глухо кашлянуло где-то в системе отопления. Но для меня это был знак. Знак того, что контакт возможен. Что я на правильном пути.

А коробки с датчиками, унесённые Серёгой, стали для меня символом победы. Победы романтики над прагматизмом, над безопасностью. Правда, где-то на задворках сознания шевелилась мысль: а что если он прав? Что если кражи продолжатся? Но я быстро её задавила. Нет. Здесь разворачивалась история куда более важная, чем кража строительных материалов. И я была её главной героиней и летописцем.

Теперь нужно было сделать следующий шаг. От пассивного слушания – к активному диалогу. Но для этого нужен был проводник. И я знала, к кому обратиться. К человеку, который не просто верил в призраков, а знал про них всё. К Галине Петровне. И не за чаем, а за конкретными инструкциями. Как вызвать дух? Как с ним говорить?

Я улыбнулась в темноте. Всё только начиналось. И самое интересное было впереди.

ГЛАВА 11. НОВАЯ ПРОПАЖА

Три ночи тишины. Не полной, конечно – здание дышало, вздыхало и периодически кашляло трубами, но голос с балкона больше не звучал. Я воспринимала это не как отсутствие контакта, а как паузу, глубокую и многозначительную. Дух, должно быть, обдумывал моё предложение о диалоге. Или копил силы. Или проверяла меня на верность, наблюдая, не поддамся ли я на уговоры Серёги с его датчиками. Я выдержала испытание.

На четвертую ночь пропали инструменты.

Это обнаружилось утром, когда Фёдор Игнатьевич, вместо того чтобы просто забрать ключи, молча взял меня за рукав и потащил в ту же ремонтную кладовку. Его лицо было красно-багровым, а глаза метали молнии, которые вот-вот должны были выжечь на мне клеймо «БЕЗДАРЬ».

В кладовке царил ещё больший хаос, чем в прошлый раз. Ящик, где хранился скарб ещё советского завхоза, был выворочен. И на полу, вместо аккуратных контуров пропавших вещей, зияла пустота.

– Перфоратор, – прошипел Фёдор Игнатьевич, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как сам инструмент. – «Бош». Старый, но рабочий. Болгарка. «Интерскол». Диски к ней. И кабель удлинительный. Тридцать метров.

Я замерла, ошеломлённая не столько фактом кражи, сколько её… масштабом и спецификой. Цемент – это ещё куда ни шло, стройматериал. Но инструменты? Это уже не прихоть стариков с дачей. Это был инструментарий. Для чего-то серьёзного.

– Это… это уже наглость, – вымолвила я.

– Это разгильдяйство! – грохнул Фёдор Игнатьевич, ударив ладонью по стене. Пыль посыпалась с потолка. – Где ты была? В своём призрачном трансе сидела? На балконе с потолками разговаривала?

Его слова меня обожгли. Во-первых, потому что были (частично) правдой. А во-вторых, потому что в них звучало не просто раздражение, а презрение. Презрение к моему «творчеству» как к прямой причине ущерба.

– Я делала обходы! По графику! – залепетала я. – Я ничего не слышала!

– Конечно, не слышала! Потому что воровали не призраки! Воровали живые люди! С тачкой, надо думать! Или с тележкой! А ты им, выходит, салютовала своим фонарём где-нибудь у сцены!

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Ночью я действительно провела больше времени у своего импровизированного алтаря в зале, вслушиваясь в тишину, чем проверяя дальние углы и запасные выходы. Мысль об этом была горше, чем любое его оскорбление.

– Я… я напишу в журнал, – слабо сказала я.

– О, обязательно напиши! – передразнил он. – «Ночью явились духи, взяли перфоратор и болгарку, чтобы пробить ход в чистилище. Ночной сторон Савинова вела с ними душевные беседы и препятствий не чинила». Ты думаешь, мне смешно?

Он был страшен в своей ярости. Казалось, ещё немного, и он не просто уволит меня, а прибьёт гвоздями к одной из этих гнилых стен.

– Фёдор Игнатьевич, а если это… не просто воры? – вдруг вырвалось у меня. Отчаяние рождало новую, ещё более безумную гипотезу. – Если это… часть чего-то большего? Может, кто-то намеренно создаёт видимость бытовых краж, чтобы отвлечь внимание от настоящей тайны? Или… или сам призрак неупокоен, потому что не найден настоящий виновник её гибели, и он… материализует инструменты, чтобы мы, живые, наконец начали копать?!

Я произнесла это на одном дыхании, и по мере того как слова слетали с языка, теория обретала в моей голове кристальную, безупречную логику. Да! Ведь так часто бывает в детективах! Мелкие преступления маскируют одно большое!

Фёдор Игнатьевич смотрел на меня. Сначала с яростью. Потом с недоумением. А потом… с каким-то новым чувством. Не гневом, а почти что ужасом. Ужасом перед бездонной, неисправимой глупостью. Моей.

– Вон, – прохрипел он, указывая пальцем на дверь. Просто. Без эмоций. – Вон отсюда. Ключи на стол. И чтобы я тебя больше не видел. Иди к своему участковому. Пусть он с тобой разговаривает. Вы одного поля… призраки.

Я не стала больше спорить. Я вышла. На душе было гадко и пусто. Я положила тяжёлую связку ключей на стол в каптёрке, взяла свою сумку с блокнотом и Островским. Книгу Тимофея я оставила на полке – пусть остаётся здесь, как памятник моей неудачной попытке стать философом.

Выходя из «Рассвета» в унылое утро, я бросила последний взгляд на здание. Оно стояло, серое, облезлое, безмолвное. Никакого знака, никакого шёпота на прощание. Предатель.

Я шла домой, и чувство стыда медленно сменялось обидой, а обида – новой, лихорадочной решимостью. Меня выгнали. Значит, я стала опасна для кого-то. Для того, кто не хочет, чтобы тайна раскрылась. Фёдор Игнатьевич? Слишком простой. Он просто служитель порядка, пусть и злой. Нет, за этим стоит большее.

Пропавшие инструменты… Перфоратор. Им можно долбить стены. Искать тайники? Болгаркой – резать решётки или замки. Это инструменты не для мелкого воровства. Это инструменты для проникновения.

Я остановилась посреди двора, осенённая новой догадкой. А что если воры и призрак… не связаны? Что если есть две параллельные истории? Одна – мистическая, драматическая. Другая – криминальная, приземлённая. И я, своим присутствием, своим «расследованием», невольно помешала второй? Может, я была близка к тому, чтобы наткнуться на чью-то реальную, незаконную деятельность в этом заброшенном здании?

Эта мысль была одновременно пугающей и восхитительной. Это значило, что я была на правильном пути с обеих сторон! И духовной, и детективной!

Дома, заливая горесть пельменями от Валентины Степановны («Уволили? Ну, я же говорила – нормальной работой надо заниматься»), я уже строила новые планы. Меня выгнали с официального поста. Но кто сказал, что частный детектив должен иметь пропуск? Теперь я была свободным агентом. Вольной охотницей за правдой.

И первым делом нужно было найти того, кто видел. Кто мог заметить подозрительную активность у «Рассвета» ночью. Валентина Степановна с её поста у подъезда? Или… Галина Петровна? Она приходила утром, могла что-то видеть.

Я быстро доела пельмени. Увольнение – это не конец. Это начало нового акта. Более опасного, более захватывающего. И у меня теперь не было никаких правил, кроме тех, что диктовало мне моё актёрское чутьё и жажда справедливости. Для призрака – и для себя.

ГЛАВА 12. ЗНАКОМСТВО С ВИКТОРОМ ПАВЛОВИЧЕМ

Галина Петровна встретила меня у своего порога не с чаем, а с озабоченным лицом. Весть о моём увольнении и пропаже инструментов, видимо, уже облетела весь район в формате саги о «девчонке-экстрасенсе».

– Ну что, родная, допрыгалась? – спросила она, пропуская меня в крохотную, заставленную фикусами и фотографиями внуков квартиру. – Фёдор Игнатьич человек строгий. У него каждый гвоздь на счету.

– Это не просто гвозди, Галина Петровна! – воскликнула я, сбрасывая на пол сумку с блокнотом, который от удара раскрылся на странице с газетной вырезкой. – Это система! Сначала цемент – чтобы отвлечь, создать впечатление бытового воровства. Потом инструменты – уже для серьёзных работ. Кто-то что-то ищет в «Рассвете»! Или… или маскируется под эти кражи!

Она села в кресло, покачала головой.

– Кто ж там чего искать будет? Кроме голубей да крыс. Да твоей… Алиски.

– Вот-вот! – ухватилась я. – Может, ищут что-то, связанное с ней? Какие-то доказательства? Может, не все улики тогда нашли? Или кто-то боится, что правда всплывёт!