Полли в роли охотницы за привидениями

Альбина Счастливая

Полли в роли охотницы за привидениями

ГЛАВА 1. РОЛЬ СТОРОЖА

Жизнь – это сцена. Я где-то это читала. Кажется, у какого-то древнего грека, который, наверное, тоже ходил по кастингам с потёртым портфолио и томиком трагедий подмышкой. Вот только моя личная сцена в последнее время напоминала не то подвал, не то чулан, куда складывают декорации от давно закрытого спектакля.

Семь кастингов за месяц. Семь! И везде одно: «Спасибо, мы вам перезвоним», «Вы очень интересны, но не подходите по типажу», «У вас есть опыт работы с лошадьми? Нет? А жаль, у нас роль кентавра». Кентавра! Я три дня училась ржать и стучать копытом об пол своей хрущёвки. Сосед снизу вызывал участкового.

Участковый пришёл. Серёга. С одноклассных времён знакомый, а теперь – воплощение земной, не театральной реальности в поношенной полицейской форме.

– Поля, – сказал он, не входя, с порога, с видом человека, который давно всё понял. – Опять кентавра репетируешь?

– Это система Станиславского! Этюд на преодоление! – парировала я, пытаясь придать своему халату и бигуди величие раненой амазонки.

– Ну, преодолевай потише, а то у Валентины Степановны давление скачет. Она думает, у тебя лошадь в квартире.

Он ушёл, оставив пакет с чебуреками «на всякий случай». Чувство унижения было жирным и липким, как этот чебурек. Даже он, Серёга, который в школе списывал у меня географию, смотрит на меня как на вечного ребёнка, вечную проблему. А я – Аполлинария Савинова! Я должна была блистать, а не отогревать за щекой холодную тушёнку из железной банки.

Телефон зазвонил, вырвав меня из порочного круга самосожаления. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло – а вдруг кастинг? Я приняла позу, будто меня снимают скрытой камерой, и ответила низким, томным, «занятым» голосом:

– Аполлинария слушает.

В трубке вздохнули. Это был не агент.

– Поля? Витька зовёт. Дядя Витя.

Голос был сиплым, как будто его всю жизнь использовали вместо наждачки. «Дядя Витя» – не родственник, а состояние вселенной. Хозяин конторы «Грошик», последняя инстанция перед полной финансовой пропастью. Он находил подработки там, где другие видели только пустоту и отчаяние.

– Дядя Витя, – сказала я, уже без томности. – Я актриса. У меня творческий кризис. Я не могу…

– Творческий, – перебил он, и в трубке что-то хрустнуло, возможно, семечка. – В «Рассвете» ночной сторож срочно нужен. Вдохновение там искать не надо, надо охранять. Здание. Дворец культуры.

В его устах слова «дворец культуры» прозвучали как «бомбоубежище».

Но мой мозг, изголодавшийся по сюжетам, уже заскрипел, как старый проектор. Дворец культуры. Ночью. Одинокая девушка. Тени прошлого. Таинственные шорохи. Это же чистый готический роман! Это не работа – это роль! Роль стражника у врат забытой памяти!

– Что? – переспросил дядя Витя, услышав мой затаённый вздох.

– Я согласна! – выпалила я. – Когда выходить?

– С понедельника. С семи вечера до семи утра. Федору Игнатьичу ключи передашь, он дневной. Не шуми, свет лишний не жги, обходы делай. Заплатят, конечно, копейки, но атмосферно, – он почему-то крякнул, будто дав себе слово не смеяться. – Как в театре. И делать почти ничего не надо.

Он бросил трубку. Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Отчаяние куда-то испарилось, уступив место сладкому, щекочущему предвкушению. Ночной сторож в заброшенном ДК. Это был не шаг назад. Это был вход в новое действо. Возможно, даже пролог к чему-то великому.

Я подошла к зеркалу. Высокая, худющая, с носом, который сама же в минуты тоски называла «горбатым мостом через реку Безнадёжность», и пылающими рыжими волосами – я выглядела не сторожем, а героиней какой-нибудь декадентской пьесы. Идеально.

«Жизнь – это сцена, – повторила я себе, глядя в свои широко распахнутые серые глаза. – И вот-вот занавес поднимется». Я уже чувствовала запах пыльных кулис и слышала тихий шёпот истории. Мой творческий кризис был официально отменён. Начиналась новая роль.

ГЛАВА 2. ИНСТРУКТАЖ ОТ ФЁДОРА ИГНАТЬЕВИЧА

Если жизнь – сцена, то Фёдор Игнатьевич был суфлёром, которого ненавидят все актёры без исключения. Он не подсказывал текст – он диктовал его. Монотонно, без единой эмоции, как будто зачитывал устав гарнизонной службы 1943 года.

Мы стояли в его «каптёрке» – крошечной комнатке у самого входа в ДК «Рассвет», пропахшей махоркой, варёной картошкой, салом, чесноком и пылью. Он был невысок, коренаст, с лицом, вырубленным из старого дуба. Его глаза, цвета мутного янтаря, изучали меня с таким выражением, будто я был не новым сотрудником, а особенно наглым видом плесени, появившейся на его стенах. Я чихнула.

– Ключи, – произнёс он, и это прозвучало как «К оружию».

Он снял с гвоздя чугунную связку, от которой, мне показалось, пахнуло железным веком. Ключи были всех форм и размеров: от ржавых гигантов до маленьких, похожих на зубки.

– Главный вход. Чёрный ход со двора. Бойлерная. Подсобки на втором этаже. Кабинет директора – он заколочен, но ключ есть. Кладовка с реквизитом. Не потеряйте.

Он бросил связку на стол между нами. Звон был такой, словно упали доспехи.

– Обход. Каждые два часа. Отсюда, – он ткнул толстым пальцем в самодельную схему на стене, испещрённую крестиками и кружочками, – и до чердака. Чердак не открывать. Там голуби. И стройматериалы.

Я кивала, стараясь придать лицу выражение внимательной серьёзности, какое бывает у разведчиков перед заданием. Внутри же всё ликовало. «Чердак не открывать» – это же прямая отсылка к готике! Там наверняка пыльные сундуки, портреты с выколотыми глазами или, на худой конец, скелет того самого бухгалтера, который исчез в семидесятых!

– Освещение, – продолжил Фёдор Игнатьевич, его голос прорезал мои фантазии как тупой нож. – На ночь – только дежурные лампы в коридоре. В зале не включать. В кабинетах не включать. Экономьте. Муниципальное имущество.

– Но как же… видеть? – выдавила я, представив себя блуждающей в кромешной тьме с единственной свечой (это было бы идеально, но практичность взяла верх).

– Фонарь вам выдали, – он кивнул на здоровенный советский аккумуляторный «Луч», похожий на миниатюрную бомбу. – Заряжен. Хватит. Если шумите – слышно. Если светите где не надо – видно. Я живу через дорогу.

Последняя фраза прозвучала не как информация, а как приговор. Его жёлтые глаза вперились в меня. В них читалась вековая усталость от всего живого, и особенно – от молодого, глупого и полного энтузиазма.

– Основная задача, – он сделал паузу, давая словам нужный вес, – никого не впускать. И ничего не выпускать. Крадут. По мелочи. Гвозди, шурупы, старые тряпки. Бомжи, алкаши, подростки. Увидели чужого – не геройствуйте. Звоните. Вот номер.

Он швырнул мне обрывок календаря с написанным шариковой ручкой номером.

– А в милицию? – спросила я, представив себя отважно задерживающей злоумышленника с помощью фонаря-бомбы.

Фёдор Игнатьевич фыркнул. Это был короткий, сухой звук, полный презрения ко всей правоохранительной системе.

– До них дозвонишься? У них дела. А мне потом убирать. Лучше позвоните мне.

Он тяжело поднялся.

– Смена с семи. Я приду в семь утра. Сдадите ключи, доложите об обходах. Если что-то сломалось, утекло или пропало – пишите в журнал. Вот.

Он ткнул рукой толстую, заляпанную кляксами тетрадь на столе.

– Всё.

Это было не вопрос. Это был приговор. Инструктаж окончен. Я – принята в должность ночного стража Забвения.

– Спасибо, Фёдор Игнатьевич, – сказала я почтительно, беря в руки холодную тяжесть ключей. – Я исполню свой долг.

Он взглянул на меня так, словно я только что объявила, что буду охранять ДК, читая сонеты Шекспира голубям на чердаке. Пожав плечами, он надел телогрейку.

– Главное – не навредите, – буркнул он и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна. В тишине каптёрки, нарушаемой лишь тиканьем огромных настенных часов с отвалившейся секундной стрелкой. Связка клюшей лежала в моей ладони, холодная и многообещающая. Я сжала её. Звон был уже не грузным, а мелодичным. Звоном власти. Звоном тайны.

«Ничего не выпускать», – повторила я про себя. Он, конечно, имел в виду гвозди и бомжей. Но я-то знала: в таких местах всегда есть что-то большее. Какая-то энергия. Память. Призрак.

Я вздохнула, полной грудью вдохнув запах старой пыли и махорки. Это был запах истории. МОЕЙ истории. Фёдор Игнатьевич думал, что дал мне инструкцию. А на деле он вручил мне первый акт пьесы. И я была готова сыграть свою роль безупречно.

Тиканье часов теперь казалось не просто звуком, а отсчётом времени до начала действия. До моей первой ночи в роли Хранителя Тайн.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ НОЧЬ

Семь часов вечера. Я переступила порог «Рассвета» одна. Фёдор Игнатьевич, бросив последний каменный взгляд, ушёл, хлопнув тяжелой дверью. Звук защелкивающегося замка прозвучал для меня как удар в гонг, открывающий спектакль. Тишина, которая опустилась вслед за этим, была не пустой. Она была густой, тягучей, словно застоявшийся театральный занавес.

Мой «Луч» вырезал во тьме коридора дрожащий конус света. Пыль кружилась в нем, как загипнотизированные мотыльки. Я сделала первый шаг. Скрип паркета под ногой прозвучал так громко, будто я раздавила хрустальный бокал. Я замерла, прислушиваясь к эху. Здание дышало. Оно было живым. Я это чувствовала.

«Работа актёра начинается с магического «если бы»», – процитировала я про себя Станиславского, чья книга торчала у меня из кармана телогрейки, выданной Фёдором Игнатьевичем (пахла она, кстати, нафталином и безнадёгой). Если бы я была не Полли Савиновой, ночным сторожем, а Хранителем Тайн этого места? Если бы эти стены помнили не собрания парткома, а страстные монологи и роковые страсти?

С этим священным «если бы» в душе я начала первый обход. Каждый шаг был этюдом на одиночество и бдительность. Мой фонарь выхватывал из мрака призрачные очертания: гипсовую голову пионера-горниста с отбитым носом, плакат «Слава КПСС!», пожелтевший от времени, дверь в буфет с заколоченной форточкой. Воздух был холодным и пах старыми книгами, влажной штукатуркой и чем-то ещё – сладковатым, призрачным, как аромат увядших цветов.

Я добралась до зрительного зала. Толкнула высокую, покрытую потёртым дерматином дверь. Она отворилась с протяжным, душераздирающим стоном. Я зажмурилась от наслаждения. Идеальный звуковой эффект!

Зал предстал передо мной – огромный, тёмный, погружённый в молчание. Лучик моего фонаря, скользнув по бархату кресел, выхватывал лишь клочья выцветшей пурпурной ткани. Казалось, это не кресла, а замершая, дремлющая толпа. А там, в конце, – сцена. Занавес, некогда великолепный, с уродливым бурым пятном протечки посередине, напоминал застывшую волну. Я стояла на последнем ряду, и мне вдруг страшно захотелось прочесть с этого места монолог. Любой. Чтобы звук моего голоса оживил эту спящую громаду.

Но я сдержалась. Вместо этого я прислушалась. И здание заговорило со мной на своём языке. Где-то далеко, в глубинах котельной, ударно застучали трубы – размеренно, как сердце исполина. С потолка упала капля воды в ведро – звонко, как удар камертона. А потом… потом я услышала шорох. Лёгкий, стремительный, где-то справа, на балконе.

Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, ударив горячей волной в виски. Я медленно, очень медленно повернула луч фонаря в ту сторону. На балконе, среди густых теней, ничего не было. Только ряды таких же тёмных кресел. Но шорох повторился. Теперь уже слева. Я резко развернулась. Свет метнулся, тени заплясали дикий, сумасшедший танец. Это была всего лишь игра теней от ветки старого тополя за окном, качающейся на ветру. Просто ветка…

Но разве может ветка шуршать так? Словно шёлковая юбка касается пола? Словно кто-то крадётся на цыпочках?

«Не геройствуйте», – вспомнился мне грубый голос Фёдора Игнатьевича. Я схватилась за связку ключей в кармане. Их холодный металл успокоил. Нет, это не геройство. Это… исследование. Научный подход к паранормальному.

Я двинулась дальше, к сцене. Поднялась по боковой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в пустоте. Занавес был рядом. Я протянула руку и коснулась грубой ткани. Она была холодной и пыльной. И в этот момент где-то прямо за ним, на самой сцене, раздался ТОТ САМЫЙ ЗВУК. Не шорох. А тихий, протяжный… вздох. Женский вздох, полный такой тоски и печали, что у меня по спине пробежали мурашки – не от страха, а от восторга.

Это был он! Голос самого места! Дух «Рассвета»!

Я отпрыгнула назад, прижав руку с фонарём к груди. Сердце колотилось, выбивая ритм танго. Я стояла в полной темноте, потому что выронила «Луч», и он, глухо стукнувшись о пол, погас. Но я не испугалась. Напротив. В кромешной тьме, в этом леденящем безмолвии, прорезанном лишь тиканьем старых часов где-то в далёкой каптёрке, я улыбнулась.

«Спасибо, что ответили», – прошептала я в темноту.

Моя первая ночь. Мой первый диалог с Домом. Фёдор Игнатьевич думал, что я здесь, чтобы сторожить гвозди. А я вышла на связь с Историей. Я была не просто сторожем. Я была медиумом. Приёмником.

С трудом найдя на ощупь фонарь, я постучала им по ладони. Он моргнул и загорелся снова. Свет теперь казался мне не просто лучом, а лучом прожектора, освещающего величайшую тайну.

Я закончила обход уже с совершенно другим чувством. Я не бродила по заброшенному зданию. Я знакомилась с соавтором своей будущей пьесы. Каждый скрип, каждый шорох был репликой в нашем ночном диалоге.

Когда в шестом часу утра в окна начал пробиваться сизый предрассветный свет, я сидела в каптёрке и вела записи не в унылом журнале, а в своём блокноте, на первой странице которого было выведено: «Наблюдения Хранителя. Ночь первая».

Под записью «03:15 – звук с балкона (шепот?)» я добавила: «Контакта пока нет. Но он ищет выход. И я его найду».

Я была ужасно уставшей, продрогшей и счастливой. Потому что нашла не работу. Нашла Сюжет. И это было гениальнее любой роли кентавра.

ГЛАВА 4. УТРЕННИЙ РАЗБОР

Синий, безжалостный свет зимнего утра врывался в грязные окна каптёрки, вытравляя всю ночную таинственность. Пыль на столе была просто пылью, скрип паркета – просто скрипом. А я была просто уставшей девушкой с кислым вкусом бессонницы во рту и тетрадкой бредовых записей в руках.

В семь ноль-ноль дверь распахнулась, впустив вместе с порывом ледяного воздуха Фёдора Игнатьевича. Он вошел не как человек, а как явление природы – низкое, давящее, предвещающее шторм. Его глаза, едва взглянув на меня, сузились.

– Всё нормально? – спросил он, не здороваясь, снимая шапку и вешая её на гвоздь с таким видом, будто пригвождал к стене чей-то приговор.

– О, Фёдор Игнатьевич! – воскликнула я, пытаясь вдохнуть в свой голос энергию первооткрывателя. – Ночью было невероятно! Здание… оно дышит! А на балконе…

– Журнал, – отрезал он, протягивая руку.

Я поспешно сунула ему унылую тетрадь, где за ночь вывела всего одну строчку: «22:00 – 07:00. Обходы по графику. Замечаний нет.» Про шёпот и вздохи писать не стала. Это было не для служебного пользования.

Он пробежал глазами, крякнул и бросил тетрадь обратно на стол.

– Ладно. Ключи. Идём.

– Куда? – удивилась я.

– На место происшествия, – произнёс он мрачно и вышел в коридор.

Сердце ёкнуло. Происшествие! Значит, я была права! Ночная активность, шорохи… что-то случилось! Я, захлёбываясь от предвкушения, поплелась за ним, едва переставляя ватные ноги.

Мы спустились в полуподвал, в длинное, сырое помещение, называемое «ремонтной кладовкой». Фёдор Игнатьевич щёлкнул выключателем. Лампочка Ильича, висящая на проводе, озарила печальную картину: груды старых обоев, ржавых батарей, несколько банок с засохшей краской. И явно нарушенный порядок в углу. От аккуратной стопки мешков с цементом осталось лишь воспоминание и рассыпанная по грязному полу серая дорожка.

– Один мешок, – сказал Фёдор Игнатьевич, словно следователь, констатирующий факт убийства. – Сорок килограмм. Новый. Для штукатурки фойе к юбилею (юбилей был, как выяснилось, пять лет назад). Пропал.

Я замерла, осмысливая масштаб события. Пропажа! Таинственная, ночная пропажа! Моя рука сама потянулась к подбородку, приняв «позу мыслителя».

– И… вы считаете, это бомжи? – осторожно спросила я.

– Кто же ещё? – он фыркнул, разглядывая грязный след, тянувшийся к запасному выходу. – Соседние старики дачу себе достраивают. Им и гвозди наши, и доски, и цемент в самый раз. Подогнали, наверное, тачку, пока ты тут по балконам с фонарём лазила.

Его слова были как ушат ледяной воды. Но я не сдавалась. Нет, это слишком просто! Слишком… бытово!

– Фёдор Игнатьевич, – заговорила я таинственно, понизив голос. – А вы не думали… Ночью здесь были звуки. Странные. Не такие, как от тачки. А… эфемерные. Как будто кто-то не материальный…

Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было красноречивее любой тирады. На нём читалось полное, почти физическое отвращение к полёту мысли как к явлению.

– Призраки, значит, цемент стащили? – спросил он с ледяной вежливостью. – На том свете ремонт объявили? Фундамент для чистилища, может, заливают?

Я покраснела.

– Ну, я не это имела в виду… Но если подумать, разве материальная пропажа не первый знак присутствия потусторонних сил? Они же могут двигать предметы! Полтергейсты!

Фёдор Игнатьевич вздохнул так, что, казалось, выдохнул всю свою душу, и она испарилась в холодном воздухе подвала.

– Вот что, девица, – сказал он, уже без злобы, с какой-то бесконечной усталостью. – Пишите в журнал: «За ночь с … на … похищен один мешок цемента. Причина – недостаточная бдительность ночного сторожа». А про полтергейстов напишите себе в личный дневник. Для истории.

Он развернулся и пошёл прочь, тяжёлые сапоги гулко стучали по бетону.

– А что теперь делать? – крикнула я ему вдогонку.

– Что делать? – он обернулся на полпути. – Смотреть в оба. Крепче. И не выдумывать. Реальность, – он ткнул пальцем в грязный пол, – она всегда прозаичнее.

Я осталась одна в кладовке, глядя на серый след. Разочарование сосало под ложечкой. Он был неправ. Не мог он быть прав! Моя ночная интуиция не могла меня обмануть. Да, старики с тачкой… это логично. Слишком логично. А в настоящей детективной истории, в готической драме, логика всегда лишь верхний, примитивный слой.

Я присела на корточки и внимательно, уже не как сторож, а как исследователь аномалий, осмотрела след. Да, это была твёрдая, грубая полоса. Но по краям… по краям я заметила несколько странных, почти невидимых в пыли вмятин. Не от колёс. Скорее… как от остроносых ботинок. Или от трости с тонким наконечником.

Моё сердце вновь забилось. Маленькая, но важная деталь! Несостыковка! Фёдор Игнатьевич её не заметил, потому что не искал ничего, кроме банального воровства. А я искала Истину.

Я достала блокнот и быстро зарисовала расположение вмятин. Потом аккуратно стёрла след ногой. Пусть это пока останется моей тайной. Моей уликой.

«Реальность прозаичнее», – проворчала я, поднимаясь по лестнице навстречу холодному утру. Может быть. Но я-то актриса. И моя реальность – это сцена. А на сцене пропажа мешка цемента никогда не бывает просто пропажей. Это – Первое Действие. Завязка.

И я уже видела, как опускается занавес этого действия, оставляя в воздухе один-единственный вопрос: если это были старики, то зачем им понадобилось ходить на цыпочках?

ГЛАВА 5. ЗНАКОМСТВО С ГАЛИНОЙ ПЕТРОВНОЙ

От разочаровывающей прозы утреннего разбора меня спас запах. Не призрачный аромат увядших цветов, а совершенно земной, властный и манящий запах крепкого чая и чёрного хлеба. Он вился из-под двери с табличкой «Обслуживающий персонал», которая находилась аккурат между туалетом и котельной.

Я, как зомби, поплёлась на этот запах. За дверью оказалась крошечная комнатка, совмещавшая в себе функции подсобки, раздевалки и чайной. Там, за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими розами, сидела полная женщина в синем халате и платке. Перед ней дымилась кружка, а на блюдце горой лежали сухари. Это была Галина Петровна, уборщица.

– Заходи, родная, не стесняйся, – сказала она, не глядя, будто ждала меня. Голос у неё был густой, тёплый, как этот чай. – С ночной сдачи? Видок у тебя, как у того приведения, про которое вон старики в подъезде болтают.

Я авансом простила ей сравнение с призраком и рухнула на табурет напротив.

– Галина Петровна? Я Поля, новый ночной сторож.

– Знаю я, знаю, – она отхлебнула чаю и прищурилась. – Фёдор Игнатьич уже по всему зданию протрубил, что у нас теперь своя экстрасенс появилась. Цемент призраки увели, говоришь?

Я покраснела, но внутренне обрадовалась. Хоть кто-то отнёсся к моей теории не как к клиническому идиотизму!

– Я не утверждаю категорично, – сказала я, принимая из её рук стакан с чаем (горячий, сладкий, живительный). – Но ночью здесь действительно… неспокойно. Звуки. Шёпот на балконе.

Галина Петровна кивнула так мудро и многозначительно, будто я только что поведала ей великую тайну мироздания.

– На балконе, говоришь? Ну, конечно. Там она и есть.

Моё сердце замерло.

– Кто… она?

Уборщица обвела взглядом комнату, хотя кроме нас и фикуса с пыльными листьями тут никого не было, и наклонилась ко мне через стол.

– Алиса Витальевна. Воронцова. Актриса. Играла тут в шестидесятых. Красота – загляденье! Голос – как серебряный колокольчик. Все мужики за ней с повинной головой ходили.

Она говорила шёпотом, и в её глазах вспыхивали огоньки того самого азарта, с которым рассказывают самые сочные сплетни.

– И что… с ней случилось? – спросила я, замирая.

– А никто толком не знает, – смачно ответила Галина Петровна, отламывая кусок сухаря. – Погибла. Трагически. Тут, в «Рассвете». Говорят, вечером спектакль был, «Бесприданница», а утром… нашли. На том самом балконе.

У меня перехватило дыхание. Это было гениально! Это было совершеннее любой придуманной мной истории!

– Несчастный случай? – прошептала я.

Галина Петровна сделала многозначительную паузу, дав информации набрать вес.

– Кто его знает. Официально – да. Упала, ударилась. Но… – она снова оглянулась, хотя фикус явно не представлял угрозы, – но поговаривали, что несчастная любовь. Или зависть. Места ей, молодой, не давали. Тёмная история. Очень тёмная.

Она отпила чаю, удовлетворённая произведённым эффектом. Я сидела, вцепившись в стакан, и в голове у меня уже выстраивался целый фильм. Чёрно-белый. Камера медленно едет по пустому балкону, останавливается на бархате перил… Тень, крик, тишина.

– И… её дух до сих пор здесь? – выдавила я.

– А куда ему деваться-то? – философски заметила Галина Петровна. – Не упокоен. Правды не знает. Вот и бродит. Особенно на балконе. По ночам. Жалобно так… шепчет иногда. Монолог свой, из «Бесприданницы». Я сама не слышала, конечно, – она быстро добавила, заметив мой горящий взгляд, – но бабка Марфа, что раньше полы мыла, клялась, что слышала. Перед самой пенсией. У неё потом давление скакало.

Это было уже слишком. Это было подарком судьбы. Не просто «странные звуки». А конкретный призрак конкретной трагической актрисы! Моя роль из ночного сторожа мгновенно эволюционировала в роль исследователя паранормального и, возможно, избавителя от проклятия!

– Галина Петровна, а где можно про неё узнать подробнее? Может, фотографии есть? – засыпала я её вопросами.

– В музее городском, наверное, пылится что-то. Да кому оно сейчас надо-то? – она махнула рукой. – Все забыли. Только стены помнят. Да мы, старики.

Она взглянула на меня с внезапной жалостью.

– Ты, девонька, только умом не тронься тут. Одной ночевать-то страшновато, я понимаю. Воображение разыграется. Лучше радио включи, «Вести FM». Новости послушай. Оно и не так жутко будет.

Но её предостережение пролетело мимо моих ушей. Я уже не слышала ничего, кроме зова истории. Алиса Воронцова. Неупокоенный дух. Балкон. Всё сошлось идеально, как детали пазла.

– Спасибо вам, Галина Петровна, – сказала я искренне, вставая. – Вы не представляете, как это… важно.

– Важно-неважно, – пробурчала она, уже моя кружку. – Ты смотри, чайник не обесточь, уходя. И пол в фойе я сегодня мыла, не разлей ведро.

Я вышла из комнаты, но мир вокруг уже преобразился. Коридор «Рассвета» был теперь не просто коридором. Это были кулисы трагедии. Каждая тень хранила память. Каждый скрип мог быть её шагом. Я подняла глаза в сторону зрительного зала, к тёмному прямоугольнику входа на балкон.

Теперь у моих ночных звуков было имя. Алиса.

И я была твёрдо намерена с ней познакомиться поближе. Не для того, чтобы пугаться. А для того, чтобы помочь. Или, на худой конец, заполучить беспрецедентный материал для будущего моноспектакля «Диалог с призраком». Это же был бы фурор!