Полли в роли охотницы за привидениями

Следующая ночь не могла наступить достаточно быстро.

ГЛАВА 6. ЗВУКИ С БАЛКОНА

Вторая ночь была иной. Теперь я не просто сторож, а человек, посвящённый в тайну. Я знала, кого слушать. Моё ухо было настроено не на скрип половиц, а на шёпот души, застрявшей между мирами.

Первые часы прошли в напряжённом ожидании. Я делала обходы с неестественной торжественностью, задерживаясь у входа на балкон, узкой чёрной дверцы в стене зрительного зала. Она была заперта на маленький висячий замочек, который я, следуя инструкции, не открывала. «Там голуби», – сказал Фёдор Игнатьевич. Я же знала истинную причину. Там – она.

Я принесла с собой книгу – не Станиславского, а томик Островского, найденный на пыльной полке в кабинете завхоза. «Бесприданница». Я держала её наготове, как пароль.

Полночь. Тишина была густой и напряжённой, как струна перед щипком. Я сидела в каптёрке, пожирая сухари, оставленные Галиной Петровной, и вслушивалась. Трубы отстукивали свою монотонную песню. Капля в ведро – раз, два, три… И тут.

Не шорох. Не скрип. Это было похоже на долгий, печальный выдох. Он шёл откуда-то сверху, справа. Сразу с нескольких точек, будто эхо гуляло по пустому чердаку. Я замерла, перестав жевать. Выдох повторился. Теперь он был протяжнее, с лёгким вибрирующим звуком на конце, почти стоном.

«Сквозняк», – сказал бы Фёдор Игнатьевич. «Вентиляция», – зевнул бы Серёга. Но я-то знала истину. Это был вздох тоски. Тоски по сцене, по свету рампы, по несбывшемуся.

Я взяла фонарь и, стараясь дышать как можно тише, вышла в зрительный зал. Луч света, дрожа, пополз вверх, к барьеру балкона. Там было пусто и темно. Я стояла внизу, как зритель в пустом зале, а наверху, в царстве теней, происходило своё действо.

И тогда я услышала голос.

Нет, не слова. Пока не слова. Это был шёпот. Неразборчивый, шелестящий, как страницы старой книги, которые листает невидимая рука. Он исходил чётко с балкона. Не слева, не справа – по центру. Там, где должно быть лучшее место. Шёпот нарастал, превращался в тихое бормотание, в котором я отчаянно пыталась уловить знакомые интонации, ритм…

И я поймала. Обрывок. Два слога, вынесенных чуть громче других: «…не-на…»

Сердце заколотилось как сумасшедшее. «Не-на»? «Не могу»? «Не надо»? «Не надейся»? Мой мозг, опьянённый адреналином и томиком Островского, выдал мгновенную расшифровку. Это же из монолога Ларисы! «Не надо, не надо… обещаний…»

Это было оно. Неопровержимое доказательство. Призрак не просто вздыхал. Он повторял свою последнюю роль.

Я не помнила, как оказалась у самой сцены, в нескольких шагах от чёрной дверцы на балкон. Лоб был влажным, рука, держащая фонарь, дрожала.

– Алиса? – прошептала я в ледяную темноту зала. Голос сорвался, звучал жалко и глупо.

Шёпот прекратился. Воцарилась мёртвая, давящая тишина. Даже трубы затихли, будто прислушиваясь. Я боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот хрупкий, только что установившийся контакт.

И тогда ответ пришёл. Но не в виде звука. Сверху, с самого края балкона, медленно, грациозно, как осенний лист, спустилась и закружилась в луче моего фонаря тончайшая серебристая нить паутины. Она опустилась прямо перед моим лицом, колеблясь от моего дыхания, и повисла, сверкая призрачным блеском.

Я отшатнулась. Рациональный ум кричал: «Паук! Старая паутина! Сквозняк!» Но всё остальное во мне – актриса, мечтательница, охотница за тайнами – видело другое. Это был знак. Эфемерная, почти невесомая нить связи. Привет с того света. Ответ на моё обращение.

– Я понимаю, – выдохнула я, глядя на трепещущую нить. – Ты не одна. Я здесь. Я услышала.

Больше в эту ночь ничего не произошло. Шёпот не возобновлялся. Но для меня его уже и не требовалось. Контакт был установлен. У меня теперь была не просто теория. У меня был свидетель. Вернее, свидетельница.

Вернувшись в каптёрку под утро, я сделала в блокноте новую запись. Не в журнале для Фёдора Игнатьевича. В своём, секретном.

«Ночь вторая. 00:47. Балкон. Шёпот. Удалось идентифицировать фрагмент – «…не-на…», предположительно из монолога Ларисы («Не надо обещаний»). Это подтверждает личность сущности (А.В. Воронцова). В 01:15 – визуальный контакт (опосредованный): нить паутины, спущенная с балкона. Интерпретирую как знак внимания, возможно, ответ на моё обращение. Сущность идёт на контакт. Необходимо подготовить более эффективный метод коммуникации.»

Я откинулась на стуле, закрыла глаза. Усталость валила с ног, но внутри пело ликование. Фёдор Игнатьевич со своим цементом, Серёга со своими чебуреками… Они жили в плоском, скучном мире. А я прорвалась за кулисы реальности. Я говорила с призраком. Вернее, начинала диалог.

И пока город за окном просыпался к очередному серому дню, я уже строила планы. Как развить этот контакт? Как задать вопросы? Блюдечко? Доска? Нужно посоветоваться с Галиной Петровной. Она в этих материях, должно быть, разбирается.

Я уснула прямо за столом, положив голову на раскрытый томик «Бесприданницы». Мне снился балкон, полный незримых зрителей, и одинокий голос, читающий про несчастную любовь. Это был самый прекрасный сон за последние годы.

ГЛАВА 7. ВИЗИТ СЕРЁГИ

Следующий день я встречала в состоянии приятной внутренней взвинченности. Мир обыденности – пыльные автобусы, очередь в «Пятёрочке», промозглый ветер с промзоны – казался теперь лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась настоящая, полная тайны жизнь. Моя жизнь.

Я пыталась поделиться своим открытием с Валентиной Степановной, забежав за пельменями.

– Бабуль, представляешь, там дух актрисы! Шепчет! – выпалила я, едва переступив порог.

Она посмотрела на меня поверх очков, медленно помешивая ложкой в кастрюле.

– Это который цемент уволок? Хорош дух. Хозяйственный. На том свете, видать, ремонт.

Больше я не пыталась. Проклятие непонимания – обычный удел гениев и провидцев.

Вечером, перед сменой, я нарядилась. Не в телогрейку, а в свой самый драматичный чёрный свитер с высоким воротником, который делал меня похожей на юного готического поэта, слегка обветренного на подмосковных сквозняках. Сегодняшняя ночь была не просто работой. Это была встреча.

И встреча не заставила себя ждать. Только я разожгла в каптёрке маленькую, трещащую электроплитку, чтобы вскипятить чайник, как в дверь постучали. Не так, как стучит Фёдор Игнатьевич (удар грома), а робко, но настойчиво.

Сердце ёкнуло. Неужели она? Материализовалась?

– Войдите, – сказала я голосом, сорвавшимся на шепот, и поправила воротник.

Дверь открылась, и в проёме возник Серёга. В своей неизменной полицейской куртке, с уставшим, но тёплым лицом. В руке он держал бумажный пакет, от которого вкусно пахло жареным тестом.

– Привет, Поля. Проходил мимо, – сказал он просто и вошёл, будто так и было заведено последние лет десять.

Моё возвышенное настроение слегка обмякло, как воздушный шарик, но не лопнуло. Серёга был частью того другого, плоского мира, но он был свой. И пирожки он приносил всегда вовремя.

– О, Серёг! – воскликнула я, принимая пакет. Запах чебурека на мгновение перебил запах тайны. – Ты как раз к моему первому акту!

Он сел на табурет, заняв почти всё свободное пространство каптёрки, и огляделся. Его взгляд, привычный выискивать нарушение, скользнул по моему блокноту, раскрытому на странице с зарисовкой балкона и надписью «Алиса (?)», по томику Островского, по электроплитке, включенной в тройник через три удлинителя (нарушение правил пожарной безопасности).

– Охраняешь? – спросил он, снимая шапку и проводя рукой по коротко стриженым волосам.

– Не просто охраняю, – таинственно ответила я, откусывая чебурек. Горячий жир обжёг губу, но я сделала вид, что не замечаю, сохраняя многозначительное выражение. – Здесь, Серёг, творятся тёмные дела. Дела, уходящие корнями в прошлое.

Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его карих глазах читалась знакомая смесь терпения, усталости и лёгкой тревоги.

– Мешок цемента, значит, тоже в прошлое ушёл? – уточнил он практично.

– Цемент – это лишь верхушка айсберга! – парировала я, махнув рукой. – Это знак. Сигнал. Как первая нота в симфонии ужаса.

– Понятно, – сказал Серёга. Он никогда не спорил. Он принимал информацию к сведению, как принимал рапорты о разбитых фонарях или гуляющих без поводка собаках. – А конкретнее?

Я колебался секунду. Сказать ему про Алису? Он же практик. Материалист. Он начнёт говорить про сквозняк и голубей. Но мне вдруг страшно захотелось, чтобы хоть кто-то из его мира признал мою правду.

– Здесь… обитает сущность, – выдохнула я, понизив голос. – Дух актрисы. Трагически погибшей. Она не упокоена. И она… говорит со мной.

Я ждала смеха, скептической усмешки, отеческого похлопывания по плечу. Но Серёга просто внимательно смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул к потолку, к старой трещине, пересекавшей угол, и обратно ко мне.

– И что она говорит, твоя… сущность? – спросил он нейтрально.

– Пока шепчет. Отрывки. Из классики. Но я чувствую – она хочет большего. Контакта. Она ищет помощи, – я проникновенно посмотрела на него. – Это же чистый водевиль! Только трагический!

Серёга вздохнул. Это был не раздражённый вздох Фёдора Игнатьевича, а какой-то очень глубокий, изношенный.

– Поля, – сказал он мягко. – Ты тут одна ночами. Старое здание. Скрипит всё, гудит. Бабка тебе наболтала, а ты впечатлительная. Лучше скажи – трубы текут? Плитка в туалете не отвалилась? Окна целы?

Он думал о её безопасности. Всегда думал о её безопасности, а не о тайнах мироздания. Это было трогательно и в высшей степени раздражающе.

– Всё цело! – с вызовом ответила я. – И это не бабкины сказки! Я сама слышала!

– Хорошо, слышала, – покорно согласился он. – Только… если что – не геройствуй, ладно? Не надо с призраками в рукопашную. Позвони. Мне. Даже если… послышится что. Окей?

В его голосе прозвучала такая незащищённая, глупая забота, что мне на миг стало стыдно за свой пафос. Но только на миг.

– Тёмные дела, Серёг, – повторила я загадочно, откусывая ещё кусок чебурека. – Не для участковых.

Он снова кивнул, поняв, что дискуссия закрыта. Потянулся за шапкой.

– Ладно. Я пойду. Будь осторожней. И… плитку эту выключай, когда докипятишь, а то спалить можешь не только чайник.

– Спасибо за еду, – сказала я уже обычным голосом.

– Не за что, – он уже был в дверях, но обернулся. – Поля… балкон там у вас, говорят, аварийный. Не лазай, а?

Дверь закрылась. Я осталась одна, доедая чебурек. Его визит внес диссонанс. Он принёс с собой запах улицы, простые заботы и этот невыносимо тёплый, практичный взгляд, который видел во мне не исследователя потустороннего, а вечно замерзающую, вечно голодную и вечно влипающую в истории Полю.

Я отряхнула крошки с чёрного свитера. Нет. Он не понимал. Не мог понять. Его мир был слишком тесен для таких открытий.

Но что-то в его последних словах засело в мозгу. «Балкон аварийный». И его взгляд, когда он это говорил… не просто забота. Была в нём тень чего-то ещё. Опасения? Неужели он, в своей полицейской простоте, тоже чувствовал, что с балконом что-то не так? Не мистически, а по-мужски, по-рабочему?

Я отбросила мысль. Нет, конечно. Он просто перестраховывался. Как всегда.

Допив чай, я бросила взгляд на чёрную дверцу в зале, едва видную из приоткрытой двери каптёрки. Там, наверху, ждала меня не упокоенная душа. А здесь, в мире живых, обо мне беспокоился участковый Ковальчук. Было даже немного приятно. Как в хорошем спектакле – трагическая героиня и её верный, но непонятливый оруженосец.

Теперь можно было выходить на сцену. Второй акт начинался.

ГЛАВА 8. ИССЛЕДОВАНИЕ

Следующий день был посвящён научному поиску. Интуиция и шёпоты духов – это, конечно, хорошо, но настоящему детективу нужны факты. Как Шерлоку Холмсу. Или, на худой конец, как мисс Марпл. Только у меня не было ни трубки, ни вязания, ни даже доступа в интернет – на моём древнем телефоне закончились деньги, а халявный вай-фай в «Пятёрочке» ловился только у входа, и то если стоять под вытяжкой от шаурмичной.

Поэтому мой путь лежал туда, где хранились знания в их аналоговой, вечной форме. В районную библиотеку имени какого-то космонавта, чьё имя всегда стиралось с вывески.

Библиотека пахла тем же, чем и ДК – пылью, бумагой и тихим отчаянием. За столом сидела женщина с вечно поднятой бровью и выражением лица, говорящим: «Я знаю, что вы ничего не знаете, и это меня печалит». Я подошла к ней с видом учёного, на пороге великого открытия.

– Здравствуйте. Мне нужны материалы по истории местной культуры. В частности, о Дворце культуры «Рассвет». И об актрисе Алисе Воронцовой.

Библиотекарь (табличка гласила «З.И. Моргунова») медленно подняла на меня глаза. Её взгляд оценил мой драматичный чёрный свитер, мои горящие глаза и, видимо, счёл это недостаточным основанием для нарушения покоя архивов.

– Читательский? – спросила она односложно.

– У меня… он просрочен, – призналась я. – Но это для исследования! Очень важного!

Она вздохнула так, будто я попросила поднять Титаник.

– Местная краеведческая папка – в зале, у окна. Подшивки газет «Луч» за 60-70-е – в хранилище. Доступ по записи. Во вторник. С четырёх до пяти.

– Но сегодня же четверг! – чуть не взвыла я.

– Значит, в следующий вторник, – невозмутимо ответила З.И. Моргунова и уткнулась в свой компьютер, на экране которого застыл пасьянс «Косынка».

Я пошла к окну, где на подоконнике действительно лежала потрёпанная папка с надписью «Наш край». Внутри были аккуратно подшитые вырезки: открытие детской площадки (1982), победа местного хора в областном смотре (1978), статья о передовом сталеваре (1965). Всё было прозаично, скучно и не имело ни малейшего отношения к трагедии.

Отчаяние начало подступать. Может, Галина Петровна всё выдумала? Нет, не могла! Я сама слышала! Вдруг мои глаза упали на жёлтую, полуистлевшую страничку, выпавшую из общей подшивки. Это была газетная полоса. «Луч», май 1968 года.

И там, в нижнем углу, в разделе «Происшествия», я увидела это. Небольшую заметку, всего в несколько строчек.

«Трагический инцидент.

Накануне в одном из учреждений культуры нашего района произошёл несчастный случай. При невыясненных обстоятельствах получила смертельную травму актриса местного коллектива А. В. Следственные органы проводят проверку. Подробности выясняются.»

Вот и всё. Ни имени полностью, ни названия учреждения, ни деталей. Но для меня это был ярчайший прожектор, выхватывающий истину из тьмы времени. Актриса. А. В. (Алиса Воронцова!). Несчастный случай. При невыясненных обстоятельствах!

Я вытащила блокнот и начала быстро, дрожащей от возбуждения рукой, конспектировать:

Май 1968. Газета «Луч». Скупое сообщение. Факт смерти подтверждён. Официальная версия – «несчастный случай». Ключевая фраза: «при невыясненных обстоятельствах». ВНИМАНИЕ: Следственные органы ПРОВОДИЛИ проверку. Значит, были сомнения! Возможно, дело ЗАКРЫЛИ, не доведя до конца. Причины? Чьё-то влияние? Заговор молчания?

Я перечитала заметку ещё раз. «Получила смертельную травму». Как это по-канцелярски, как бесчувственно! За этими словами скрывалось падение с высоты. С балкона. Балкона, с которого до сих пор доносятся шёпоты.

Мне нужно было больше. Я подошла к стойке с новой решимостью.

– Зоя Ивановна! – сказала я, прочитав имя на табличке. – Вот эта заметка! Мне срочно нужны следующие номера «Луча» за май и июнь 1968! Была ли продолжение? Судебная хроника?

Зоя Ивановна оторвалась от косынки с таким видом, будто я потребовала у неё пергаментные свитки из гробницы Тутанхамона.

– Подшивка за тот год неполная. Июньских номеров нет. Утрачены.

– Утрачены? – прошептала я. Моё воображение уже рисовало мрачные картины: кто-то специально изъял их, чтобы скрыть правду!

– Сгнили в подвале, когда трубу прорвало, – безжалостно прояснила библиотекарь. – Бывает. Что-то ещё?

Я покачала головой, прижимая к груди блокнот с бесценной записью. Мне было достаточно. Эта крошечная, выцветшая заметка была не документом. Она была уликой. Первым официальным признанием того, что что-то было не так.

Я вышла из библиотеки на промозглый ветер, но мне было жарко. В голове выстраивалась логическая цепочка, прекрасная в своей ясности:

1. Талантливая актриса Алиса Воронцова погибла в ДК «Рассвет» при загадочных обстоятельствах (факт, подтверждённый прессой!).

2. Расследование, возможно, было замято (иначе зачем скрывать подробности? Зачем «утрачивать» газеты?).

3. Её дух не обрёл покой и до сих пор бродит по месту своей гибели (личный опыт, подтверждённый акустически и визуально).

4. Недавние мелкие кражи (цемент) – могут быть либо знаками, либо… попыткой кого-то живого воспользоваться дурной славой места для прикрытия своих дел? Нет, слишком сложно. Версия с призраком элегантнее.

Я почти бежала домой, обдумывая следующий шаг. Заметка была важна, но этого мало. Нужны живые свидетели. Люди, которые помнили. Кто-то, кто мог пролить свет на «невыясненные обстоятельства».

И тут я вспомнила про Галину Петровну. Она говорила: «Все забыли. Только стены помнят. Да мы, старики.» Значит, другие старики тоже могут что-то знать. Нужно искать их. Расспрашивать. Но как? Стучать в квартиры с вопросом: «Здравствуйте, не расскажете ли вы про убийство актрисы в 68-м?»

Меня осенило. Паб! «Английский Слон»! Там всегда сидят местные мужики в возрасте. И среди них мог быть кто-то, кто помнит. Да и Тимофей, бармен, он наверняка что-то слышал. Он же всё слышит.

План действий был готов. Вечером, после сна, я направлюсь в «Слона». Не как Полли, ночной сторож, а как Полли, частный детектив, ищущий нити, ведущие в прошлое. Я чувствовала, как сюжет набирает обороты. Из тихого готического ужаса он начинал превращаться в остросюжетное расследование. И я была в его центре.

Эта маленькая, скупая заметка стала для меня не просто клочком бумаги. Она была пропуском в мир большой тайны. И я была намерена этим пропуском воспользоваться по полной программе.

ГЛАВА 9. РАЗГОВОР С БАРМЕНОМ ТИМОФЕЕМ

«Английский Слон» был оазисом искусственной, но тёплой реальности. Здесь пахло не пылью и тайной, а пивом, чипсами и влажной тряпкой. Название было самым ироничным в районе: внутри не было ничего английского, кроме выцветшей фотографии Биг-Бена над стойкой, да и слон если и был, то только в виде потёртой игрушки на полке с дешёвым виски. Но здесь собиралась своего рода агора, местный форум, где за столиками сидели мужики, чьи лица были картами местности со всеми её ямами и ухабами.

Я вошла с видом заговорщика, окинула взглядом полумрак. Сразу заметила знакомые спины, согнутые над кружками, но мне нужен был не просто свидетель. Мне нужен был оракул. Тимофей.

Он стоял за стойкой, вытирая бокал. Высокий, худой, с лицом, которое, казалось, было вырезано из очень старого, молчаливого дерева. Он никогда не говорил лишнего, но когда смотрел на тебя своими спокойными, тёмными глазами, возникало чувство, что он не просто слушает, а переводит твои слова на какой-то другой, более понятный ему язык.

– Тимофей, – сказала я, подсаживаясь к стойке на высокий табурет. – Мне нужен твой совет. Как философа.

Он кивнул, не переставая вытирать бокал, и поставил передо мной стакан с водой. Бесплатно. Это был его высший знак внимания.

– Я веду расследование, – начала я, понизив голос, хотя грохот из колонок и гомон вокруг заглушили бы и крик. – Историческое. О ДК «Рассвет». Об одной трагедии.

Тимофей поставил бокал на полку и медленно скрестил руки на груди. Его взгляд был направлен на меня, но казалось, что он смотрит сквозь, на что-то, стоящее за моей спиной. Возможно, на того самого выцветшего слона.

– Слушаю, – произнёс он. Это было не слово, а разрешение продолжить.

Я выложила ему всё. Не шепот духов и не паутину, а факты. Статью из «Луча». «Невыясненные обстоятельства». Исчезновение последующих номеров. Легенду об Алисе Воронцовой. Я говорила страстно, проводя параллели с классическими сюжетами о нераскрытых преступлениях и неприкаянных душах. Голос мой то взлетал драматически, то переходил на конспирологический шёпот.

Тимофей слушал. Не перебивал. Не морщился. Не улыбался. Он просто слушал, как слушают шум дождя за окном. Когда я закончила, выдохнув и сделав глоток воды, в воздухе повисла пауза. Её нарушил только крик пьяного сантехника дяди Васи у дальнего столика: «Да она тебя никогда не любила!»

– И что ты собираешься делать? – спросил Тимофей. Его голос был низким, ровным, без единой ноты осуждения или одобрения.

– Установить контакт! – выпалила я. – Узнать правду. Помочь ей обрести покой. Это же… это долг! Долг перед искусством, перед памятью!

– Контакт, – повторил он задумчиво. – С тем, что, возможно, просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Я откинулась, поражённая. Это была точка зрения, которая мне в голову не приходила. Призрак как интроверт? Неупокоенная душа, которой надоело, что её беспокоят?

– Но она же шепчет! – возразила я. – Она ищет общения!

– Или это здание шепчет, – сказал Тимофей. – Дерево, кирпич, трубы. Они старые. У них есть своя память. Свои звуки. Не всегда нужно искать в них чужую душу. Иногда достаточно признать, что у места есть свой голос.

Его слова были как струя холодной воды. Они не отрицали мои ощущения, но предлагали иную, скучную, архитектурную интерпретацию. Мне это не нравилось.

– Ты не веришь в призраков? – спросила я почти с вызовом.

Тимофей наконец оторвал взгляд от пространства за моей спиной и посмотрел прямо на меня. В его глазах я прочитала не веру или неверие, а что-то вроде глубокой, древней усталости от всех человеческих категорий.

– Я верю, что прошлое оставляет следы, – сказал он. – И что мы часто видим в этих следах то, что хотим увидеть. Особенно если нам одиноко. Или скучно.

Он повернулся, взял с полки за стойкой книгу. Небольшую, в тёмно-синей обложке, без яркой надписи. Протёр её от пыли рукавом и положил на стойку передо мной. «Миф и реальность. Структуралистский подход к архетипам». Автора я не разглядела.

– Почитай, – сказал он просто. – Может, поможет отделить одно от другого.

Я взяла книгу. Она была тяжёлой, несмотря на небольшой формат. Я не была уверена, что смогу её одолеть – слова в аннотации были длиннее, чем некоторые мои монологи. Но сам жест… Это был жест не бармена, а жреца, передающего священный текст. Я прижала книгу к груди, ощутив шершавость обложки.

– Спасибо, – сказала я искренне. – Я… изучу.

Он кивнул и, словно считая разговор исчерпанным, принялся разливать пиво в три заказанные кружки. Я сидела, перелистывая тяжёлые страницы, усеянные мелким шрифтом и сложными схемами. Ничего не понимала. Но это и не было важно. Важен был символ. Тимофей не отмахнулся. Он дал инструмент. Правда, инструмент напоминал скорее логарифмическую линейку, а у меня в руках была детская лопатка, но намерение-то было!

Я спрыгнула с табурета, сунув книгу в сумку рядом с томиком Островского.

– Я найду правду, Тимофей, – заявила я. – И тогда… тогда я, наверное, куплю у тебя кофе. Настоящий.

Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была улыбка. А может, просто нервный тик от вечной работы в шуме и табачном дыме.

– Удачи, Полли, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за тёплую, печальную нотку.

Я вышла из «Слона» с чувством выполненного долга. Философ выслушал. Философ дал благословение в виде непонятной книги. Теперь я была не просто одержимой девушкой с фонариком. Я была вооружена знанием. Пусть даже это знание я была не в состоянии расшифровать.

Шагая по темнеющим улицам к «Рассвету», я уже планировала следующий шаг. Книга книгой, но для прямого контакта нужны более действенные методы. Нужно поговорить с Галиной Петровной о практической стороне общения с потусторонним. О блюдечках, о свечах, о… сеансах.

Тимофей говорил о следах и голосах здания. Но я-то знала лучше. Я слышала не голос кирпича. Я слышала монолог. А монолог всегда обращён к кому-то.

И сейчас, в сумке у меня лежали сразу два текста: драма Островского и трактат о мифах. Ирония ситуации меня не смущала. В конце концов, каждая хорошая детективная история – это тоже миф. А я была на пути к тому, чтобы стать его главной героиней.

Или, как минимум, самым активным участником.

ГЛАВА 10. ПОПЫТКА РАЦИОНАЛИЗАЦИИ

Встреча с Тимофеем оставила во рту лёгкий привкус мудрости, горьковатый, как тот кофе, который он никогда не готовил. Книга «Миф и реальность» лежала в моей сумке мёртвым, умным грузом. Я на всякий случай поставила её на полку в каптёрке рядом со Станиславским – для баланса. Пусть интеллектуальные энергии противоборствуют.