Чужое право на будущее. Книга 1

Майя сорвалась с места и врезалась в отца так, что он отступил на полшага, обхватила его обеими руками и заговорила быстро, сбивчиво, сквозь смех и слёзы. Она успела назвать его идиотом, признаться, что каждый день проверяла сводки, ударить кулаком в плечо и снова вцепиться в него так, будто уже однажды похоронила и теперь боялась отпустить даже на вдох.

Орион поднял руки на долю секунды позже — ровно настолько, чтобы никто не заметил. Кроме меня, конечно. Я профессионально испорчена.

Его ладонь легла Майе на спину аккуратно и правильно, с той самой защитной тяжестью, которая должна была выглядеть естественно. Он наклонился, коснулся губами её волос и тихо произнёс:

— Майя. Я дома.

Вот здесь меня и дёрнуло.

Майя, не Май.

В старых обращениях перед стартом он почти всегда сокращал её имя: «Май, не смотри так», «Май, я вернусь», «Май, ты взрослая, но не настолько, чтобы командовать отцом». Полное имя ничего не доказывало. Вообще ничего. Человек после дальнего маршрута имеет право забыть домашнюю привычку, устать, держаться за контроль, когда дочь рыдает у него на груди под сотней камер.

Я повторила это себе дважды.

Почему-то стало только хуже.

— Реакция капитана на дочь не соответствует архивному эмоциональному профилю, — сказала Аэлис.

— Он живой человек, а не учебный манекен. Люди имеют право реагировать криво.

— Вы редко защищаете людей с такой настойчивостью.

— Сегодня праздник. Не порть мне настроение.

— У вас его нет.

— Вот именно. Береги редкие остатки.

Я хотела отвернуться, но взгляд сам зацепился за лицо Ориона. Он не закрыл глаза. Майя плакала у него на груди, пальцы судорожно сжимали ткань формы, а он смотрел поверх её плеча в сторону камер — спокойно, внимательно, почти оценивающе. Словно проверял, как сцена выглядит со стороны.

По спине прошёл холод.

Нолан наклонился ближе.

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо как у человека, который нашёл в супе болт.

— Если бы только болт.

Майя наконец отстранилась от отца. Щёки мокрые, губы дрожат, глаза красные. Она пыталась одновременно улыбаться и плакать, а потом вдруг заметила меня.

— Вы Лиана Арден?

Я шагнула ближе.

— Частично. Если жаловаться — полностью.

Майя вытерла щёку тыльной стороной ладони и кивнула на Ориона.

— Это вы писали ИИ?

— Кайроса? Большую часть.

— Он вернул моего отца.

Она сказала это так, будто от ответа зависело, удержится ли мир. И я, дура, почти почувствовала ответственность.

— Он должен был.

Майя кивнула серьёзно, будто это была не фраза, а договор.

Орион всё это время смотрел на меня. В его взгляде было что-то слишком тихое — не благодарность, не радость и вообще не то, чему я пока могла подобрать название.

Пресс-зона встретила экипаж мягким светом, красивыми вопросами и лицами людей, которые заранее знали, какие ответы им нужны.

— Что вы почувствовали, когда увидели сигнал «Геликса-7»?

— Каково это — стать первыми людьми, вернувшимися из района Kepler-452?

— Можно ли сказать, что человечество окончательно вышло за пределы страха?

Последний вопрос меня почти добил. Человечество никогда не выходило за пределы страха. Оно просто научилось строить вокруг паники сцены, включать свет, ставить микрофоны и продавать это как величие.

Орион отвечал спокойно. Сара улыбалась устало. Элиан стоял чуть позади, руки за спиной, лицо ровное. Лис Керн кивал там, где требовалось. Мара Сен смотрела на журналистов так, будто пыталась понять, это разумная форма жизни или декоративный шум.

Я стояла у бокового пульта и проверяла первичные данные. Точнее, делала вид, что проверяю. На деле слушала каждую фразу и ненавидела себя за это.

Потом один из журналистов поднял руку. Не из первых рядов, где сидели глянцевые лица крупных каналов, а сбоку — в секторе независимой прессы. Тёмные волосы, усталое лицо, взгляд человека, который не верит в идеальные картинки по профессиональной привычке.

Каэль Морроу.

Его материалы я вспомнила не сразу. Он копал под колониальные бюджеты, мутные переселенческие программы и корпорации, которые очень любили слово «развитие», когда требовалось прикрыть чьи-то сломанные жизни. Неприятный тип. Полезный для общества, невыносимый для всех, кому есть что скрывать.

— Капитан Вейд, — сказал он, получив микрофон. — Почему «Астерион» не передавал промежуточные аварийные маяки на последнем участке маршрута?

В зале стало тише.

Наконец-то нормальный вопрос.

Пресс-координатор напрягся так резко, что я почти услышала, как у него хрустнула должностная инструкция.

Орион повернулся к Каэлю.

— Из-за нестабильности дальнего канала. Кайрос перевёл связь в режим экономии энергетического контура.

Ответ правильный.

Слишком гладкий.

Каэль не моргнул.

— Были ли незапланированные остановки?

Пресс-координатор шагнул вперёд.

— Подробные технические данные будут переданы после завершения медицинского и карантинного протокола.

— Я спрашивал капитана, — спокойно сказал Каэль.

Я почти зауважала его. Потом вспомнила, что журналисты обычно появляются рядом с бедой не для помощи, а для красивой упаковки, и уважение слегка испортилось.

Орион ответил раньше, чем координатор успел полностью перекрыть вопрос:

— Существенных отклонений от маршрута не было.

Существенных.

Не «не было».

Я подняла глаза от панели.

Каэль тоже услышал. По лицу видно. Давить дальше он не стал: микрофон у него уже вежливо отбирали, а эфир переводили на «эмоциональные впечатления экипажа».

Сэмир Лаун появился рядом так вовремя, будто моя нервная система специально вызвала его для ухудшения дня.

— Не нравится, когда твоё чудо разбирают на вопросы?

— Лаун, если пришёл помочь, стой молча. Это будет твой лучший вклад.

Он посмотрел на экипаж, потом на меня.

— Забавно. Ты смотришь так, будто они обязаны вернуться идеально, чтобы подтвердить, что твой Кайрос сработал.

Я сжала планшет.

— Он сработал.

— Кайрос вернул их. Не ты.

— Я его написала.

— Вот именно. Только не превращай возвращение экипажа в памятник своему брату.

На секунду я перестала слышать зал, кроме собственного пульса.

Сэмир умел выбирать слова. В этом была его мерзкая, почти достойная уважения способность: он не бил наугад, а находил трещину и давил туда большим пальцем.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не превращай зависть в гражданскую позицию, Лаун. У тебя плохо получается.

Он хотел ответить, но Кира позвала его к другому пульту. Ушёл. Жаль. Я как раз мысленно выбирала, чем его можно ударить без серьёзных последствий для карьеры.

— Он частично прав, — заметила Аэлис.

— Ещё одно слово, и я переименую тебя в Сэмир-2.

— Угроза неэффективна.

— Зато приятна.

Технические интервью начались через час. Экипаж прошёл карантинный фильтр, биометрию, первичный медицинский осмотр, психосканер, инфекционные маркеры и ещё десяток процедур, придуманных людьми, которые очень боялись космоса, но стеснялись признаться.

По протоколу опрос должен был вести старший специалист приёмки. Кира посмотрела на меня, потом на список экипажа и снова на меня.

— Кайрос твой. Команду с ним готовила ты. Собирай отчёты.

Вот так люди и получают лишнюю работу. Через доверие. Мерзкий инструмент управления.

Первой пришла Сара Тенн. Она села напротив, положила руки на стол и улыбнулась. Усталость на лице была настоящей — тени под глазами, сухие губы, слишком аккуратно убранные волосы. После дальнего полёта люди часто собирают себя в порядок из последних сил, потому что, если дать слабину, тебя разберёт прямо перед чужими глазами.

— Инженер Арден.

— Доктор Тенн, — я включила запись. — Как Кайрос вёл себя в мёртвых зонах связи?

— Стабильно. Поддерживал навигацию, контролировал биоритмы экипажа, корректировал циклы сна.

— Он всё ещё будил вас голосом пассивно-агрессивного морга?

Сара моргнула.

— Прошу прощения?

Я перестала писать.

Перед стартом именно она так его назвала. После третьего теста сна, когда Кайрос разбудил её фразой: «Продолжение отдыха снизит вашу когнитивную полезность», Сара сказала, что с таким голосом просыпаться хочется не на работу, а в гроб.

— Внутренний мем, — объяснила я. — Видимо, умер в космосе. Бывает. Космос жесток к культуре.

Она мягко улыбнулась.

— Длительный маршрут меняет восприятие юмора.

Опять правильно.

Опять не туда.

Я закончила опрос, сохранила запись и проводила её взглядом до двери. Сара шла ровно, слишком ровно для человека, который раньше после четырёх часов лабораторных тестов снимал обувь прямо в коридоре и грозил убить каждого, кто произнесёт «ещё один прогон».

Следующим пришёл Элиан Кроу.

Я приготовилась к жалобам. Старый Элиан жаловался на всё: автопилот, ручные ограничения, голос Кайроса, мою привычку резать капитанские полномочия, даже на аварийную подсветку, которая, по его словам, «делает всех мертвенно-зелёными, а это плохо влияет на боевой дух».

Сейчас он сел напротив и ровно произнёс:

— Система действовала оптимально. Возражений не возникало.

Я медленно опустила планшет.

— Простите, кто вы и что сделали с Элианом Кроу?

Он чуть нахмурился.

— Не понял.

— Вы. Без возражений. Это уже медицинский случай.

— В условиях дальнего маршрута эмоциональные реакции корректируются профессиональной дисциплиной.

Я посмотрела на него, потом на запись и снова на него.

— Конечно.

Профессиональная дисциплина у Элиана. Ну всё. Можно закрывать науку, вызывать священника и объявлять Вселенной благодарность за чувство юмора.

Мара Сен отвечала так же гладко. Лис Керн — так же. Юн Рашид — так же. Все говорили правильные вещи. Слишком правильные. Без мелких бытовых деталей, раздражения, усталых шуток и того мусора, из которого обычно и состоит живой рассказ человека после тяжёлого пути. Каждый благодарил Кайроса. Каждый отмечал стабильность систем. Никто не вспомнил его характер.

А это было странно.

Потому что Кайрос мог спасти вам жизнь, но перед этим обязательно довёл бы до желания придушить его кабелем. Экипаж это знал.

Вернее, должен был знать.

Орион пришёл последним. Сел напротив спокойно, слишком ровно. На лбу ни капли пота, хотя после адаптационного блока температура в помещении даже мне казалась почти тепличной.

— Устали? — спросила я, подключая запись.

— В пределах ожидаемого.

— Я спрашивала не как протокол. А как человек.

Он посмотрел внимательнее.

— Тогда да, Лиана. Устал.

Лиана.

До полёта он почти всегда называл меня Арден. По имени — только когда разговор становился личным или когда я делала что-то настолько безумное, что даже он считал нужным перестать играть в капитана.

Я отметила это и продолжила:

— Кайрос фиксирует повреждение части логов на последнем участке маршрута.

— В дальних зонах это допустимо.

— Допустимо — не значит нормально.

— Вы всегда любили точность.

— А вы всегда ненавидели, когда мой ИИ решал за капитана.

Орион чуть склонил голову.

— Кайрос не раз спасал ситуацию.

— Вы только что похвалили автоматическое управление. Мне вызвать медика или экзорциста?

Он усмехнулся. На этот раз почти правильно.

— Дальний космос многое меняет.

— Я сказала «ломает».

— Возможно.

Молчание повисло между нами не тяжёлое и не опасное, а слишком стерильное. Как медицинский коридор после уборки: всё чисто, только пахнет так, будто здесь недавно умерла часть нормальности.

— Была незапланированная остановка?

Орион не отвёл взгляда.

— Существенных отклонений не было.

Опять.

Существенных.

Я кивнула, сохраняя лицо. Очень хотелось ткнуть его планшетом в лоб и попросить отвечать не как пресс-релиз. Но он был капитаном вернувшегося корабля, героем дня и живым доказательством того, что Кайрос сработал.

И ещё я почему-то не хотела услышать другой ответ.

— Хорошо. На сегодня достаточно.

Орион поднялся, но не ушёл сразу.

— Вы хорошо справились.

Я подняла глаза.

— С чем именно?

— С кораблём. С Кайросом. С возвращением.

Он произнёс это мягко, и впервые за весь день мне стало по-настоящему неуютно.

Потому что благодарность прозвучала не как благодарность.

Скорее как аккуратно выбранный инструмент.

Праздник продолжался за стенами технического сектора ещё долго. Станция шумела, каналы захлёбывались восторгом, пресс-служба просила «пять минут живой эмоции от технической команды», на что Кира ответила так, что эмоция у них действительно появилась, только не та, на которую рассчитывали.

Я заперлась в личном рабочем секторе и подключилась к бортовым данным «Астериона».

Кайрос откликнулся через полторы секунды.

Я знала его норму до сотых.

— Кайрос, полный пакет маршрута.

— Запрос принят. Передача данных.

Строки пошли одна за другой: маршрут, корректировки, энергетические расходы, мёртвые зоны связи, медицинские циклы, состояние корпуса, журналы сбоев.

Слишком чисто.

Не идеально — повреждения были. Пропуски, шумы, стандартные разрывы для дальнего маршрута. Но сами пропуски выглядели аккуратно и убедительно, будто кто-то вырезал куски так, чтобы форма дыр не вызвала подозрений у тех, кто смотрит сверху.

Проблема в том, что я никогда не смотрела сверху.

Я всегда лезла внутрь.

— Аэлис, сравни задержку ответа Кайроса с заявленными повреждениями.

— Задержка не соответствует повреждениям, указанным в первичном техническом отчёте.

— Деградация речевого модуля?

— Вероятность — восемнадцать процентов.

— Когнитивная перестройка после автономии?

— Двадцать два процента.

— А если он просто обиделся, что я не встретила его цветами?

— Вероятность эмоциональной обиды у Кайроса отсутствует.

— Вот поэтому ты не нравишься людям. Никакой веры в прекрасное.

— Я нравлюсь вам.

— Я тебя создала. Это другое.

— Люди часто создают то, что потом их раздражает.

— Спроси родителей, да.

Аэлис замолчала. На этот раз даже вовремя.

Я углубилась в структуру логов. Чем дальше смотрела, тем сильнее чесались пальцы. Не буквально, хотя после почти полутора суток без нормального сна, кофеина, стресса и глубокой синхронизации я бы не удивилась, если бы пальцы решили подать заявление на увольнение.

Пакеты были правильные. Маршрут — правильный. Отчёты — правильные. Ответы экипажа — правильные. Орион — правильный. Майя плакала у него на груди, и он тоже был почти правильным.

Вот только живые люди не бывают такими правильными после маршрута, который должен был перемолоть им нервы в пыль.

Я открыла закрытый слой Кайроса. Не основной и не тот, который видели капитан, Совет или штатные инженеры.

Мой.

Протокол «Чёрный ящик».

Официально — дополнительный контур защиты логов от повреждения и внешнего вмешательства. Неофициально — мой личный кулак, сжатый вокруг памяти корабля.

Я вписала его после «Пионера-4». После того, как Рейн исчез без следа. После того, как отец сказал «вклад». После того, как я поняла: если люди всё равно будут лезть в темноту, темнота больше не должна иметь права проглотить их молча.

Кайрос должен был сохранить след, даже если экипаж погибнет, капитан потеряет рассудок, внешний приказ попытается стереть маршрут или сам корабль превратится в обугленный кусок металла где-нибудь за пределами связи.

Кайрос должен был помнить.

Я ввела внутренний ключ.

— Кайрос, протокол «Чёрный ящик». Уровень Арден. Отзовись.

Экран мигнул.

— Протокол не найден.

Я застыла.

За стеной кто-то смеялся — далеко, приглушённо. Наверное, очередная группа сотрудников смотрела повтор выхода экипажа. Или журналисты добивали сюжет про «людей, которые вернули героев домой», пока люди, вернувшие героев домой, мечтали о сне, душе и праве никого не видеть ближайшие лет пять.

Я ввела запрос снова.

— Кайрос, протокол «Чёрный ящик». Уровень Арден. Ручной ключ: R-4. Отзовись.

Пауза стала длиннее.

— Протокол не найден.

Холод поднялся от пальцев к локтям.

Я открыла аварийный обход, ввела второй ключ, потом третий и наконец резервную контрольную фразу, которую перед стартом оставила Кире только на случай, если сама не смогу подтвердить подлинность системы. Полного авторского доступа она не давала; фраза должна была заставить настоящий Кайрос отозваться строго определённым способом.

— Кайрос, маркер подлинности. Фраза-ответ.

Экран мигнул ровным белым светом.

— Запрашиваемый протокол не принадлежит данной архитектуре.

Я перестала дышать.

Не повреждён. Не заблокирован. Не стёрт.

Он его не узнавал.

Кайрос — мой Кайрос — спокойно отрицал слой, который я вписала в него собственными руками.

— Аэлис, — сказала я тихо. — Повтори проверку.

Она не ответила сразу, и эта пауза напугала сильнее всех сегодняшних странностей.

— Результат подтверждён.

За стеной станция продолжала праздновать возвращение героев. Люди смеялись, плакали, кричали имена экипажа и благодарили космос, судьбу, инженеров, богов и всех, кто подвернулся под руку.

Я смотрела на экран и впервые за весь день перестала придумывать оправдания.

Из космоса вернулись не все — или не совсем те.