Чужое право на будущее. Книга 1

— Дальше.

— Не рекомендуется.

— Я не спрашивала.

— Восемьдесят.

Меня повело, но схема Аэлис наконец раскрылась полностью. Слои защиты легли друг на друга, как прозрачные пластины: внешние фильтры, автономные блоки, мимикрия под мой нейронный рисунок. Сам имплант медицинские сканеры прекрасно видели. Проблема была в другом: за годы совместной работы они всё хуже различали, где заканчивалась обработка Аэлис и начиналась моя собственная нейронная реакция. То, что когда-то было рабочим интерфейсом, медленно превратилось в систему, которую нельзя было нормально отделить от пользователя, не разобрав сначала пользователя на составляющие.

Гениально, незаконно и очень по-семейному.

Я потянулась к новому блоку — автономной защите от несанкционированного доступа. Не от вируса, не от хакера и даже не от кривого обновления Лауна. От любого внешнего вмешательства, которое попытается обойти сознательное разрешение пользователя. Сейчас это казалось перестраховкой. Позже я, возможно, поставлю себе памятник за паранойю, если доживу. Что с моим графиком, характером и семейной наследственностью выглядело не гарантией, а смелой гипотезой.

— Внешний доступ к лаборатории, — сказала Аэлис.

Я резко открыла глаза.

— Кто?

— Сэмир Лаун.

— Вот же настойчивая плесень.

Дверь открылась без приглашения. Сэмир остановился на пороге и окинул взглядом кресло, активные панели, нейросхему над моей головой. Лицо стало таким довольным, будто он нашёл труп у меня в шкафу и уже мысленно примерял медаль за гражданскую бдительность.

— Я так и знал.

Я сняла один контакт, потом второй. Руки слушались плохо, но я заставила их двигаться ровно. Пусть подавится.

— Поздравляю. Хочешь грамоту или сразу начнёшь шантаж?

— Ты проводишь глубокую нейросинхронизацию без медицинского допуска.

— А ты входишь без стука. Оба сегодня разочаровали этикет.

— Это не шутка, Арден.

— А я и не смеюсь. Видишь? Лицо почти скорбное.

Он шагнул внутрь.

— Ты опасна.

Я поднялась с кресла. Пол качнулся, но я удержалась за край стойки так, будто просто решила красиво положить руку. Великая вещь — гордость. Бесполезная, но иногда заменяет вестибулярный аппарат.

— Нет, Лаун. Я полезна. Просто тебе трудно отличить одно от другого, когда полезен не ты.

— Ты не спасаешь людей. Ты просто не умеешь останавливаться.

Вот теперь он попал — чисто, глубоко, почти профессионально. Аэлис тут же приглушила всплеск пульса; я почувствовала это как тонкую прохладу где-то под рёбрами и впервые за день захотела приказать ей не лезть. Но, если бы она не приглушила, Сэмир увидел бы, что меня задело, а это было недопустимо.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросила я.

— В том, что я единственный здесь вижу, насколько ты нестабильна?

— В том, что ты путаешь осторожность с трусостью.

— А ты путаешь одержимость с прогрессом.

Мы смотрели друг на друга, и на этот раз никто не шутил.

— Когда-нибудь из-за таких, как ты, кто-то погибнет, — сказал он тихо.

Я улыбнулась — холодно и плохо, почти как отец на той старой пресс-конференции.

— Из-за таких, как ты, люди просто никогда не долетят достаточно далеко, чтобы это проверить.

Сэмир ушёл первым. Дверь закрылась мягко, почти вежливо. Бесило.

Я осталась стоять посреди лаборатории, слушая гул приборов. Очень хотелось что-нибудь разбить, лечь на пол или позвонить отцу и сказать всё, что не сказала семь лет назад. Вместо этого я снова села в кресло.

— Продолжаем.

— Не рекомендуется.

— Мне очень важно твоё мнение.

— Ложь.

— Зато честная.

Через три часа я всё-таки выползла из лаборатории. Именно выползла: глагол «вышла» подразумевает достоинство, вертикальное положение и хотя бы минимальное уважение к собственному организму. У меня из трёх пунктов не было ни одного.

Ночная смена технического блока доживала остатки энтузиазма. Нолан сидел у кофейного автомата и смотрел в стакан так, будто там могла появиться причина продолжать. Иса рядом листала учебный модуль, но голова её клевала так отчаянно, что ещё немного — и она прошила бы планшет носом.

— Идите спать, дети, — сказала я, падая на стул.

Нолан поднял бровь.

— Сказала женщина, которая выглядит как привидение после неудачного экзорцизма.

— Главное — после. Значит, выжила.

Иса встрепенулась.

— Я не сплю.

— Конечно. Ты просто очень медленно моргаешь всем лицом.

Она покраснела. Нолан поставил передо мной стакан.

— Пей. Это не кофе, но горячее.

Я понюхала содержимое.

— Ты умеешь ухаживать, Бриггс. Ещё пара таких жестов — и я внесу тебя в завещание.

— У тебя есть завещание?

— Пока нет. Но если Лаун продолжит работать с боевыми конфигурациями, появится.

Мы сидели втроём в полутёмном блоке. За стеклом станции плыла Земля. Где-то внизу миллиарды людей спали, ругались, работали, любили, умирали и строили планы. Никто из них не думал о нас. И правильно. Если каждый день помнить, что твоё небо держится на перегоревших инженерах, чужих нервах и автоматах с жидкостью, притворяющейся кофе, жить станет сложнее.

Пусть спят. Мы для этого здесь и торчали.

— Арден, — позвала Кира с центрального пульта.

Я повернула голову.

— Если это опять Лаун, я официально ухожу в религию.

Кира не ответила сразу. Она стояла у экрана, пальцы замерли над консолью, а лицо на секунду стало странно пустым — без привычного раздражения и усталой злости. От этого внутри стало неприятно тихо.

— Высокий протокол связи.

Нолан выпрямился. Сон с Исы слетел мгновенно.

На центральном экране вспыхнула красно-белая сетка дальнего диапазона. Это была не авария, не военная тревога и не запрос с Луны или Марса — дальний канал, настолько дальний, что у меня сжалось под рёбрами раньше, чем пришло понимание.

— Источник? — спросила Кира.

Оператор у соседнего пульта побледнел.

— Идёт расшифровка. Сигнал слабый, но устойчивый.

Аэлис уже работала. Я чувствовала, как она накладывает фильтры, вытягивает структуру пакета и чистит шумы. Перед глазами вспыхнули координаты, и я перестала дышать.

— Нет, — выдохнула я.

Нолан повернулся ко мне, но я уже знала, что именно вижу.

Kepler-452.

В зале одновременно заговорили несколько человек: кто-то требовал подтверждение, кто-то ругался, кто-то нервно смеялся и совершенно не к месту. Кира подняла руку, и шум постепенно схлопнулся, пока на главном экране строка за строкой, с помехами и задержкой, проступал идентификатор корабля. Космос словно нехотя выплёвывал ответ, который слишком долго держал за зубами.

Экспедиционный корабль «Астерион».

Кто-то за моей спиной прошептал:

— Они вернулись…

— Подтверждение экипажа? — спросила Кира, и на этот раз её голос дрогнул.

Оператор сглотнул.

— Пакет повреждён. Восстанавливаю.

Я уже видела. Аэлис вывела очищенный слой раньше общей системы.

Статус: возвращение.

Экипаж: жив.

Иса закрыла рот ладонями, Нолан выругался с такой нежностью, будто присутствовал при рождении собственного ребёнка, а в дальнем ряду кто-то заплакал. По станции прокатилась волна голосов — неверие, радость, страх, восторг. Люди вставали, обнимались и требовали повторить подтверждение.

Человечество получило чудо.

Первая серьёзная экспедиция в район Kepler-452считалась почти безумной: слишком далеко, слишком много мёртвых зон и маршрутов, где связь превращалась в шёпот, а корабли — в архивные мемориалы с красивой музыкой и лицами тех, кто не вернулся. Но «Астерион» возвращался, и экипаж был жив.

Я смотрела на эти слова, пока Аэлис осторожно гасила пульс, хотя было уже поздно — меня накрыло раньше, чем она успела вмешаться. Семь лет назад космос забрал моего брата и даже не потрудился прислать обломки, а теперь спокойно возвращал других.

Щедрый какой.

На главном экране мигали маршрут, статус возвращения и подтверждение живого экипажа. Вокруг смеялись и плакали, Кира пыталась вернуть людей к работе, Иса всхлипывала в ладонь, а Нолан стоял рядом и молчал, хотя обычно затыкался только во сне и под угрозой письменного выговора.

Я же почему-то не думала ни о будущем человечества, ни о великом прорыве, ни о том, как завтра все каналы захлебнутся восторгом, а политики достанут отрепетированные лица. Я думала только о том, что космос, оказывается, умел возвращать людей.

Просто не всех.

Глава 2. Возвращение героев

«Геликс-7» не спал. Впрочем, в обычные дни станция практиковала максимум кратковременную потерю сознания лицом в планшет, как Нолан, или моральную смерть посреди совещания, как я. После тридцати часов аварийной смены Кира ещё ночью официально сняла меня с дежурства и отправила отдыхать, но сигнал «Астериона» быстро превратил это распоряжение в декоративную бумажку: человека с авторским доступом к Кайросу всё равно потребовали в стыковочном секторе. Я воспользовалась обстоятельствами как взрослый ответственный специалист — то есть совершенно бессовестно.

Сектор С-4 гудел, как разогретый улей. Медицинские капсулы тащили к карантинной зоне, пресс-дроны ползали под потолком в поисках «исторических ракурсов», технические бригады перепроверяли шлюзовые замки, воздушные коридоры, стерильные фильтры и аварийные заслонки, а руководство носилось между терминалами с лицами людей, которые собираются войти в историю, но сначала хотят удостовериться, что история покажет их с правильной стороны.

Я стояла у бокового диагностического модуля, держала зубами крепёжную ленту и пыталась прикрутить панель так, чтобы она не отвалилась прямо во время всемирной трансляции. Не то чтобы я сильно переживала за красивую картинку. Просто, если деталь упадёт кому-нибудь из журналистов на голову, это снова повесят на технический блок. Даже если морально журналист сам виноват, потому что стоял слишком близко к реальности.

За моей спиной в третий раз прошёл пресс-координатор — маленький, идеально выглаженный, с лицом человека, который никогда не держал в руках ничего тяжелее планшета.

— Пространство кадра должно быть чистым, — сказал он, глядя на мой ящик с инструментами так, будто там лежал труп. — Уберите технический мусор.

Я медленно повернула голову.

— Технический мусор сейчас удерживает ваш красивый кадр от разгерметизации.

Он моргнул.

— Я имел в виду оборудование.

— А я имела в виду вас, но тоже старалась звучать прилично.

Координатор открыл рот, но в общий канал тут же вошла Кира:

— Арден, не трогай пресс-службу.

Я затянула крепление до щелчка.

— Я даже пальцем не тронула.

— Ты умеешь травмировать людей голосом.

— Значит, у меня талант.

— Значит, у меня будет выговор, если ты продолжишь.

— Холодная ты женщина, Ставр. Человек сам пришёл на рабочую площадку и начал оскорблять ящик с инструментами.

— Ящик переживёт.

— Он чувствительный.

Координатор решил, что его духовное здоровье дороже чистого кадра, и отошёл к журналистам. Мудрый выбор. Запоздалый, но мудрый.

Я защёлкнула крышку модуля, проверила зелёный индикатор и только после этого позволила себе посмотреть через защитное стекло дока.

Там, в чёрной пустоте между направляющими огнями, медленно разворачивался «Астерион».

Корабль шёл к станции, будто огромная тёмная птица, вернувшаяся из мест, куда нормальные птицы не летают, потому что у них есть инстинкт самосохранения. Обшивка потемнела от радиационного износа, на правом борту тянулась рваная полоса микрометеоритных ударов, один из сенсорных лепестков был сложен не до конца. Красивым его мог назвать только человек, который не понимал, сколько ремонта теперь придётся оформлять.

Я понимала.

И всё равно не могла отвести взгляд.

«Астерион» был не просто кораблём. Для Совета — символом. Для журналистов — красивой картинкой. Для отца, если он уже открыл рот перед камерами, — наверняка «новым доказательством цены движения вперёд». Прямо слышу этот ровный мёртвый голос. Спасибо, папа, отложи пафос на чистую тарелочку, вдруг кто-то ещё не подавился.

Для меня «Астерион» был другим. Я знала, где у него слабые места, где мы с Ноланом три ночи искали паразитный шум в линии связи, где Кайрос впервые отказался выполнять аварийную симуляцию, назвав сценарий «статистически оскорбительным», и где капитан Орион Вейд стоял у меня за спиной и требовал оставить ему право ручной отмены маршрута даже при когнитивной перегрузке.

— Корабль должен слушаться капитана, Арден, — сказал он тогда.

— Корабль должен возвращать капитана живым.

— А если капитан не согласен?

— Тогда капитан может написать жалобу. Посмертно. Я даже шаблон подготовлю.

Орион тогда рассмеялся — коротко и хрипло, с тем самым раздражающим спокойствием человека, которому хоть чёрную дыру покажи, он сначала уточнит, есть ли у неё регламент прохода. Я почему-то решила, что он вернётся. Глупая, ненаучная, непрофессиональная мысль. Почти молитва, только без адресата.

И вот он возвращался.

Они все возвращались живыми.

— Ты смотришь так, будто корабль лично должен тебе денег, — заметил Нолан, появляясь рядом и протягивая стакан. Тёмная горячая жидкость плеснулась у края.

— Это кофе?

— Нет. Но чёрное и не двигается. Уже успех.

Я сделала глоток, обожгла язык и заодно остатки надежды на хороший день.

— Бриггс, если я доживу до конца приёмки, внесу тебя в завещание.

— Ты уже обещала.

— Сегодня я щедрее. Могу добавить отдельный пункт: «Оставляю Нолану право не общаться с пресс-службой на моих похоронах».

— Романтично.

— Практично.

Он посмотрел на «Астерион» через стекло, и улыбка стала тише.

— Твой мальчик дома.

Я сжала стакан чуть крепче.

— Он ещё не дома. Пока в доке. Домом это место станет, когда я проверю логи, обругаю повреждения и найду, что он, зараза, привёз мне в подарок.

— Ты не умеешь радоваться нормально.

— Я инженер. У нас радость начинается после диагностики.

Нолан хотел ответить, но стыковочное кольцо вспыхнуло зелёным. Металл станции дрогнул под ногами, направляющие замки приняли корпус, и низкий гул прошёл через пол, ботинки и кости.

«Астерион» пристыковался к «Геликсу-7».

Сектор мгновенно пришёл в движение. Медики выстроились у карантинного шлюза, пресс-дроны подползли ближе к линии допуска, Кира начала отдавать команды так быстро, что младшие техники только успевали кивать и бледнеть. Иса Рао застыла у бокового пульта, вцепившись в планшет обеими руками.

— Рао.

Она дёрнулась.

— Да?

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты изображаешь статую молодого специалиста перед профессиональным обмороком.

Иса покраснела и сделала вдох. Потом ещё один.

— Это же экипаж «Астериона». Они вернулись из района Kepler-452.

— Знаю. Я им корабль собирала, помнишь?

— Простите.

— Не извиняйся. Просто не падай. Если ты упадёшь, Кира заставит меня оформлять травму, а я сегодня уже на грани убийства бумажной работой.

Иса нервно улыбнулась. Получилось криво, но живо. Уже хорошо.

— Арден, — Кира ткнула пальцем в сторону пульта приёмки. — Предварительный контакт с Кайросом. Быстро.

Я подошла к консоли, вставила личный ключ и на секунду зависла пальцами над панелью. Странно. Я ждала этого момента почти с самой сборки «Астериона». Кайрос должен был вернуться с кучей повреждений, мерзким отчётом, парой язвительных комментариев и бесценными логами дальнего маршрута. Я должна была открыть канал, услышать его синтетически спокойное «ваше вмешательство снова нарушает эстетическую целостность моего кода» и почувствовать, что хоть что-то во Вселенной работает правильно.

Я запустила соединение.

— Кайрос, узнаёшь любимого мучителя?

Экран мигнул раз, потом другой. Пауза вышла крошечной, меньше секунды; любой другой её бы не заметил.

Я заметила.

— Инженер Арден. Доступ подтверждён.

Я нахмурилась.

— Ого. Без «ваше вмешательство снова снижает интеллектуальный уровень системы»?

— Неформальный речевой модуль временно ограничен после дальнего маршрута.

Голос тот же. Тембр тот же — низкий, ровный, с лёгкой металлической глубиной. Я сама настраивала его после того, как Орион отказался лететь с ИИ, звучащим «как консультант по страхованию смерти». Мы спорили полдня. Победил Кайрос, предложивший всем троим «перейти к рациональному выбору до тепловой смерти Вселенной».

А сейчас он отвечал нормально.

Именно это меня и царапнуло.

Кайрос не был нормальным. Я слишком хорошо его писала.

— Даже ты вернулся взрослым, — пробормотала я. — Противно смотреть.

— Функциональная зрелость системы соответствует заявленному уровню автономии.

Я медленно провела пальцем по панели, открывая первичный отчёт.

— Кира, контакт есть. Доступ подтверждён. Основные системы в зелёной зоне. Повреждения корпуса, боковой канал связи, сенсорный лепесток. Ничего критичного.

— Кайрос?

Я посмотрела на строку ответа.

— Работает.

Аэлис тут же подсветила данные поверх зрения.

— Изменение речевого профиля превышает ожидаемое.

— Он прошёл через дальнюю зону, где связь дохнет быстрее надежды. Дай ему право быть скучным.

— Скучность не является диагностическим признаком.

— У тебя — точно.

На экране появилась новая строка.

— Готов к передаче первичного пакета. Ожидаю команду.

Я убрала пальцы с консоли. Всё было нормально — ну да, Кайрос отвечал суше, была эта крошечная пауза, а формулировки звучали так, будто систему простерилизовали вместе с личностью. Но корабль вернулся из области, где люди и машины имеют полное право немного поехать крышей. Особенно если крыша полгода летела через мёртвые зоны связи.

Я почти убедила себя.

«Почти», как выяснилось, вообще самое мерзкое слово в языке.

Шлюз открыли через двадцать семь минут. К этому моменту пресс-служба успела трижды переставить журналистов, испортить нервы двум медикам и получить от Киры обещание, что, если они ещё раз перекроют технический коридор ради красивого ракурса, кто-нибудь там действительно умрёт.

Потом внутреннее кольцо шлюза раздвинулось. Сначала вышли медики в белых защитных костюмах, за ними — двое сотрудников карантинного контроля. Они проверили линию допуска, подтвердили зелёный статус и отступили.

Только потом появился экипаж.

Сектор взорвался аплодисментами. Люди кричали, плакали, выкрикивали имена, камеры мигали так ярко, что хотелось выдать им отдельный протокол на нападение. Где-то справа ведущая мирового канала уже говорила дрожащим голосом, что человечество вступает в новую эпоху.

Я не слушала.

Я смотрела.

Орион Вейд шёл первым — высокий, седоватый, с прямой спиной и лицом человека, который даже после дальнего космоса выглядит так, будто сначала построил космос по стойке смирно, а потом разрешил ему быть бездной.

За ним появилась Сара Тенн. Биохимик. Перед стартом она три часа спорила со мной о том, что Кайрос не имеет права будить людей фразой «продолжение сна снижает вашу когнитивную полезность». Она назвала его «моргом с голосовым модулем». Кайрос обиделся на три минуты, потом добавил в её будильник мягкий сигнал и подпись: «для биологических единиц с повышенной эмоциональной хрупкостью».

Элиан Кроу вышел третьим. Пилот. Ненавидел автокоррекцию маршрута, потому что, по его словам, «если машина не даёт человеку ошибаться, она лишает его удовольствия красиво облажаться». После каждого теста он находил причину пожаловаться: на траекторию, цвет аварийной подсветки, голос Кайроса, мой характер. В общем, нормальный человек. Почти.

Следом вышли доктор Лис Керн, астрофизик Мара Сен и технический специалист Юн Рашид. Всех я знала не по пресс-релизам, а по ночным тестам, ссорам, кофе, отчётам, усталости и тому особому виду ненависти, который возникает между инженером и экипажем за месяц до старта.

Они были живы, целы и до неприятного узнаваемы, и внутри у меня наконец что-то осторожно отпустило. Не полностью — я всё-таки не настолько наивная, — но достаточно, чтобы внезапно стало больно.

Кайрос вернул их.

Мой Кайрос.

— Арден, — тихо сказал Нолан.

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Вот и продолжай в том же духе.

Он поднял руки, но улыбнулся. Я отвернулась, пока этот гад не решил, что заметил на моём лице что-то человеческое.

Орион прошёл медицинскую дугу, дождался подтверждения допуска и направился к группе встречающих. Руководители тянули к нему руки, как паломники к святыне. Он пожимал ладони, кивал, отвечал коротко, уверенно, без лишней суеты. Настоящий капитан. Таких любят камеры, начальство и экипажи, которым нужно верить, что хоть кто-то знает, что делает.

Потом он повернул голову ко мне, и я автоматически ждала знакомой усмешки правым уголком губ. Орион всегда так делал, когда видел меня у пульта: сейчас Арден опять объяснит капитану, что он не бог, сейчас урежет ручной доступ и заставит изображать взрослого. Маленькая, дурацкая, живая привычка.

Он действительно улыбнулся — почти правильно, только не тем уголком губ.

Я мысленно дала себе пощёчину. Серьёзно, Арден? Следующий этап — подозревать людей в том, что они моргают на два процента менее патриотично?

Орион подошёл.

— Инженер Арден.

Голос тот же: низкий, хрипловатый, собранный. Голос человека, который может сказать «держим курс» в момент, когда курс уже держит его за горло.

— Капитан Вейд. Вернули моё железо целым?

Он посмотрел на меня, и снова появилась эта крошечная пауза.

— Ваш Кайрос вернул нас домой.

Я должна была обрадоваться. Вот она — та самая фраза, которую какая-то жалкая часть меня хотела услышать с момента сигнала. Не «корабль прибыл», не «миссия успешна», а: твоя система сработала, Лиана; твой страх, работа, бессонные ночи и злость на космос были не зря.

Но прозвучало это так, будто фразу вытащили из идеально составленного списка благодарностей.

— Я спрашивала про железо. Люди обычно ломаются дороже.

Орион коротко усмехнулся.

— Вы не изменились.

А вот это почти попало. Я выдохнула тише, чем хотела.

— А вы стали подозрительно вежливым. Дальний космос всё-таки ломает людей.

— Дальний космос многое меняет.

Он произнёс это спокойно. Слишком спокойно для человека, вернувшегося из маршрута, где связь превращается в мёртвый шёпот, а любая ошибка может оставить тебя красивой легендой для архивного ролика.

Аэлис сразу вывела отметку:

— Интонационный профиль капитана Вейда отличается от архивного на четыре целых семь десятых процента.

— Если бы меня сейчас трогали журналисты, я бы отличалась от себя процентов на сорок.

— Вы уже отличаетесь от среднего профиля на двадцать три процента.

— Никто не любит зануд.

— Кайрос любил.

Вот за это хотелось её выключить. Или обнять. Что хуже — я ещё не определилась.

Орион тем временем посмотрел на стыковочное кольцо, где пресс-служба уже пыталась выстроить экипаж в красивую линию.

— Вы сдержали слово, Арден. Обещали вытащить нас из космоса за шкирку, если задержимся.

Я застыла.

Он помнил.

Конечно, настоящий Орион должен был помнить. Перед стартом я стояла у нижнего шлюза, проверяла аварийный ключ, а он в своей капитанской манере заявил, что «Астерион» вернётся без моей опеки. Я ответила, что, если нет, лично полезу за ними и вытащу за шкирку. Начиная с капитана. С него спрос выше.

Он тогда рассмеялся.

Сейчас сказал всё правильно.

Только смеха в глазах не было.

— Пришлось бы дорого платить за буксировку.

— Зато вы бы выставили счёт.

— С процентами.

— Не сомневаюсь.

Диалог получился почти живым и почти тёплым.

А «почти», как мы уже выяснили, мерзкая маленькая тварь.

Майя Вейд прорвалась в сектор семейного допуска через шесть минут после выхода экипажа. Я знала её заочно. Все знали. Дочь капитана «Астериона», которая месяцами улыбалась на официальных эфирах, говорила, что ждёт отца, и ни разу не дала прессе красивого нервного срыва. Молодец девочка. Я бы на её месте давно швырнула микрофон кому-нибудь в лицо и стала народной героиней другого жанра.

Два охранника попытались удержать линию допуска, пресс-координатор что-то заблеял про сценарий встречи, но Майя даже не посмотрела на них. Она шла так, будто, если между ней и отцом поставить переборку, прогрызёт металл.

— Папа!

Орион повернулся, и всё вокруг на секунду сжалось в эту сцену. Журналисты замолчали, камеры развернулись, руководители надели лица «мы присутствуем при человеческом чуде», медики отступили.