Тартарен на Альпах

К счастью, следом за ними шёл старый дипломат, одетый весьма наскоро: из-под пальто выглядывали белые кальсоны и концы завязок.

Вот наконец мужчина!..

Тартарен бросился к нему, размахивая руками:

— Ах, господин барон, какое несчастье!.. Вы что-нибудь знаете?.. Где горит?.. Отчего началось?

— Кто? Что?.. — лепетал ошеломлённый барон, ничего не понимая.

— Да пожар же…

— Какой пожар?..

У бедняги был такой удручённый и бессмысленный вид, что Тартарен оставил его и стремглав выбежал наружу — «организовать помощь!»…

— Помощь! — повторил ему вслед барон, а за ним и пять или шесть гостиничных служителей, которые спали стоя в передней и теперь в полном недоумении переглядывались. — Помощь!..

Едва ступив за порог, Тартарен понял свою ошибку. Никакого пожара не было. Стоял лютый холод, ночь оставалась почти непроглядной; лишь кое-где размахивали смоляными факелами, и те прочерчивали по снегу широкие кровавые полосы.

У подножия крыльца музыкант тянул на альпийском роге свою переливчатую жалобу — однообразный пастуший напев из трёх нот. На Риги-Кульме этим напевом заведено будить поклонников солнца и возвещать им скорое появление светила.

Говорят, солнце порой впервые показывается на самом краю горы, за гостиницей. Чтобы найти туда дорогу, Тартарену достаточно было пойти на звонкий смех проходивших мимо мисс. Но он двигался медленно: ещё не до конца проснулся, да и ноги отяжелели после шестичасового подъёма.

— Это вы, Манилов?.. — вдруг раздался в темноте ясный женский голос. — Помогите мне… Я потеряла туфельку.

Он узнал голос своей юной соседки по общему столу — мелодичный, с чужеземным выговором — и принялся искать глазами её тонкую фигурку в слабом белом отсвете, поднимавшемся от снега.

— Я не Манилов, мадемуазель, но, если могу вам помочь…

Она испуганно вскрикнула и отшатнулась, чего Тартарен не заметил: он уже нагнулся и шарил по короткой, хрустящей от мороза траве.

— Вот она, ей-богу! — радостно воскликнул он. Стряхнул с изящной туфельки снежный иней, с величайшей галантностью опустился на колено прямо в холодную сырость и попросил в награду позволения обуть Золушку.

Но эта Золушка оказалась пугливее сказочной. Она сухо сказала «нет» и запрыгала на одной ноге, пытаясь попасть ногой в шёлковом чулке в бронзово-золотистую туфельку. Без помощи героя ей бы ни за что не справиться. А он весь взволновался, когда её маленькая рука на мгновение коснулась его плеча.

— У вас хорошие глаза, — добавила она вместо благодарности, когда они бок о бок пошли дальше, нащупывая дорогу.

— Привычка сидеть в засаде, мадемуазель.

— А, так вы охотник?

В её голосе слышалась недоверчивая насмешка. Тартарену стоило лишь назвать своё имя, чтобы развеять сомнения. Но, как всякий обладатель прославленного имени, он не спешил открываться: хотелось продлить удовольствие и удивить её не сразу.

— Я охотник, ещё какой…

Она продолжала всё тем же ироническим тоном:

— И на какую же дичь вы предпочитаете охотиться?

— На крупных хищников, на больших диких зверей… — ответил Тартарен, надеясь поразить её.

— И много их водится на Риги?

Тарасконец, как всегда галантный и находчивый, уже собирался ответить, что на Риги встречал только газелей, но тут к ним приблизились две тёмные фигуры, окликая девушку:

— Соня… Соня…

— Иду! — сказала она и повернулась к Тартарену. Его глаза уже привыкли к темноте и различали её милое бледное лицо под мантильей испанки. На этот раз она заговорила серьёзно:

— Опасная у вас охота, старина… Смотрите, как бы не оставить на ней свои кости…

И тотчас исчезла во тьме вместе со своими спутниками.

Позднее угрожающая интонация этих слов встревожит воображение южанина. Сейчас же его лишь задело слово «старина», словно девушка намекнула на его полноту и седину. Досадно было и то, что она ушла как раз тогда, когда он собирался назваться и насладиться её изумлением.

Он сделал несколько шагов вслед удалявшейся троице и услышал нестройный гул, кашель и чиханье туристов, толпившихся в нетерпеливом ожидании восхода. Самые отважные забрались на небольшую смотровую площадку: её стойки, укутанные снегом, белели в уходящей ночи.

На востоке забрезжил свет. Его встретили новым зовом альпийского рога и облегчённым «ах!», какое раздаётся в театре после третьего удара перед поднятием занавеса. Узкая, будто щель под крышкой, полоска света тянулась всё дальше, расширяя горизонт. Но вместе с тем из долины поднимался густой жёлтый туман. Чем светлее становилось, тем плотнее была эта промозглая завеса между сценой и зрителями.

С грандиозными видами, обещанными путеводителями, пришлось проститься. Зато вчерашние танцоры, вырванные из сна, вырисовывались причудливыми китайскими тенями — нелепыми и смешными. Они завернулись в шали, одеяла, а кто-то даже в полог от кровати. Из-под самых разных головных уборов — шёлковых и хлопчатобумажных ночных колпаков, капоров, шапочек, шапок с наушниками — выглядывали испуганные, опухшие лица. Так могли бы выглядеть потерпевшие кораблекрушение, заброшенные на островок посреди моря и во все глаза высматривающие парус вдали.

И ничего, по-прежнему ничего!

Правда, кое-кто изо всех сил старался разглядеть горные вершины. Сверху, со смотровой площадки, доносилось кудахтанье перуанского семейства, окружившего долговязого человека в клетчатом пальто до пят. Тот невозмутимо описывал невидимую панораму Бернских Альп, громко называя и указывая вершины, скрытые туманом:

— Слева вы видите Финстераархорн, четыре тысячи двести семьдесят пять метров… Шрекхорн, Веттерхорн, Мёнх, Юнгфрау, на изящные очертания которой я особенно прошу барышень обратить внимание…

— Ну и ну! Вот уж у кого наглости хоть отбавляй!.. — сказал себе тарасконец, а потом задумался: — Да ведь я знаю этот голос, как пить дать!

Особенно знаком был ему говор, этот южный выговор, который узнаёшь издалека, как запах чеснока. Но Тартарен был занят поисками своей незнакомки, поэтому не остановился и продолжал оглядывать группы туристов. Всё напрасно. Должно быть, она вернулась в гостиницу, как и остальные, уставшие дрожать от холода и притопывать ногами.

Сгорбленные спины и клетчатые пледы, бахрома которых подметала снег, удалялись и исчезали в густеющем тумане. Вскоре на холодной, унылой площадке в сером рассветном свете остались лишь Тартарен и музыкант с альпийским рогом. Музыкант всё так же тоскливо дул в свой огромный рог, словно пёс, лающий на луну.

Это был невысокий старик с длинной бородой. На голове у него сидела тирольская шляпа, украшенная зелёными кистями, свисавшими ему на спину; как и на всех служебных головных уборах гостиницы, на ней золотыми буквами было выведено Regina montium. Тартарен подошёл дать ему на чай, как, по его наблюдениям, делали другие туристы.

— Пойдём спать, старина, — сказал он и по-тарасконски запросто хлопнул старика по плечу. — Ну и надувательство, а? Этот восход на Риги!

Старик продолжал дуть в рог, доигрывая свой напев из трёх нот. Он беззвучно смеялся: у глаз собирались морщинки, а зелёные кисточки на шапке тряслись.

И всё же Тартарен не жалел о потерянной ночи. Встреча с хорошенькой блондинкой возместила прерванный сон: ему было уже под пятьдесят, но сердце оставалось горячим, воображение — романтическим, и жизнь по-прежнему била в нём ключом. Вернувшись к себе, он закрыл глаза, надеясь уснуть, и ему чудилось, будто он всё ещё держит в руке лёгкую маленькую туфельку и слышит весёлые вскрики девушки: «Это вы, Манилов?..»

Соня… Какое красивое имя!.. Русская, конечно. А молодые люди, которые путешествуют с ней, должно быть, друзья её брата… Потом всё смешалось: милое личико в золотых кудряшках уплыло среди других сонных видений — склонов Риги, водопадов с пенными султанами. Вскоре звучное, размеренное дыхание великого человека заполнило маленькую комнату и добрую часть коридора…

При первом звонке к завтраку Тартарен собрался спуститься. Он проверял, хорошо ли расчёсана борода и не слишком ли плохо он выглядит в костюме альпиниста, как вдруг вздрогнул. Прямо перед ним, развёрнутое и прикреплённое к зеркалу двумя облатками, висело анонимное письмо с угрозой:

«Чёртов француз, твоё переодевание плохо тебя скрывает. На этот раз мы тебя ещё пощадим, но если снова попадёшься нам на пути — берегись.»

Ошеломлённый, он перечёл письмо два или три раза, так ничего и не поняв. Кого остерегаться? Чего? Как письмо попало сюда? Очевидно, пока он спал: вернувшись с прогулки на рассвете, он его не видел. Тартарен позвонил горничной — толстой, бледной, плосколицей, вся в оспинах, словно головка грюйера. Ничего вразумительного от неё он не добился, кроме того, что она «из порятлишной семьи» и никогда не входит в номера, пока там находятся господа.

— Ну и странная штука, однако! — бормотал Тартарен, вертя письмо так и этак. Он был не на шутку встревожен. На миг ему пришёл в голову Костекальд: проведал о намеченном восхождении и теперь пытается помешать ему уловками и угрозами. Но, поразмыслив, Тартарен счёл это неправдоподобным и в конце концов убедил себя, что письмо — чья-то шутка. Может быть, тех юных мисс, которые так весело смеялись ему в лицо? Уж очень вольные нравы у этих англичанок и американок!

Прозвенел второй звонок. Тартарен сунул анонимное письмо в карман. «Что ж, там видно будет…» Грозная гримаса, с которой он это подумал, выдавала героический склад его души.

За столом его ждал новый сюрприз. Вместо прелестной соседки, чьи волосы любовь завила золотыми кудрями, он увидел шею пожилой англичанки — тощую, как у грифа. Её длинные букли подметали скатерть. Рядом говорили, что молодая барышня и её спутники уехали одним из первых утренних поездов.

— Чёрт побери! Меня провели… — громко произнёс итальянский тенор, который ещё вчера столь решительно объявил Тартарену, что не понимает по-французски. Значит, выучил язык за ночь! Тенор вскочил, бросил салфетку и умчался, оставив южанина в полном оцепенении.

Из вчерашних сотрапезников остался только Тартарен. На Риги-Кульме так бывало всегда: здесь редко задерживались дольше суток. Обстановка, впрочем, не менялась: ряды ваз с фруктами по-прежнему разделяли враждующие партии. Но этим утром сторонники Риса торжествовали: их стало много, да и важные особы к ним присоединились. А сторонники Чернослива, как говорится, приуныли.

Не примкнув ни к тем ни к другим, Тартарен поднялся к себе ещё до выступлений за десертом, застегнул дорожную сумку и попросил счёт. С него было довольно Regina montium и общего стола, за которым все словно глухонемые.

Стоило ему снова навесить на себя ледоруб, кошки и верёвки, как альпийская горячка вспыхнула с новой силой. Ему не терпелось взяться за настоящую гору, на вершине которой нет ни подъёмника, ни фотосъёмки на ветру. Он ещё колебался между более высоким Финстераархорном и более знаменитой Юнгфрау. Её милое имя, исполненное девственной чистоты, ещё не раз напомнило бы ему о маленькой русской.

Пока готовили счёт, он обдумывал свой выбор и разглядывал большие раскрашенные фотографии на стенах огромного, мрачного и тихого гостиничного холла. Ледники, снежные склоны, знаменитые опасные горные переходы: вот альпинисты цепочкой, точно муравьи в поисках добычи, идут по острому синему гребню льда; дальше — громадная трещина с зеленоватыми стенами, через которую перекинута лестница. По ней на коленях ползёт дама, а следом за ней — священник, приподняв сутану.

Тарасконский альпинист, опершись обеими руками на ледоруб, и не подозревал о таких трудностях. Ведь и ему придётся там пройти, как ни крути!.. Вдруг он страшно побледнел.

В чёрной раме висела гравюра по знаменитому рисунку Гюстава Доре — катастрофа на Маттерхорне. Четверо людей, кто лицом вниз, кто на спине, катились по почти отвесному снежнику. Руки были раскинуты; пальцы шарили, цеплялись, искали оборванную верёвку. Ещё недавно она связывала эти четыре жизни, а теперь лишь быстрее увлекала их к смерти, в пропасть. Туда все они рухнут вперемешку с верёвками, ледорубами, зелёными вуалями — со всем весёлым снаряжением для восхождения, вдруг ставшим частью трагедии.

— Вот так штука! — вслух вырвалось у перепуганного тарасконца.

Учтивый метрдотель услышал его и счёл нужным успокоить. Подобные несчастные случаи происходят всё реже; главное — не поступать опрометчиво и, конечно, нанять хорошего проводника.

Тартарен спросил, не могут ли ему указать здесь надёжного человека… Не то чтобы он боялся, но с верным человеком идти всё-таки лучше.

Служащий важно задумался, покручивая бакенбарды: — Надёжного… Ах, если бы вы сказали мне раньше! У нас сегодня утром был человек, который вам отлично подошёл бы… путевой курьер одной перуанской семьи…

— Он знает горы? — со знающим видом спросил Тартарен.

— О, сударь, любые горы! Швейцарии, Савойи, Тироля, Индии — всего света! Он исходил их все, знает наизусть, а уж как рассказывает — заслушаетесь!.. Думаю, его нетрудно уговорить… С таким человеком даже ребёнок может идти куда угодно без опаски.

— Где он? Где мне его найти?

— В Кальтбаде, сударь. Он готовит номера для своих путешественников… Сейчас позвоним.

Телефон — на Риги!

Вот уж предел всему. Но Тартарен больше ничему не удивлялся.

Пять минут спустя служащий вернулся с ответом.

Курьер перуанцев только что отправился в Телльсплатте, где наверняка останется на ночь.

Телльсплатте — памятная часовня, одно из нескольких швейцарских мест паломничества в честь Вильгельма Телля. Туда часто ездили посмотреть настенные росписи, которые заканчивал известный художник из Базеля…

На пароходе путь занимал час, от силы полтора. Тартарен не стал колебаться. Пусть потеряет день, зато отдаст дань уважения Вильгельму Теллю, к которому питал особую привязанность. И какая удача, если удастся застать чудесного проводника и уговорить его подняться вместе на Юнгфрау!

В дорогу, живо!..

Он быстро оплатил счёт, в котором закат и восход солнца значились отдельными строками, как и свеча с обслуживанием, и отправился на станцию. Впереди него, как всегда, нёсся ужасный лязг железа, сея по пути удивление и страх. Спускаться с Риги пешком, как он на неё поднялся, означало терять время и, право же, оказывать слишком много чести этой искусственной горе.

Глава четвёртая

НА ПАРОХОДЕ. — ИДЁТ ДОЖДЬ. — ТАРАСКОНСКИЙ ГЕРОЙ ПРИВЕТСТВУЕТ ДУХОВ ГЕРОЕВ. — ПРАВДА О ВИЛЬГЕЛЬМЕ ТЕЛЛЕ. — РАЗОЧАРОВАНИЕ. — ТАРТАРЕНА ИЗ ТАРАСКОНА НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛО. — «БА! БОМПАР!»

Снег остался наверху, на Риги-Кульме; внизу, на озере, Тартарена снова встретил дождь — мелкий, густой, сливавшийся в водяную пелену. Сквозь неё проступали горы: одна за другой, всё бледнее и дальше, похожие на облака.

Дул фён. Озеро покрылось барашками, и казалось, будто низко летевших чаек несут волны. Можно было подумать, что пароход вышел в открытое море.

Тартарен вспомнил, как пятнадцать лет назад отплывал из Марселя охотиться на львов. То безоблачное небо, сиявшее в золотистом свете! То синее море — синее, как подкрашенная вода, — взъерошенное мистралем, с белыми отблесками солончаков! Трубные сигналы крепостей, звон всех колоколен, упоение, радость, солнце, сказка первого путешествия!