
Полная версия:
Под чёрным крестом. Том 4. Книга 4. Часть 1. Последняя присяга. Трещина в камне

Аксель Панцер
Под чёрным крестом. Том 4. Книга 4. Часть 1. Последняя присяга. Трещина в камне
АКСЕЛЬ ПАНЦЕР
ПОД ЧЁРНЫМ
КРЕСТОМ
ТОМ ЧЕТВЁРТЫЙ
КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ
ПОСЛЕДНЯЯ ПРИСЯГА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ТРЕЩИНЫ В КАМНЕ
1411–1440
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог. После победы 1
Часть первая. Трещины в камне 22
Глава 1. Наследство поражения 22
Глава 2. Цена спасения 51
Глава 3. Магистр, который не хотел мира 73
Глава 4. Против своих 101
Глава 5. Низложение 136
Глава 6. Михаэль Кюхмайстер 164
Глава 7. Голодная война 194
Глава 8. Дело перед собором 225
Глава 9. Узник Бранденбурга 253
Глава 10. Пауль фон Русдорф 276
Глава 11. Голуб 299
Глава 12. Мельнский мир 325
Глава 13. Деньги и повиновение 351
Глава 14. Последняя воля Витовта 380
Глава 15. Война без рыцарской славы 407
Глава 16. Другая Пруссия 445
ПРОЛОГ
ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
Мариенбург. Весна 1411 года.
В первый тёплый день над Ногатом поднялся туман, и Мариенбург на некоторое время лишился своих нижних стен. Из окон верхнего замка были видны только башни, крутые черепичные крыши и шпили, выступавшие из белёсой пелены. Казалось, огромная крепость стоит не на земле, а на облаке, и всё, что происходило внизу, не имеет к ней отношения.
Генрих фон Плауэн задержался у окна дольше обычного. Он наблюдал, как туман постепенно отступает от берега, обнажая причалы, сложенные штабелями брёвна, несколько лодок, привязанных к кольям, и людей, разгружавших мешки с зерном. На противоположной стороне реки уже зеленели поля. Возле деревни, крыши которой едва различались за деревьями, крестьяне выводили лошадей на весеннюю пахоту.
Жизнь возвращалась.
Этого он добивался всю осень и зиму. Теперь, когда поля снова требовали работы, а дороги освобождались от грязи, мир должен был наконец принести облегчение. Но каждое утро на столе великого магистра появлялись новые письма, и почти все они начинались словами о нехватке денег.
Он отошёл от окна и взял первый лист.
Из Эльбинга сообщали о затруднениях с торговлей. Из Торна просили пересмотреть повинности. Один из комтуров жаловался, что не может содержать гарнизон в прежнем составе. Другой требовал лошадей взамен погибших. Несколько деревень просили отсрочить сборы до урожая, потому что прошлым летом их поля были вытоптаны войсками. Казначей прислал очередную ведомость о платежах, предусмотренных мирными соглашениями.
Генрих отложил письма и снова посмотрел на реку.
Мариенбург стоял. Он сумел сохранить его, когда после Грюнвальда почти никто уже не верил в возможность удержать столицу. Теперь перед ним лежали требования, которые нельзя было отразить со стены и против которых не помогали ни арбалеты, ни толщина кирпичной кладки.
В дверь постучали.
Вошёл Герхард с двумя писарями. Один нёс кожаную папку, другой — небольшой деревянный ларец с печатями и несколькими свёрнутыми грамотами. За последние месяцы Герхард заметно постарел. Прежде он двигался быстро, почти бесшумно, никогда не заставляя собеседника ждать нужной бумаги. Теперь временами останавливался перед ступенькой, словно заранее рассчитывал, сколько усилий потребуется, чтобы её преодолеть. Однако память осталась прежней. Он мог назвать размер недоимки в любом крупном комтурстве и почти всегда помнил, когда именно последний раз поступало соответствующее донесение.
— Господин великий магистр, казначей просит подтвердить распоряжение о сборе серебра.
— Какого именно?
Герхард положил папку на стол и раскрыл её. Генрих увидел несколько отдельных ведомостей.
— Для ближайших платежей. Это расчёт по тем поступлениям, которые уже обещаны, и по тем, на которые мы ещё рассчитываем.
Великий магистр сел.
— Показывай.
Герхард провёл черту под итоговой суммой. На бумаге всё выглядело последовательно: ожидаемые доходы, остатки в казне, поступления от городов, сборы с земель, суммы, которые требовалось выплатить в установленные сроки. Но между двумя колонками оставался значительный разрыв.
Генрих спросил, учтены ли деньги, которые ещё должны были поступить из западных владений Ордена.
— Учтены как ожидаемые, — ответил Герхард. — Но не как полученные.
— Почему?
— Потому что их ещё нет.
Плауэн поднял голову. Другой человек мог бы счесть подобный ответ проявлением упрямства. Он давно привык к манере Герхарда различать деньги, существующие в обещаниях, и деньги, которыми действительно можно распорядиться.
— Сколько времени потребуется, чтобы собрать недостающее?
— Если города выполнят обязательства, а сборы с земель поступят без задержки, мы успеем. Если возникнут новые возражения, придётся искать заём.
— У кого?
Герхард перечислил несколько возможных источников, потом замолчал.
— Ты не назвал Данциг.
— Намеренно.
Генрих откинулся на спинку кресла.
— Город богат.
— Город считает себя разорённым.
— Это не одно и то же.
— Для его советников разница невелика. Они говорят о сожжённых товарах, потерянных судах, остановившейся торговле и требованиях Ордена. Некоторые из этих убытков вполне действительны.
— Некоторые?
— Остальные нам ещё предстоит проверить.
Плауэн подвинул ведомость ближе. Он знал, что Герхард не любит преувеличений, особенно когда речь идёт о городских жалобах. Если тот признавал потери существенными, значит, дело было серьёзным.
— Тогда пригласим представителей городов. И рыцарство тоже. Пусть услышат, сколько нужно заплатить.
— Они захотят узнать, почему должны платить именно столько.
— Объясним.
— И потребуют чего-нибудь взамен.
Генрих закрыл папку.
— Значит, выслушаем их требования.
Герхард не ответил. Он смотрел на великого магистра с выражением, которое Плауэн уже научился понимать. Старый служащий хотел сказать больше, но не был уверен, что сейчас для этого подходящее время.
— Говори.
— Они будут обсуждать не только величину сбора. Города спросят, кто имеет право решать, как расходуются их деньги. Землевладельцы напомнят о жалобах на комтуров. Возможно, потребуют подтвердить прежние права. Если мы согласимся выслушать всё сразу, разговор окажется длинным.
— Пусть будет длинным. Нам нужны деньги, а им нужно знать, ради чего их собирают.
— Тогда придётся отвечать и на неудобные вопросы.
— Разве у нас есть удобные?
Герхард едва заметно склонил голову. Плауэн вернулся к письмам.
Он ещё не решил, какие уступки допустимы, а какие опасны. Но одно уже понимал: нельзя собрать необходимое серебро одними приказами, если те, кому предстоит платить, считают себя вправе возражать. Во время осады он заставлял людей сносить дома, разбирать крыши, переносить запасы и стоять на стенах. Тогда приказ принимали потому, что за стенами находился враг. Теперь польская армия ушла, а подданные снова различали собственные интересы и интересы Ордена.
Он велел назначить совещание. Герхард собрал бумаги и вышел, оставив одну ведомость на столе. Генрих долго смотрел на неё. Потом взял чистый лист и начал писать распоряжения.
К полудню он подписал семь документов, каждый из которых требовал от кого-то денег, людей или материалов. Ни один не обещал ничего взамен. Он заметил это только после того, как отложил перо.
В Данциге Хеннинг Брант получил письмо из Мариенбурга в тот день, когда рабочие закончили перекрывать крышу его нового склада.
Письмо привёз человек городского совета. Оно лежало среди нескольких других извещений, и Хеннинг сначала не обратил на него внимания. Его занимали поставки железа, задержавшиеся на неделю, и спор с плотником, который требовал дополнительную плату за исправление неверно поставленной балки.
Вскрыв печать, он прочитал письмо стоя.
Потом сел.
Совет собирал сведения о купеческих убытках и возможных дополнительных платежах в пользу Ордена. Требовалось указать стоимость имущества, потерянного во время войны, размер действующих долгов, количество судов и товара, которыми купец мог распоряжаться.
Хеннинг перечитал последнюю часть. Ему не понравилось, что людей интересовало не только потерянное, но и оставшееся.
За столом сидел его помощник, молодой человек по имени Маттиас, сын покойного городского ремесленника. Он работал у Хеннинга третий год и уже успел обнаружить, что купец способен спорить из-за ничтожной суммы, а потом без лишних слов заплатить за лечение больного грузчика.
— Что-то случилось? — спросил Маттиас.
— Орден хочет знать, сколько у меня денег.
— Разве не знает?
Хеннинг усмехнулся.
— Если бы знал, не спрашивал бы.
Он передал письмо помощнику и подошёл к окну. Со двора доносился стук молотков. Рабочие укрепляли ворота склада. За ними, у пристани, стояли два небольших торговых судна. Одно принадлежало Хеннингу лишь наполовину. За другое он ещё не выплатил долг.
До войны таких судов у него было четыре. Он старался не вспоминать об этом слишком часто.
— Нужно отвечать? — спросил Маттиас.
— Нужно считать.
— Всё?
— Всё, что можно доказать.
Маттиас осторожно положил письмо.
— А что нельзя?
— Тоже считать. Для себя.
Они начали разбирать счета.
Бумаги сохранились не полностью. Часть исчезла в Мариенбурге вместе со складом. Некоторые записи приходилось восстанавливать по письмам партнёров. Хеннинг помнил больше, чем казалось возможным, но несколько раз останавливался и сердито отбрасывал лист, обнаружив противоречие между прежним расчётом и новым.
К вечеру они получили приблизительный итог. Маттиас долго смотрел на цифру.
— Значит, мы должны больше, чем имеем?
— Пока — да.
— Тогда почему строим склад?
Хеннинг поднял глаза.
— А где будем хранить товар, когда снова начнём торговать?
— Но если денег не хватит…
— Если денег не хватит, придётся занимать. Если перестанем торговать, занимать будет незачем.
Маттиас задумался. Ему не нравилась уверенность хозяина, будто хозяйство можно восстановить одним упрямством. Но рабочие за окном продолжали стучать, суда стояли у причала, а внизу уже готовили место для новой партии зерна. Всё это существовало только потому, что Хеннинг отказался считать потерю прежнего склада концом своего дела.
Утром купец отправился на собрание.
В зале городского совета было людно. Одни пришли обсуждать торговые ограничения, другие — налоги, третьи — поведение орденских служащих во время войны. Некоторые ещё не вернули имущество, отданное на нужды гарнизонов. Другие жаловались, что торговые дороги открыты не полностью, а пошлины требуют так, словно никакой войны не было.
Хеннинг слушал почти час.
Потом встал.
— Мы можем спорить о каждом сборе отдельно, — сказал он, когда председательствующий предоставил ему слово. — Но рано или поздно великий магистр спросит, дадим ли мы деньги. И нам придётся отвечать.
— Не дадим, — отозвался кто-то.
— Хороший ответ, если деньги не нужны тому, кто держит наши дороги и замки.
Несколько человек недовольно заговорили. Хеннинг продолжил:
— Я не предлагаю платить без условий. Но Ордену нужны деньги, а нам — порядок, при котором мы сможем их заработать. Пусть объяснят, сколько собирают, на какой срок и кто отвечает за расходы. И пусть перестанут относиться к городам как к амбарам, из которых можно выносить мешки, не спрашивая хозяина.
На этот раз возражений было меньше. Один советник спросил:
— Ты предлагаешь торговаться с великим магистром?
— А что мы делаем сейчас?
Вопрос вызвал недовольный смех.
Хеннинг сел.
Он не считал себя противником Ордена. Его отец торговал при орденских властях. Он сам пользовался дорогами, мостами и охраной, которую обеспечивали комтуры. В Мариенбурге оставался Герхард, человек, которому Хеннинг доверял больше многих собственных родственников.
Но доверие к человеку не означало согласия отдать деньги без объяснений. И впервые Хеннинг заметил, что в зале почти никто не считал подобное требование дерзостью.
В одном из селений Кульмской земли крестьянин Миколай Краузе пытался вернуть к работе лошадь, которая пережила войну, но повредила ногу на зимней дороге.
Животное стояло на трёх ногах и осторожно касалось земли четвёртой. Миколай провёл ладонью вдоль сухожилия. Припухлость уменьшилась. Лошадь не отдёрнула ногу, когда он надавил возле копыта. Это было хорошо. Плохо было то, что второго коня у него не осталось.
До войны хозяйство имело пару. Один погиб осенью, когда несколько вооружённых людей забрали животных для подвоза припасов. Миколай не знал, чьи именно это были люди. Они говорили по-немецки, но один из них произнёс несколько польских слов. Когда в селе появились орденские служащие, Миколай рассказал о случившемся. Ему ответили, что без свидетелей и письменного приказа невозможно установить, кто произвёл реквизицию.
С тех пор он ничего не требовал. Жена вышла из дома и остановилась возле ограды.
— Опять её мучаешь?
— Проверяю.
— Вчера проверял.
— Вчера она хуже стояла.
Жена посмотрела на ногу лошади.
— Если завтра сможешь выйти в поле, нужно попросить Фридриха помочь с плугом.
— Попрошу.
Он говорил неохотно. Сосед уже дважды помогал ему в течение зимы. В третий раз придётся чем-нибудь отплатить. Денег почти не осталось, значит, зерном или работой. Всё это можно было вынести, если урожай окажется хорошим. Из деревни показался всадник.
Миколай узнал орденского служащего по одежде ещё до того, как тот подъехал. Рядом ехал молодой писарь с сумкой для документов. Миколай вытер руки о рубаху. Служащий поздоровался и попросил назвать старосту.
— Он у мельницы.
— Тогда передай, чтобы вечером собрал хозяев дворов.
— Зачем?
— Будут объявлены новые распоряжения о сборе.
Миколай некоторое время смотрел на всадника.
— Каком сборе?
— Узнаете вечером.
— Прошлый ещё не закончили.
Служащий поправил повод.
— Этот связан с выплатами после войны.
— После какой?
Человек нахмурился.
— Ты прекрасно знаешь.
— Я знаю, что войска ушли. Война, говорят, кончилась. А платить мы должны снова.
Молодой писарь опустил глаза к сумке. Служащий ответил без раздражения:
— Всё будет объяснено на сходе.
Он развернул коня. Миколай проводил их взглядом, потом вернулся к лошади. Жена стояла у ограды.
— Что?
— Снова сбор.
Она молчала. Миколай взял ведро с водой и поставил перед животным. Лошадь начала пить.
— Может, подождут до урожая, — сказала жена.
— Может.
Он не любил это слово. Слишком многое в хозяйстве теперь зависело от того, чего никто не обещал.
Вечером хозяева собрались в доме старосты. Там было тесно и душно. Мужчины стояли у стен, женщины оставались возле двери, несколько подростков заглядывали в окна. Орденский служащий прочитал распоряжение, а затем объяснил, какую сумму должна внести деревня и к какому сроку.
Миколай слушал, сжимая шапку.
Когда чтение закончилось, староста спросил, можно ли заменить часть платежа зерном. Служащий ответил, что такие вопросы должны рассматриваться отдельно и решение зависит от распоряжений комтурства. Тогда заговорили все.
У одного погиб сын, который помогал обрабатывать землю. Другой лишился двух коров. Третий рассказывал о сгоревшем амбаре. Четвёртый утверждал, что его семья уже отдала больше, чем указано в прежних книгах. Писарь пытался записывать жалобы. Не успевал.
Наконец староста поднял руку, требуя тишины.
— Мы не говорим, что не будем платить, — произнёс он. — Мы спрашиваем, из чего.
Этот вопрос заставил служащего замолчать.
Он смотрел на людей, стоявших перед ним. Большинство пришли в рабочей одежде, с потрескавшимися руками и лицами, на которых зима оставила следы. Их нельзя было просто объявить упрямыми должниками. Но распоряжение оставалось действующим, а срок не зависел от того, сколько лошадей пережило войну.
— Я передам ваши просьбы комтуру, — сказал он.
Миколай хотел спросить, что произойдёт, если просьбы отклонят. Не спросил. Он уже знал, как мало меняется от ответа, которого человек боится услышать.
На следующий день лошадь всё-таки вышла в поле. Она хромала меньше.
Миколай пошёл за плугом, стараясь не заставлять её тянуть слишком тяжело. Земля была влажной, хорошо поддавалась железу. Если вовремя закончить пахоту и весна останется тёплой, хлеб может вырасти неплохой. Он работал до вечера. Усталость помогала не думать о сроке платежа.
Представители городов и прусского рыцарства прибыли к назначенному совещанию не одновременно.
Одни приехали с внушительным сопровождением, другие — с двумя слугами. В одежде различались богатство и положение, но ещё заметнее различалась уверенность, с которой люди входили в зал. Некоторых Плауэн знал лично. Других видел впервые.
Герхард разложил бумаги и подготовил место для писарей.
Великий магистр вошёл без торжественной процессии. На нём был белый плащ с чёрным крестом. По лицу трудно было определить, доволен ли он тем, что собрал столь представительное общество. Он начал с объяснения положения.
Мир заключён. Государство сохранено. Однако денежные обязательства тяжёлые, многие гарнизоны нуждаются в содержании, восстановление замков и дорог требует средств. Казна Ордена не располагает всем необходимым. Поэтому великий магистр просит сословия принять участие в чрезвычайных расходах.
Слово «просит» прозвучало необычно. Герхард заметил, как несколько городских представителей переглянулись. Первым заговорил один из прусских рыцарей.
Он не отрицал необходимости помощи. Но хотел знать, почему прежние налоги и повинности оказались недостаточными, и почему теперь землевладельцы должны брать на себя обязательства, размеры которых заранее невозможно проверить. Плауэн ответил расчётами.
Следующий представитель спросил о действиях отдельных комтуров. Вспоминались реквизиции, торговые ограничения, судебные жалобы. Затем поднялся данцигский посол и потребовал ясных гарантий, что новые сборы не станут постоянными. Разговор постепенно уходил от денежной суммы.
Герхард предвидел это.
Он сидел за столом писарей и записывал требования. Теперь их было гораздо больше, чем предполагал великий магистр, назначая совещание. Одни касались денег. Другие — торговли, суда, местного управления и прав городских советов.
Плауэн выслушивал.
Не всегда терпеливо. Когда один из представителей начал долго рассказывать о давнем споре с комтуром, великий магистр остановил его:
— Мы собрались решать, как выполнить условия мира.
— Именно поэтому я и говорю об этом, — ответил представитель. — Если мы должны дать государству деньги, то хотим быть уверены, что его служащие не отнимут у нас оставшееся без суда.
В зале стало тихо. Плауэн некоторое время смотрел на говорившего. Затем спросил его имя и велел передать документы по делу. Ответ не означал согласия. Но и отказом не был. Герхард записал распоряжение.
К концу заседания обнаружилось, что договориться о конкретном платеже можно лишь вместе с обсуждением нескольких условий. Представители сословий соглашались помогать Ордену, но хотели получить подтверждение своих прав и возможность следить за тем, как исполняются принятые обязательства.
Плауэн понимал их доводы. В то же время сама необходимость такого разговора тяготила его сильнее, чем он ожидал.
Во время осады он распоряжался жизнью людей, продовольствием и оружием, не спрашивая согласия городских советов. Теперь ему приходилось обосновывать каждый дополнительный сбор перед людьми, которые ещё недавно были обязаны исполнять его приказы.
После заседания он позвал Герхарда.
— Ты был прав.
— В чём именно?
— Они хотят не только знать, сколько платить.
Герхард прикрыл дверь.
— Да.
— Они хотят решать.
— В некоторых делах.
— Сегодня в некоторых. Завтра потребуют больше.
Герхард не стал отрицать очевидного.
— Возможно. Но если мы получим необходимые деньги, они тоже должны понимать, что их интересы учтены.
Плауэн подошёл к окну.
Внизу городские представители собирались у конюшенного двора. Кто-то уже седлал лошадь, кто-то продолжал разговор. Несколько человек стояли небольшой группой, явно обсуждая состоявшееся заседание.
— Пока под Мариенбургом стоял Ягайло, никто не спрашивал, кто имеет право отдавать приказ, — сказал великий магистр.
— Тогда все знали, что будет, если замок падёт.
— Теперь забыли?
— Нет. Теперь они знают, что замок устоял.
Плауэн обернулся.
Герхард продолжил осторожнее:
— И потому думают не только о том, как сохранить жизнь, но и о том, как жить дальше.
Великий магистр вернулся к столу.
— Значит, придётся убеждать.
— Иногда.
— А если не убедим?
— Придётся искать другой способ.
Генрих взял список требований.
Он не собирался отдавать управление государством городам. Не собирался позволять каждому совету самостоятельно решать, выполнять ли орденские распоряжения. Но и отказаться от их помощи не мог.
Больше всего его раздражало отсутствие ясной границы между необходимой уступкой и опасной слабостью.
В сражении граница понятна: пока удерживаешь строй, можно продолжать бой. Здесь же каждое соглашение одновременно приносило деньги и создавало новое обязательство. Он велел подготовить ответы.
Поздно вечером Герхард возвращался через внутренний двор, когда заметил у ворот знакомую фигуру.
Хеннинг Брант стоял возле телеги и разговаривал с возчиком. На нём был дорожный плащ, сапоги покрывала засохшая грязь. Купец заметил Герхарда и поднял руку.
— Живой.
— Как видишь.
Они подошли друг к другу.
Хеннинг выглядел усталым, но держался бодро. В Мариенбург он приехал по торговым делам и надеялся вернуться в Данциг через несколько дней.
— Ну как ваш великий магистр? — спросил он.
Герхард нахмурился.
— Наш?
— Твой, мой. Всё равно кому-то из нас придётся платить.
Они пошли через двор.
Хеннинг рассказывал о новом складе, задержке судов, нехватке добрых лошадей и споре с городским советом. Герхард слушал. Он давно заметил, что купец чаще всего начинает с жалоб, а заканчивает делом, которое уже решил.
— Ты приехал из-за сбора? — спросил он.
— Отчасти.
— А другая часть?
— Железо. Ордену снова нужно железо.
— Для ремонта.
— Для всего. Только платить хотят позже.
Герхард усмехнулся.
— Я вижу, дела у тебя действительно наладились.
Они остановились возле стены, где ещё оставались следы прошлогодних повреждений. Часть кладки уже восстановили. Свежий кирпич отличался цветом от старого, и ровная полоса ремонта была заметна даже в вечернем свете. Хеннинг провёл по ней рукой.
— Когда здесь стояли поляки, я думал, что больше никогда не увижу этот двор.
— Я тоже.
— Потом Плауэн удержал замок. Мы радовались. И правильно делали.
— Правильно.
Купец обернулся.
— Только тогда никто не спрашивал, сколько это будет стоить после.
Герхард промолчал.
Хеннинг продолжил:
— Я не жалею, что помогал обороне. Но теперь от меня требуют деньги, чтобы рассчитаться за то, что уже произошло. А мне нужно заплатить плотникам за склад. И купить железо. И вернуть долг за корабль. Если отдам всё Ордену, в следующем году ему нечего будет с меня взять.
— Ты говоришь, как городской советник.
— Потому что советники иногда бывают правы.
Герхард улыбнулся.
Они ещё немного постояли, наблюдая, как в башне загорается огонь.
— Знаешь, что меня беспокоит? — спросил старый служащий.
— Деньги?
— Не только.
— Тогда положение действительно тяжёлое.
Герхард не отозвался на шутку.
— Раньше, когда мы требовали от городов людей или товар, спорили о размере. Теперь спорят о праве требовать.
Хеннинг внимательно посмотрел на него.
— А разве это плохой вопрос?
— Для купца — хороший.
— А для государства?
Герхард некоторое время молчал.
— Для государства, которое привыкло распоряжаться, — трудный.
Хеннинг кивнул.
Он не стал спорить.
Ночью Плауэн долго не ложился.
На столе лежали требования сословий и расчёты казначея. Некоторые предложения он уже одобрил. Другие отложил. От нескольких намеревался отказаться.

