Контракт на одно лето

Мокрый. С моря. В одном полотенце на бёдрах.

Вода стекала с его волос на плечи, с плеч — на грудь, по которой сразу было видно, что этот человек не только подписывает договоры. На левом плече белел ещё один старый шрам, короткий и неровный. Я заметила его, потому что смотрела. А смотрела я потому что… ну, потому что смотрела.

Мы оба замерли посреди общей комнаты.

— Пункт четвёртый, — хрипло сказала я. — В общих помещениях — одетыми.

— Я в полотенце, — сказал он. — Полотенце — это одежда.

— Полотенце — это не одежда!

— В Древнем Риме — одежда.

— Мы не в Древнем Риме!

— Шесть двадцать, — сказал он и посмотрел на часы. Кроме полотенца, на нём были только они. — Мои полчаса в ванной начинаются через десять минут. Вы стоите у меня на пути.

Я отступила к холодильнику. Он прошёл мимо — близко, очень близко, оставив за собой запах соли и мокрой кожи, — и закрыл за собой дверь ванной.

Я выпила два стакана воды подряд. Не помогло.

Весь вторник мы работали.

Я облазила каркас вместе со Степанычем, сделала обмеры и нарисовала первые эскизы прямо на капоте «ленд крузера», потому что стол в бытовке был занят чьим-то обедом. Марк спорил со мной о каждой линии. Я спорила в ответ. К пяти часам мы охрипли оба, и Степаныч сказал, что двадцать лет не слышал на стройке такой ругани без единого матерного слова.

Вечером мы сели на террасе сочинять легенду.

Через полчаса легенда выглядела так: «Познакомились по работе. Дальше — по ситуации».

— Вы невыносимы, — сказала я.

— Мне говорили, — согласился Марк. — В суде. Под протокол.

Мы сдались. Решили импровизировать.

В среду в семь вечера я стояла перед зеркалом в ванной и пыталась понять, кто это.

Тёмно-зелёное льняное платье на тонких бретелях — единственное приличное платье в моём жёлтом чемодане. Плоские сандалии. Тушь, немного помады. И волосы. Я вынула карандаш из пучка, повертела в руках и положила на полку у раковины. Распустила волосы — впервые с тех пор, как приехала. Они упали ниже плеч, тяжёлые, тёмные, непривычные.

Без карандаша я чувствовала себя голой.

Когда я вышла на террасу, Марк стоял у машины и говорил по телефону. Белая рубашка, тёмные брюки, никакого галстука. Он обернулся на звук моих шагов — и замолчал на полуслове.

Человек на том конце, видимо, несколько раз сказал «алло», потому что Марк вздрогнул, бросил «перезвоню» и убрал телефон.

— Без кед, — сказал он наконец.

— Кеды — для переговоров.

— А это не переговоры?

— Это ужин. — Я подошла к машине. — Хотя кто вас знает.

Он открыл мне дверь. Я села. Он постоял секунду, глядя на меня сверху вниз, и я увидела, как он сглотнул.

Потом закрыл дверь и обошёл машину.

— Правила, — сказала я, когда мы выехали на серпантин. — Быстро. Как мне вас называть?

— Марк.

— Не «милый»? Не «котик»?

— Только попробуйте.

— А «Марик»?

Он посмотрел на меня так, что я рассмеялась.

— Сигналы, — сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Если я трогаю вас за локоть — меняйте тему. Если не знаете, что ответить, смотрите на меня. Я отвечу.

— А если вы не знаете, что ответить?

— Такого не бывает.

— Сейчас проверим, — сказала я.

Ресторан был на открытой террасе отеля, прямо над морем. Белые скатерти, фонарики в соснах, официанты, которые двигались бесшумно, как в балете. Солнце садилось в воду, и всё вокруг стало медовым, розовым, золотым.

Лебедевы уже сидели за столиком у самого края.

Аркадий Петрович оказался крупным, седым, с густыми чёрными бровями, которые жили на его лице отдельной жизнью. Льняной пиджак, расстёгнутый ворот, большие руки. Он поднялся нам навстречу, и стул под ним облегчённо скрипнул.

— Марк! Мальчик мой.

Он обнял Марка — по-медвежьи, с похлопыванием по спине, — и Марк, человек из бетона, это выдержал. А потом Аркадий Петрович повернулся ко мне, и брови его поползли вверх.

— А это, значит, Вера.

— Вера, — сказала я и протянула руку.

Он взял её в обе ладони, тёплые и сухие, и долго смотрел мне в лицо.

— Хороша, — сказал он наконец. — Тамара, посмотри, как хороша.

Тамара Лебедева не встала. Она сидела, маленькая и прямая, с короткой серебристой стрижкой и тонким браслетом на запястье, и смотрела на меня поверх бокала. Взгляд у неё был такой, что я сразу поняла: из этих двоих опасна именно она. Аркадий Петрович видит людей. Тамара их просвечивает.

— Садитесь, Вера, — мягко сказала она. — Расскажите нам всё.

Первые двадцать минут прошли хорошо. Мы говорили о погоде, о Сочи, о том, что море в этом году тёплое уже в июне. Аркадий Петрович рассказывал, как сорок лет назад они с Тамарой строили свой первый склад в Подольске — «из кирпича, который сами и разгружали». Тамара улыбалась и поправляла его в датах.

А потом она поставила бокал и спросила:

— Ну а как вы познакомились?

Марк открыл рот.

— По работе, — сказал он.

— Марк, — с упрёком сказала Тамара, — я спросила не тебя. Ты рассказываешь так же, как пишешь договоры: сухо и без подробностей. Вера?

Все посмотрели на меня. Марк тоже. В его глазах я прочитала что-то вроде «держитесь».

Я сделала глоток вина и начала говорить. Я сама не знала, что скажу, пока не услышала.

— Он забраковал мой проект, — сказала я.

Аркадий Петрович хмыкнул. Тамара подалась вперёд.

— Я проектировала частный дом. Над морем, на скале. Я считала, что это лучшее, что я сделала в жизни. А он посмотрел и сказал, что это… — я сделала паузу, вспоминая, — коммерчески наивно.

Рядом со мной что-то изменилось. Я не сразу поняла что. Потом поняла: Марк перестал дышать. Буквально. Он сидел неподвижно, и только пальцы на ножке бокала побелели.

— И что вы? — спросила Тамара.

— Я пришла к нему в офис ругаться. В кедах. И сказала, что коммерчески наивны люди, которые строят одинаковое.

Марк медленно повернул голову и посмотрел на меня. Странно посмотрел. Так, будто я сказала что-то, чего никак не могла знать.

— А потом развернулась и пошла хлопнуть дверью, — продолжала я, разгоняясь. — А у него там доводчик. Дверь не хлопает. Она закрывается… вот так. — Я медленно и плавно повела рукой. — Издевательски.

Аркадий Петрович захохотал так, что за соседним столиком обернулись.

— Доводчик! Ну конечно! Марк, ты и двери себе ставишь такие, чтобы никто не хлопал!

— Я сам выбирал модель, — сказал Марк. Голос у него был странно хриплый.

— А предложение? — не отставала Тамара. — Как он сделал предложение?

Я посмотрела на Марка. Он поймал мой взгляд и ответил сам, ровно, глядя Тамаре в глаза:

— Я положил ей коробочку в ладонь и сказал, что невеста без кольца вызывает вопросы.

Пауза.

— Какой романтик, — сухо сказала Тамара.

— Узнаю Марка! — снова захохотал Аркадий Петрович.

— А я спросила, что будет, если не подойдёт по размеру, — сказала я. — А он сказал: «Подойдёт». И подошло.

— Покажите, — попросила Тамара.

Я протянула ей руку. Она взяла её, повернула к свету фонариков и рассмотрела кольцо. Долго. Внимательно.

— Белое золото, — сказала она. — Один камень. Без всяких глупостей. — Она подняла глаза на Марка. — Это не ты выбирал. Ты бы купил булыжник размером с грецкий орех.

— Я выбирал, — сказал Марк.

Тамара смотрела на него ещё секунду. Потом отпустила мою руку.

— Значит, ты изменился, — сказала она. И будто между прочим повернулась ко мне: — Вера, а что Марк пьёт по утрам?

Я не знала.

Господи, я не знала. Все эти дни в одном доме я видела, как он варит кофе, но ни разу не посмотрела, что именно он пьёт. Я смотрела на полотенце. На шрам на плече. На мокрые волосы. На что угодно, кроме его чашки.

Я посмотрела на Марка. Он чуть заметно шевельнул губами, но я не успела прочитать.

— Чёрный, — сказала я. — Без ничего. Как его душа.

Аркадий Петрович снова захохотал. Тамара улыбнулась уголками губ.

— Двойной эспрессо, — сказал Марк. — Почти угадала.

— Почти, — повторила Тамара и отпила вина.

Я почувствовала, как по спине между лопатками ползёт холодная капля.

Десерт принесли, когда солнце уже ушло в море и остались только фонарики и тёмная вода внизу. Аркадий Петрович поднял бокал.

— За вас, — сказал он. — Знаешь, Марк, когда я читал в газетах про твою историю с Алиной, я думал: всё, сломался парень. Такие не встают. А ты встал. И вот сидишь с такой девушкой. — Он посмотрел на меня тепло, по-отечески. — За молодых! Горько!

— Аркаша, — сказала Тамара. — Они ещё не женаты.

— Ну и пусть тренируются! Горько!

За соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то засмеялся. Кто-то подхватил: «Горько!»

Я повернулась к Марку. Он уже смотрел на меня.

— Регламент, — сказала я одними губами. — Пункт третий.

— Только если без этого никак, — так же тихо ответил он. — Сейчас — никак.

— Без языка.

— Я помню.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Сначала пальцами, потом ладонью — той, где шрам. Ладонь была тёплой и шершавой, и я почувствовала на скуле полоску шрама. Он наклонился. Медленно, будто давал мне время передумать.

Я не передумала.

Он поцеловал меня.

Это должен был быть короткий поцелуй. Для публики. Касание губ, улыбка, аплодисменты. Я так и рассчитывала. Я даже успела подумать, что потом надо будет посмеяться и сказать Тамаре что-нибудь милое.

А потом я перестала думать.

Губы у него были тёплые и твёрдые, и пахло от него солью, вином и чем-то древесным. Шум ресторана исчез. Море исчезло. Остались только его ладонь на моём лице и большой палец, который медленно провёл по моей скуле. Я поняла, что держусь за его рубашку. Я не помнила, когда за неё схватилась.

Регламент мы не нарушили. Формально.

Отстранился он. На секунду позже, чем следовало. Мы смотрели друг на друга, и я видела, что у него тоже сбилось дыхание. Что в его серых глазах сейчас нет никакого бетона.

Вокруг аплодировали. Аркадий Петрович стучал ладонью по столу. Тамара не аплодировала. Она просто смотрела — и улыбалась уже совсем иначе.

Марк взял бокал. Я заметила, что рука у него чуть-чуть дрожит.

Вино плеснуло через край.

Обратно мы ехали молча.

Серпантин, темнота, фары выхватывают из ночи стволы сосен. Марк вёл машину, глядя только на дорогу. Я смотрела в окно и держала руки на коленях, потому что не знала, куда их деть.

Я хотела сказать что-нибудь лёгкое. «Хорошо сыграли». Или: «Тамара нам не поверила». Или хотя бы: «Двойной эспрессо — серьёзно?» Я перебрала десяток фраз и не сказала ни одной.

Дома он кивнул мне — «спокойной ночи» — и ушёл к себе. Я ушла к себе. Мы закрыли двери почти одновременно.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала и смотрела в потолок. Губы горели. Я трогала их пальцами — как дура, как девочка-подросток — и злилась на себя за это.

Это была работа. Регламент. Пункт третий. Публичный контакт в допустимых пределах.

За стеной, за тремя сантиметрами вагонки, было тихо. Ни шагов, ни скрипа кровати. Я поняла, что он тоже не спит. Тоже лежит и слушает. Тишина за стеной была такой плотной, что, казалось, у неё есть дыхание.

А потом стена сказала:

— Спокойной ночи, Вера.

Тихо. Почти шёпотом. Но я услышала.

— Спокойной ночи, — ответила я стене.

Пятый пункт правил мы нарушили оба. И до трёх часов ночи я не могла уснуть.

Глава 7. Ночная стройка

Марк

В час ночи я понял, что не усну.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, по которому ползли тени от сосен. За стеной было тихо. Три сантиметра вагонки. Я слышал, как она ворочается — раз, другой, — как скрипнула кровать, как она вздохнула. Потом снова тишина.

Я сказал ей «спокойной ночи». Через стену. Как школьник.

Я закрыл глаза и снова увидел ресторан. Фонарики. Её волосы — я не знал, что они такие длинные: я видел их только собранными, с этим проклятым карандашом. Её пальцы на моей рубашке. И то, как она сказала Тамаре: «Коммерчески наивны люди, которые строят одинаковое».

Моими словами. Слово в слово. Теми, что я год назад сказал председателю жюри и о которых не знает никто, кроме него и меня.

Полчаса я убеждал себя, что она не может этого знать. Протоколы жюри закрыты. Председатель не стал бы пересказывать мою грубость. Значит, она просто думает так же, как я.

Эта мысль пугала меня больше, чем если бы она знала.

В половине второго я встал, натянул джинсы, взял налобный фонарь и вышел из дома, стараясь не скрипнуть дверью.

Ночью стройка другая.

Днём это шум, пыль, Степаныч, который кричит на крановщика, бетономешалка, сорок дел одновременно. Ночью — только бетон, сосны и море внизу. Каркас стоит тёмный, как скелет какого-то зверя, и пахнет нагретым за день камнем. Цикады молчат. Слышно, как дышит вода.

Отец любил стройку ночью. Говорил: «Днём ты строишь для заказчика, а ночью — для себя». Мне было четырнадцать, когда он впервые взял меня на объект после смены и стал учить разбивке осей: колышки, шнур, отвес, рулетка. «Здание начинается не с бетона, Марик. С верёвочки».

Отца не стало восемь лет назад. Но я до сих пор, когда не сплю, иду на стройку.

Её эскиз лежал у меня в кармане — тот, что она нарисовала во вторник на капоте «ленд крузера». Карандашные линии, торопливые, смелые. Терраса, вынесенная за край скалы. Дом, который поворачивается к морю, как цветок к солнцу.

Я взял в бытовке колышки, моток шнура, молоток и рулетку. И пошёл к обрыву.

Я работал минут сорок. Колышек — замер — шнур — колышек. Луч фонаря прыгал по камням и соснам. Молоток я обмотал тряпкой, чтобы стучал тише, но в ночной тишине каждый удар всё равно разносился далеко.

Я не услышал её шагов. Я услышал голос.

— Вы с ума сошли.

Я обернулся, и луч фонаря ударил ей в лицо. Она зажмурилась и закрылась рукой. Я выключил фонарь.

Луна была почти полная. Глаза быстро привыкли. Вера стояла у края моей разбивки — босиком, в той самой футболке про застывшую музыку и в длинном сером кардигане, который был ей велик. Волосы снова собраны в пучок, но без карандаша: просто закручены и держатся, кажется, на честном слове.

— Два часа ночи, — сказала она. — Вы стучите молотком. Я думала, к нам лезут грабители.

— И пошли к ним навстречу босиком.

— Я пошла посмотреть, кого убивать. — Она подняла руку, и я увидел, что в ней зажат её карандаш. Как нож. Я чуть не рассмеялся.

А потом она опустила руку и посмотрела на землю у себя под ногами.

На белый шнур, натянутый между колышками. На линию, которая шла от сосны к краю обрыва, поворачивала и уходила дальше — туда, где кончалась земля и начиналось небо. В лунном свете шнур светился, как нарисованный мелом.

Она стояла очень тихо. Я видел, как она узнаёт. Как её взгляд бежит по линии и находит всё: изгиб, поворот, угол, под которым терраса выходит к воде.

— Это мой эскиз, — сказала она.

— Да.

— Вы перенесли его на землю.

— Хотел посмотреть, как он ляжет на участок. Днём не успеть, днём здесь Степаныч с краном.

Она подошла к самому краю, к последнему колышку. Сорок метров вниз, море, лунная дорожка на воде. Я шагнул к ней — машинально, как на любой стройке, когда кто-то стоит слишком близко к краю. Она не заметила.

— Он ложится, — тихо сказала она. — Он ложится, Марк.

Она впервые назвала меня по имени. Без отчества, без иронии. Просто — Марк.

Я ничего не ответил. Я не доверял своему голосу.