Контракт на одно лето

AKSEI AKSEI

Контракт на одно лето

Глава 1. Последний счёт

В понедельник в девять утра у меня сломались сразу три вещи: кофемашина, каблук и, кажется, бизнес.

Кофемашина умерла первой. Она издала звук, с каким, наверное, тонут подводные лодки, плюнула в чашку коричневой водой и замигала всеми лампочками сразу. Я постояла над ней с минуту, как над постелью больного, и решила, что это знак. Плохой. Хороших знаков в последнее время мне не попадалось.

Каблук я сломала на лестнице нашего лофта на Бауманской — на той самой ступеньке, которую управляющая компания обещала починить ещё в марте. Туфли были единственные приличные, купленные для встреч с заказчиками. Заказчиков в этом месяце не предвиделось, так что потеря, если подумать, была символической.

А про бизнес мне сообщила Соня.

Она сидела за своим столом у окна, обложившись распечатками, и лицо у неё было как у хирурга, который сейчас выйдет к родственникам в коридор. Соня ведёт финансы бюро с первого дня. Она умеет улыбаться, когда всё плохо, и молчать, когда всё очень плохо.

Соня молчала.

— Доброе утро, — сказала я, сняла сломанную туфлю и поставила её на Сонин стол, как трофей. — Давай сразу. Насколько всё ужасно?

— По шкале от одного до десяти?

— По шкале от «переживём» до «продаём почку».

Соня развернула ко мне ноутбук.

— На счёте четыреста двенадцать тысяч. Зарплата команде — шестьсот сорок. Через десять дней платёж по кредиту, ещё триста восемьдесят. Аренда — двадцать пятого.

Я села на край её стола. Цифры на экране были аккуратные, ровные, выделенные жёлтым. Соня всегда выделяла жёлтым то, что нас убивает.

— А «Аврора»?

— «Аврора», — повторила Соня тем тоном, каким говорят о покойниках, — с пятницы в процессе ликвидации. Наш юрист отправил им претензию. Письмо вернулось. По юридическому адресу — салон красоты.

Я рассмеялась. Это был не самый здоровый смех.

Четыре миллиона восемьсот тысяч рублей. Ровно столько нам были должны за проект бутик-отеля в Подмосковье. Восемь месяцев работы. Сорок два листа рабочей документации, три варианта фасада и визуализации, от которых у заказчика, по его собственным словам, бежали мурашки. Я помнила, как он жал мне руку на последней встрече и говорил, что таких молодых и талантливых в Москве по пальцам пересчитать. Аванс в двадцать процентов они заплатили сразу. Остальное — «после согласования, вы же понимаете, бухгалтерия».

Я понимала. Я взяла кредит, чтобы вовремя заплатить конструкторам и визуализаторам. Потому что я так работаю: если я пообещала людям деньги, они их получают. Даже если мне самой потом придётся есть гречку до осени.

— Номер директора? — спросила я.

— Не обслуживается.

— Почта?

— Тишина.

— Сайт?

Соня молча открыла вкладку. На месте сайта «Авроры» висела белая страница с надписью «Домен продаётся».

Я сняла вторую туфлю, ту, что ещё была цела, и поставила рядом с первой. Пара. Хоть что-то в моей жизни осталось парным.

— Вер, — тихо сказала Соня. — Я не знаю, кто это сделал. Но на обычное кидалово не похоже. Фирму открыли за месяц до договора с нами. Других заказов у неё не было. Как будто её создали только под нас.

— Кому нужно создавать фирму, чтобы разорить бюро из пяти человек? — Я пожала плечами. — Мы не настолько важные, Сонь. Нас просто обманули. Такое случается каждый день.

Тогда я в это верила.

В десять пришли Тимур и Катя.

Тимур — наш визуализатор: двадцать четыре года, наушники, которые он, по-моему, не снимает даже во сне, и талант, за который крупные студии давно предлагали ему вдвое больше. Катя — младший архитектор, вчерашняя выпускница, которая до сих пор приносит мне кофе и смотрит так, будто я знаю ответы на все вопросы.

Я не знала ответа ни на один.

— Вера Андреевна, а что с кофемашиной? — Катя испуганно потрогала мигающую панель.

— Ушла в лучший мир, — сказала я. — Сегодня пьём растворимый. В знак солидарности с покойной.

Они засмеялись. Я тоже. Улыбаться я умею хорошо — этому меня научил первый год в профессии, когда меня, девочку с красными папками, на каждом совещании называли «наша красавица» и ни разу — по имени.

Я не сказала им про деньги. Наверное, это было малодушно. Но я смотрела, как Тимур напевает себе под нос, вращая на экране трёхмерную модель, как Катя старательно чертит узел примыкания кровли, и не могла. Они пришли ко мне, когда у «Линии» не было ничего, кроме названия и арендованных столов. Они остались, когда ушёл Денис.

Про Дениса я старалась не думать. Получалось примерно так же хорошо, как не думать о белой обезьяне.

Мы открывали «Линию» вместе. Он — бизнес, я — проекты. Мы были женихом и невестой, выбирали ресторан для свадьбы и спорили, какой будет наша первая собственная квартира: он хотел панорамные окна, я — высокие потолки. А потом в один вторник он сказал, что «Монолит Групп» предложил ему должность директора по развитию и что «ты же понимаешь, такие шансы не упускают». Он ушёл в «Монолит» и забрал с собой трёх наших ключевых заказчиков. Свадебный ресторан я отменяла сама.

Я до сих пор не знаю, что было обиднее: что ушёл он или что заказчики ушли вместе с ним.

В обед я открыла ленту новостей — зря, конечно. «Монолит Групп» выиграл тендер на жилой квартал в Химках. На фотографии с церемонии Денис стоял во втором ряду, в новом костюме, и улыбался той самой улыбкой, с которой когда-то делал мне предложение.

Я закрыла вкладку. Потом открыла снова и посмотрела ещё раз. Потом закрыла окончательно и ушла в туалет — плакать над раковиной, пока никто не видит.

Плакала я ровно две минуты. Это мой личный норматив. Потом умылась, собрала волосы в пучок, воткнула в него карандаш и вернулась к работе.

В половине пятого позвонили из банка.

Менеджер говорил вежливо, почти ласково — так разговаривают с человеком, которого собираются уволить. Он напомнил о платеже, уточнил, «всё ли у нас в порядке», и мягко поинтересовался, не рассматриваю ли я реструктуризацию. Под залог, разумеется. Например, под залог автомобиля.

Моим автомобилем была восьмилетняя «мазда» цвета мокрого асфальта, которая заводилась с третьего раза и которую я любила, как старую собаку.

— Я вам перезвоню, — сказала я.

— Конечно, Вера Андреевна. Буду ждать. Только, пожалуйста, не затягивайте.

Я не затягивала. Я просто сидела и смотрела на стену.

На стене напротив моего стола висел планшет — большой лист пенокартона с моим конкурсным проектом. «Дом над обрывом». Частная резиденция на скале над морем: бетон, стекло и терраса, которая будто парит над водой. Год назад я отправила его на конкурс молодых архитекторов и не прошла даже в финал. Жюри написало, что проект «смелый, но коммерчески наивный».

Я повесила его на стену, чтобы помнить: смелость не оплачивает аренду.

Видимо, помнила плохо.

К девяти вечера все разошлись. Соня уходила последней и долго топталась в дверях, наматывая шарф.

— Может, мне остаться?

— Иди домой, — сказала я. — Я составлю план спасения.

— Какой?

— Гениальный. Пока не знаю какой, но гениальный.

Соня посмотрела на меня так, как умеет смотреть только она: с жалостью, которую очень старается спрятать.

— Вер. Если будет совсем плохо, мы закроемся. Это не конец света. Ты откроешь новое бюро. Ты талантливая.

— Я знаю, — соврала я. — Иди.

Когда за ней закрылась дверь, я достала из ящика блокнот и написала на чистой странице: «План спасения».

Пункт первый: продать «мазду». Хватит на месяц, если повезёт.

Пункт второй: взять ещё один кредит. Чтобы платить по первому. Гениально.

Пункт третий: позвонить маме.

Пункт третий я зачеркнула сразу. Мама скажет, что предупреждала. Мама всегда предупреждала: что архитектура — не женская профессия, что Денис «скользкий», что своё дело — это «одни нервы». Мама оказалась права почти во всём, и именно поэтому звонить ей было невозможно.

Пункт четвёртый: закрыть «Линию».

Я смотрела на эти два слова очень долго. Потом зачеркнула и их — так сильно, что карандаш прорвал бумагу.

В 21:47 ноутбук тихо звякнул. Новое письмо.

Я открыла его машинально — думала, очередная рассылка про скидки на сантехнику. Но отправителем значилось: «Вертикаль. Приёмная генерального директора».

Уважаемая Вера Андреевна!

Марк Александрович Воронцов приглашает вас на встречу для обсуждения проекта частной резиденции на черноморском побережье. Встреча состоится завтра, во вторник, в 10:00 по адресу: Пресненская набережная, башня «Федерация», 54-й этаж.

Просим подтвердить ваше участие.

С уважением, Ирина Ланская, помощник генерального директора.

Я перечитала письмо три раза.

«Вертикаль» знали все, кто хоть раз открывал отраслевые новости. Компания строила премиальное жильё на побережье — дома, которые потом печатали на обложках журналов об интерьерах. А Марка Воронцова знали даже те, кто отраслевые новости не открывал никогда. Полгода назад его развод не сходил со страниц светской хроники. «Развод года». «Бывшая жена требует половину империи». Фотографии: высокий мужчина в тёмном пальто выходит из здания суда, не глядя в камеры. Лицо такое, будто его высекли из того же бетона, из которого он строит.

Зачем человеку, который строит дома для миллиардеров, бюро из пяти человек с кредитом и сломанной кофемашиной?

Это ошибка, решила я. Перепутали адресата. Или чья-то злая шутка.

Я набрала Соню.

— Ты спишь?

— Уже нет. Что случилось? Ты продала почку?

— Мне написала «Вертикаль». Воронцов зовёт на встречу. Завтра в десять.

На том конце повисла такая тишина, что я решила, будто оборвалась связь.

— Соня?

— Иди, — сказала она очень серьёзно. — Слышишь меня, Соколова? Даже если это ошибка. Даже если там сидит сам дьявол. Иди.

— У меня сломан каблук.

— Наденешь кеды. Гении ходят в кедах.

Я положила трубку и посмотрела на планшет на стене. «Дом над обрывом» белел в полумраке, и мне вдруг показалось, что терраса над нарисованным морем и правда парит.

Я подтвердила встречу одним словом: «Буду».

Если бы я знала, чем закончится это лето, я бы удалила то письмо, не открывая.

Хотя кого я обманываю. Не удалила бы.

Глава 2. Предложение

Во вторник я пришла в «Москва-Сити» в кедах.

Белых, почти чистых, с подошвой, которая предательски поскрипывала на каждом шагу. К ним — льняная рубашка, единственные брюки, которые не нужно было гладить, и тубус с чертежами через плечо. В зеркальной стене лифта я выглядела как студентка, перепутавшая этаж. Или как архитектор, у которого на счёте четыреста двенадцать тысяч рублей.

Лифт поднимался так быстро, что заложило уши. Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один. Я считала этажи и повторяла про себя Сонино напутствие: «Даже если там сидит сам дьявол». Пятьдесят четыре.

Двери разъехались бесшумно.

Приёмная «Вертикали» была похожа на музей современного искусства, из которого вынесли искусство: белый камень, стекло, одна-единственная орхидея на стойке. Из-за стойки поднялась женщина лет сорока в сером костюме — гладкое каре, жемчужные серьги и лицо, на котором не дрогнул ни один мускул, когда её взгляд опустился на мои кеды.

Ну, почти ни один.

— Вера Андреевна? Ирина Ланская. Марк Александрович вас ждёт.

Ждёт. Я посмотрела на часы: без двух минут десять. Значит, он из тех, кто ждёт заранее. Я ещё не решила, хорошо это или плохо.

Ирина провела меня по коридору мимо стеклянных переговорных — в одной из них человек десять в костюмах слушали презентацию, и никто, кажется, не дышал, — и постучала в последнюю дверь.

— Войдите.

Голос был низкий и ровный. Таким голосом объявляют посадку на рейс или результаты вскрытия.

Кабинет оказался угловым, и две его стены были целиком из стекла. За ними лежала Москва — серая, огромная, с игрушечными машинками на набережной и рекой, похожей на полосу фольги. В первую секунду я смотрела только на неё. А во вторую — на человека, который стоял у окна спиной ко мне и говорил по телефону.

— Нет, — сказал он в трубку. — Нет. Это не обсуждается. Пришлите исправленный график к вечеру.

Он отключился, не попрощавшись, и обернулся.

На фотографиях из светской хроники Марк Воронцов выглядел холодным. Вживую он выглядел холодным и очень высоким. Тёмный костюм без галстука, белая рубашка с расстёгнутым воротом, ранняя седина на висках — будто кто-то провёл по ним кистью с серебряной краской и передумал на полпути. Жёсткая линия челюсти, лицо, которое, кажется, разучилось улыбаться ещё в прошлой пятилетке. И глаза — серые, как бетон после дождя.

Глаза изучили меня целиком: от растрёпанного пучка до кед. Задержались на кедах. Ровно на секунду.

— Вера Андреевна. — Он подошёл и протянул руку. — Спасибо, что пришли.

Я пожала её и удивилась. Ладонь у него была жёсткая, шершавая — совсем не такая, какой положено быть ладони человека с пятьдесят четвёртого этажа. Большим пальцем я нащупала тонкий рубец поперёк его ладони. Шрам.

Он заметил, что я заметила, и убрал руку.

— Садитесь.

Я села в кресло, которое стоило, наверное, как мой годовой бюджет на кофе, и положила тубус на колени.

— Я принесла портфолио. Там бутик-отель, два частных дома и…

— Я видел ваши работы.

— Какие именно?

— Достаточно, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как закрытая тема.

Он сел не за стол, а в соседнее кресло и положил передо мной планшет. На экране была фотография: скала, обрывающаяся в море, сосны, вцепившиеся корнями в камень, и бирюзовая вода внизу, такая прозрачная, что на дне виднелись валуны.

У меня перехватило дыхание. Не от красоты. Вернее, не только от неё.

Я знала это место. Не эту скалу — я никогда здесь не была. Но я её рисовала. Год назад, ночами, для конкурса, который проиграла. Обрыв, сосны, море и дом, который не стоит на скале, а будто вырастает из неё.

— Участок под Сочи, — сказал Воронцов. — Два гектара, сорок метров над уровнем моря. Фундамент залит, каркас первого этажа готов. Предыдущий архитектор сделал… — он помолчал, подбирая слово, — коробку. Дорогую, качественную, совершенно мёртвую коробку. Я остановил стройку.

— И вам нужен новый проект.

— Мне нужен дом, который будет жить. За лето. Авторский надзор на месте: вы будете жить рядом со стройкой, там есть гостевой дом. Гонорар — девять миллионов.

Я, кажется, моргнула. Девять миллионов. Это были все наши долги, зарплаты на полгода вперёд, новая кофемашина и, может быть, даже новые туфли.

Это было слишком хорошо. А всё, что слишком хорошо, в моей жизни заканчивалось салоном красоты по юридическому адресу.

— В чём подвох? — спросила я.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. Потом поднялся и подошёл к окну.

— Вы читаете новости, Вера Андреевна?

— Иногда. Когда хочу испортить себе настроение.

— Значит, вы знаете, что я развёлся.

— Об этом знает вся страна. Даже моя мама. А она читает только прогноз погоды и гороскопы.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка, нет. Скорее сбой в программе.

— Этот дом — часть сделки, — сказал он, глядя на город. — Большой сделки. Холдинг Лебедевых входит в мой проект на побережье, одиннадцать миллиардов рублей. Аркадий Лебедев сорок лет строил свой бизнес вместе с женой. Он верит в семью, в репутацию и в то, что мужчина, который не удержал брак, не удержит и стройку. Так он сказал моему юристу. Дословно.

— Сочувствую, — сказала я. — Но я архитектор, а не семейный психолог.

— Лебедевы приезжают в Сочи через две недели и пробудут там до подписания, до конца августа. Ужины, приёмы, яхта — всё, что они любят. — Он повернулся ко мне. — Мне нужно, чтобы всё это время рядом со мной была невеста.

Я ждала продолжения. Продолжения не было.

— Простите, — сказала я медленно. — Мне показалось, вы сказали «невеста».

— Вам не показалось.

— Вы предлагаете мне работу или роль в сериале на канале «Домашний»?

— Я предлагаю вам и то и другое, — спокойно сказал он, будто речь шла о смете. — Вы архитектор этого дома. Это объясняет, почему вы всё лето живёте рядом со мной. Вы не появлялись в светской хронике, у вас нет прошлого, которое можно раскопать. На людях мы пара: держимся за руки, сидим рядом и, если ситуация потребует, целуемся. Наедине — работа и ничего больше. Всё это будет прописано в отдельном соглашении о неразглашении. В сентябре мы объявим, что не сошлись характерами. Это не вызовет вопросов. Со мной, — добавил он ровно, — никто не сходится характерами.

Мне стало жарко. Сначала от злости. Потом от того, что слово «целуемся» он произнёс тем же тоном, что и «каркас первого этажа».

— Почему я? — спросила я. — В Москве сотни архитекторов. И, уверена, тысячи женщин, которые с радостью сыграли бы вашу невесту бесплатно.

— Именно поэтому, — сказал он. — Мне не нужен человек, который захочет большего. Мне нужен человек, который будет делать свою работу. А вы, судя по всему, умеете только это.

Это было оскорбление. Я была почти уверена, что это оскорбление.

Я встала. Тубус соскользнул с колен и с глухим стуком упал на пол. Я подняла его, стараясь сохранить остатки достоинства, и выпрямилась.

— Знаете, что я думаю, Марк Александрович? Вы где-то узнали, что у моего бюро проблемы. И решили, что человека в долгах можно купить целиком. С проектом, с кедами и с репутацией.

Он не отвёл взгляда.

— Я ничего не покупаю целиком, Вера Андреевна. Я заключаю контракты. С чёткими условиями и с правом отказаться.

— Тогда я отказываюсь.

— Ваше право.

— Найдите себе актрису.

— Актрисы врут хуже архитекторов, — сказал он. — Архитекторы хотя бы понимают, что без фундамента всё рухнет.

Я развернулась и пошла к двери. Кеды скрипели по глянцевому полу на весь кабинет: скрип, скрип, скрип. Уйти красиво не получалось.

— Предложение действует до пятницы, — сказал он мне в спину. — Потом я найду другого архитектора. И невесту тоже.

Я рванула дверь, чтобы ею хлопнуть. Дверь оказалась на доводчике. Она не хлопнула. Она мягко и почти издевательски закрылась у меня за спиной.

В лифте меня трясло.

Я прижалась лбом к холодному зеркалу и смотрела, как на табло убегают вниз этажи. Пятьдесят. Сорок. Тридцать. Злость была горячей и понятной. А под ней пряталось что-то ещё, что мне совсем не нравилось: я всё ещё чувствовала на ладони его шершавую руку и тонкую полоску шрама.

На улице я сразу набрала Соню.

— Ну? — выдохнула она в трубку. — Живая?

— Он хочет, чтобы я стала его невестой.

Пауза.

— Повтори.

— Фиктивной. На лето. Перед инвесторами. А заодно спроектировать ему дом.

Пауза стала длиннее.

— Сколько? — спросила Соня тем голосом, которым она говорит о деньгах.

— Соня!

— Сколько, Вера?

— Девять.

Соня замолчала так надолго, что мимо меня успели пройти трое курьеров и один голубь.

— Я отказалась, — сказала я.

— Я поняла, — тихо ответила Соня. — Приезжай. Поговорим.

Вечером, когда бюро опустело, я долго сидела перед «Домом над обрывом».

Я говорила себе, что это совпадение. Что в России тысячи километров побережья, а скалы над морем похожи одна на другую. Что Марк Воронцов не мог видеть мой конкурсный проект, а если и видел, то давно забыл, как забывают сотни чужих проектов.

Потом я открыла блокнот, чтобы составить новый план спасения. Вместо плана рука сама нарисовала обрыв. Сосны. Линию террасы, которая не стоит на камне, а парит над водой.

Я вырвала лист и смяла его.

Потом расправила и разгладила ладонью.

До пятницы оставалось три дня. Я продержалась два.

Глава 3. Условия

Соня ждала меня в бюро с калькулятором.

Не с приложением в телефоне — с настоящим калькулятором, большим, бухгалтерским, с бумажной лентой. Она достаёт его только в особых случаях: когда мы сдаём налоговую отчётность и когда кто-то из нас собирается совершить глупость.

— Садись, — сказала она.

— Я не буду это обсуждать.

— Садись, Вера.

Я села. Тимур и Катя ушли на обед, в бюро было тихо, только гудел старый кондиционер. Соня застучала по кнопкам, калькулятор зажужжал и выплюнул ленту.

— Остаток по кредиту — два с половиной миллиона, — сказала она. — Зарплаты — шестьсот сорок в месяц. Если он заплатит хотя бы половину гонорара сразу, мы закрываем кредит целиком и платим людям до осени. Без гречки. Без продажи «мазды». Без звонков из банка.

— Соня. Он хочет, чтобы я изображала его невесту.

— Я слышала.

— Целовалась с ним на людях!

— Тебе предлагают целоваться с Марком Воронцовым за девять миллионов, — медленно сказала Соня, — а ты говоришь об этом таким тоном, будто тебя отправляют на картошку.

— Это унизительно.

— Унизительно — это то, что сделала с нами «Аврора». — Соня оторвала ленту и положила передо мной. — Вер, я не говорю «соглашайся». Я говорю: посмотри на цифры. Ты же сама всегда повторяешь, что цифры не врут.

— Цифры не врут. Врут люди, которые их пишут.

— Вот и напиши свои.

Я ничего не ответила. Лента с цифрами пролежала на моём столе до вечера, и каждый раз, когда я поднимала глаза от монитора, она смотрела на меня, как кот, который ждёт, когда его покормят.

В среду Катя принесла мне конверт.

Она дождалась, пока Тимур уйдёт на встречу с подрядчиком, а Соня — в банк, подошла к моему столу и положила его рядом с клавиатурой. Обычный белый конверт, чуть помятый.

— Что это?

— Сорок тысяч, — сказала Катя и покраснела до ушей. — Я откладывала на отпуск. Но я подумала… Я слышала, как вы с Соней говорили. Простите, я не подслушивала, просто стена тонкая. Может, это поможет. Хоть немного. Я и без зарплаты могу месяц поработать, честно, я же у родителей живу…

Я смотрела на конверт и не могла сказать ни слова.

Двадцать три года. Первая работа. Сорок тысяч, которые она откладывала, наверное, целый год — на море, на Турцию, на что-то хорошее, что положено иметь в двадцать три. И она принесла их мне. Потому что верила, что я знаю ответы на все вопросы.

— Катя, — сказала я, когда смогла говорить. — Забери. Пожалуйста.

— Но…

— Забери, — повторила я и сама вложила конверт ей в руки. — У нас всё будет хорошо. Обещаю. Поезжай в свой отпуск и привези мне магнитик.

Она ушла, прижимая конверт к груди, а я заперлась в туалете и превысила свой личный норматив по слезам почти втрое.

Потом умылась, посмотрела в зеркало на свои красные глаза и сказала вслух:

— Ладно, Воронцов. Но по моим правилам.

Всю ночь с четверга на пятницу я писала условия.

Я писала их так, как пишу техническое задание: по пунктам, с подпунктами, без эмоций. Это помогало. Когда пишешь «пункт 4.2. Физический контакт в публичных местах допускается в следующих пределах», невозможно думать о том, как выглядят руки человека, с которым этот контакт предстоит. Почти невозможно.

К трём часам ночи у меня было четыре страницы. К пяти — две: я вычеркнула всё, что звучало как истерика. К семи я приняла душ, надела ту же льняную рубашку, потому что она была моими единственными доспехами, и те же кеды — из принципа.

В девять я снова стояла в приёмной на пятьдесят четвёртом этаже.

Ирина Ланская подняла голову от монитора, увидела меня, и впервые за наше знакомство её лицо выразило эмоцию. Это было удивление. Очень сдержанное, на два миллиметра бровей вверх, но всё-таки.

— Вера Андреевна. Вам не назначено.

— Я знаю. Он сказал: до пятницы. Сегодня пятница.

Ирина помедлила секунду и сняла трубку.

— Марк Александрович, к вам Соколова.

Пауза. Я не слышала, что он ответил. Но Ирина положила трубку и чуть заметно улыбнулась — или мне показалось.

— Проходите. Он сказал, что ждал вас вчера.

Он стоял у того же окна, будто не отходил от него со вторника. Только пиджака на этот раз не было: белая рубашка с закатанными рукавами, сильные предплечья, узкие часы на металлическом браслете. Я зачем-то это отметила. И разозлилась на себя за то, что отметила.

— Доброе утро, Вера Андреевна.

— У меня есть условия, — сказала я вместо приветствия.

— Я так и думал. Садитесь.

— Я постою.

Он кивнул, будто именно этого и ждал, и сел сам — на край стола, скрестив руки на груди. Теперь мы были почти одного роста. Это было нечестно.

Я развернула свои две страницы.

— Первое. Гонорар. Половина — четыре с половиной миллиона — до нашего отъезда в Сочи. Вторая половина — по сдаче проекта в конце августа. Независимо от того, как пройдёт ваша сделка.