Контракт на одно лето

— Принято.

Я ожидала торга. Я подготовила аргументы. Аргументы так и остались непроизнесёнными, и от этого я сбилась.

— Второе, — сказала я, отыскав нужную строчку. — Полная творческая свобода. Я проектирую дом, а не коробку. Вы можете со мной спорить, но последнее слово по архитектуре — за мной.

— Последнее слово — за тем, кто прав.

— Значит, за мной.

Уголок его рта снова дрогнул. Второй сбой в программе за неделю.

— В рамках бюджета, — сказал он. — Сто двадцать миллионов на строительство. Ни рублём больше.

— Справлюсь.

— Посмотрим. Дальше.

— Третье. — Я почувствовала, как горят уши, и заставила себя смотреть ему в глаза. — Никаких чувств. Никакой постели. На людях — рука, плечо, щека. Поцелуй — только если без него никак. И без языка.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что её, кажется, можно было резать.

— Вы хотите прописать в договоре, как именно мы будем целоваться? — очень ровно спросил он.

— Я хочу прописать в договоре всё, — сказала я. — Чтобы потом никто не сказал, что его неправильно поняли.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом протянул руку ладонью вверх.

— Дайте.

Я отдала ему листы. Он прочитал их быстро и внимательно, перевернул, прочитал оборот. Взял со стола ручку — тяжёлую, перьевую, совсем не офисную — и что-то дописал внизу.

— Мои условия, — сказал он и вернул листы.

Внизу его почерком, твёрдым и угловатым, как линии на строительных чертежах, было написано три строчки.

1. Никаких интервью и соцсетей без согласования.

2. Если вы уходите до конца августа — возвращаете аванс.

3. Врать можете кому угодно. Мне — нет.

Я перечитала третий пункт дважды.

— Странное условие для человека, который строит отношения на лжи.

— Это не отношения, — сказал он. — Это контракт. В контракте я хочу знать правду.

— А вы? Вы мне врать будете?

Он помолчал. Чуть дольше, чем нужно для простого «нет».

— Нет, — сказал он наконец.

Я кивнула. Тогда я ещё не знала, что промолчать — это не то же самое, что соврать. И что Марк Воронцов прекрасно знает эту разницу.

— Почему всё-таки я? — спросила я. — Только честно. Вы же сами записали этот пункт.

Он посмотрел на мои кеды.

— Потому что вы пришли во второй раз в тех же кедах, — сказал он. — Человек, который не переобувается ради девяти миллионов, не станет переобуваться и ради Лебедевых.

Это был не ответ. Это был красивый, отполированный обход ответа. Но спорить я не стала: что-то подсказывало, что настоящий ответ мне пока не понравится.

Через двадцать минут в кабинет вошёл человек с папкой.

Лет под сорок, в мятой голубой рубашке, с очками, поднятыми на макушку, и выражением лица, какое бывает у людей, видевших в жизни всё и ничему больше не удивляющихся.

— Глеб Ремизов, — представился он и пожал мне руку. — Юрист и, к несчастью, друг. Вы та самая архитектор, ради которой я вчера до полуночи переписывал договор?

— Я ещё не согласилась.

— Согласились, — сказал Глеб, покосившись на Марка. — Иначе он бы меня не позвал.

Договоров было два. Первый — обычный договор на проектирование и авторский надзор, двадцать страниц мелкого шрифта. Второй — соглашение о неразглашении, три страницы. К нему Глеб, не моргнув глазом, приложил мои листы с правками Марка и озаглавил их «Приложение № 1. Регламент взаимодействия сторон».

— Регламент, — повторила я.

— Звучит лучше, чем «правила поцелуев», — невозмутимо ответил Глеб. — Подписывайте здесь, здесь и здесь. Поздравляю, вы помолвлены.

Марк протянул мне свою перьевую ручку. Я взяла её, и на секунду наши пальцы соприкоснулись. Ничего особенного. Просто чужие пальцы, тёплые и шершавые.

Я подписала все экземпляры. Он подписал после меня — быстро, размашисто, не глядя.

— Вылет в понедельник, — сказал он. — Шесть утра, Внуково. Ирина пришлёт вам билет. Аванс придёт сегодня до вечера.

— Сегодня?

— Вы же написали: до отъезда. Сегодня — тоже до отъезда.

Я уже стояла в дверях, когда он сказал:

— Вера Андреевна. Ещё одно.

Он выдвинул ящик стола и достал маленькую тёмно-синюю коробочку. Подошёл и положил её мне на ладонь, не открывая.

— Невеста без кольца вызывает вопросы.

Я открыла коробочку. Внутри лежало тонкое кольцо из белого золота с одним небольшим прозрачным камнем — простое, без завитушек и без бриллиантовой россыпи, которой обычно обвешивают невест миллионеров. Именно такое я выбрала бы себе сама, если бы когда-нибудь выбирала кольцо сама.

— А если не подойдёт по размеру?

— Подойдёт, — сказал он.

Я надела его прямо там, в дверях кабинета. Кольцо село так, будто его сняли с моего пальца.

Я подняла глаза. Марк уже вернулся к окну и стоял ко мне спиной.

Откуда он знает мой размер, я спрашивать не стала. Мне ещё предстояло узнать, что Марк Воронцов замечает всё.

А вечером на счёт бюро упали четыре с половиной миллиона рублей, и Соня позвонила мне и полторы минуты просто визжала в трубку.

Глава 4. Почему она

Марк

Дверь за ней закрылась мягко. Доводчик я выбирал сам. Я всегда сам выбираю то, что потом будет закрываться у меня за спиной.

Во вторник она пыталась хлопнуть этой дверью. Я видел, как она дёрнула ручку — изо всех сил, со всей злостью. Дверь не поддалась. Мне тогда пришлось отвернуться к окну, потому что я улыбался, а улыбаться при подрядчиках я не привык.

Сегодня она дверью не хлопала. Она ушла с моим кольцом на пальце.

Я стоял у окна и смотрел вниз. С пятьдесят четвёртого этажа людей не разглядеть: точки, тени, движение. Я всё равно смотрел. Где-то там шла девушка в белых кедах, и я, взрослый человек тридцати пяти лет, пытался угадать, какая из точек — она.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил за моей спиной Глеб.

Он сидел в кресле, рядом с которым десять минут назад стояла она — стояла, потому что из принципа отказалась садиться, — и вертел в руках её листы с условиями.

— Закрываю сделку.

— Ты нанял на роль невесты девушку, чей конкурсный проект целый год лежит у тебя в столе. — Глеб снял очки с макушки и протёр их краем рубашки, отчего рубашка стала только мятее. — Я юрист, Марк, а не психиатр. Но даже я вижу, что это плохая идея.

— Это лучшая идея за год.

— Сказал человек, который в прошлом году решил, что Алина «просто устала».

Я промолчал. С Глебом мы дружим со студенчества, и он единственный, кому я позволяю такие фразы. Не потому что он прав. Потому что он, к сожалению, обычно прав.

Год назад «Вертикаль» была генеральным спонсором конкурса молодых архитекторов. Ирина решила, что это хорошо для репутации, и вписала меня в жюри. Я не хотел идти. Не люблю смотреть чужие проекты: в девяти случаях из десяти это красивые картинки, которые невозможно построить.

Шестьдесят восемь работ. Я листал их два часа. Стекло, кубы, «экологичные решения», «диалог с ландшафтом». Мёртвые коробки в красивых обёртках.

Где-то в середине стопки был «Дом над обрывом».

Я не помню, сколько на него смотрел. Помню, что председатель жюри — уважаемый человек, автор двух вокзалов и одного очень некрасивого театра — дважды кашлянул у меня над ухом. Дом не стоял на скале. Он из неё рос. Терраса висела над водой на консоли, которую большинство инженеров назвали бы безумием, а я, прикинув в уме нагрузки, назвал бы смелостью. В углу планшета, поверх эскиза, от руки было написано: «Дом должен быть продолжением места, а не его победителем».

Я голосовал за то, чтобы проект прошёл в финал. Один против шести.

«Смелый, но коммерчески наивный» — так написал в итоговом протоколе председатель. Я сказал ему тогда, что коммерчески наивны люди, которые строят одинаковое. Он обиделся. Я не извинился.

Через месяц я купил участок под Сочи. Не из-за неё: я давно к нему присматривался, и сделка тянулась полгода. Но когда я впервые встал на краю той скалы, над морем, между соснами, я увидел не камень. Я увидел её террасу.

Потом я нанял архитектора с именем. Потому что так положено, потому что имя продаёт, потому что я разумный человек. Архитектор с именем нарисовал мне коробку. Дорогую, качественную, совершенно мёртвую коробку.

Когда был готов каркас первого этажа, я остановил стройку. И попросил Ирину найти автора «Дома над обрывом».

Это было в марте. Ирина нашла её за день. А я три месяца не решался позвонить. Говорил себе, что жду, пока юристы разорвут договор со старым архитектором. Юристы справились за две недели.

А в мае Лебедев сказал Глебу свою фразу про брак и стройку. И я понял, как убить двух зайцев одним выстрелом. Глеб назвал это цинизмом. Я назвал это оптимизацией.

— Я её проверил, — сказал Глеб. — Как ты просил. Стандартная проверка перед соглашением о неразглашении.

— И?

— Чистая. Ни скандалов, ни соцсетей с вечеринками, ни бывших, которые продадут историю жёлтой прессе. Есть бывший жених, Денис Карпов. Ушёл к конкурентам, в «Монолит», и увёл часть клиентов. Мерзко, но законно. — Глеб полистал что-то в телефоне. — А вот с деньгами у неё беда. Крупный заказчик не заплатил почти пять миллионов. Фирма «Аврора», однодневка. Открылась перед их договором, закрылась после. Классика.

— Классика, — повторил я.

Что-то в этом слове мне не нравилось. «Классика» — это когда кидают тех, кого удобно кинуть: маленькое бюро, молодая хозяйка, никаких связей. Но зачем ради этого городить отдельную фирму? Обычно просто не платят и тянут время.

— Найди, кто стоит за этой «Авророй».

Глеб поднял на меня глаза.

— Зачем?

— Не люблю, когда моих подрядчиков кидают.

— Она стала твоим подрядчиком двадцать минут назад. А кинули её до этого.

— Глеб.

— Найду, — вздохнул он. — Но не быстро. Однодневки на то и однодневки.

Он ушёл и оставил мне её листы. Я дождался, пока закроется дверь, и прочитал их ещё раз.

Пункт третий. «Поцелуй — только если без него никак. И без языка».

Я перечитал эту строчку. Потом ещё раз. Потом понял, что минут десять не могу вспомнить, чем собирался заниматься после обеда.

Я убрал её листы в ящик стола — туда, где год пролежала распечатка «Дома над обрывом». И запер ящик на ключ.

В субботу позвонил Лебедев.

Аркадий Петрович всегда звонит сам, без помощников, и всегда в субботу утром. Он считает, что серьёзные разговоры надо вести на свежую голову, а в будни голова у людей занята ерундой.

— Марк, — сказал он. Голос у него хриплый, тёплый, с той интонацией, с какой хорошие учителя говорят с упрямыми учениками. — Как стройка?

— Перезапускаю. Новый архитектор.

— Опять новый?

— Последний.

— Хм. — Пауза. Аркадий Петрович умеет держать паузы, как держат козырь. — А Тамара говорит, у тебя кто-то появился. Ей сорока на хвосте принесла.

Сороку я знал. Её звали Ирина Ланская, и вчера, через час после подписания, она случайно обронила в разговоре с помощницей Лебедева, что «у Марка Александровича всё серьёзно». Ирина никогда ничего не роняет случайно.

— Появилась, — сказал я.

Первая ложь. Вслух. Человеку, которого я уважаю.

Странно: я думал, будет тяжелее.

— Кто такая?

— Её зовут Вера. Она архитектор. Тот самый новый архитектор.

На том конце помолчали, а потом Аркадий Петрович засмеялся — хрипло, по-стариковски, от души.

— Ну ты даёшь. Совместил приятное с полезным. — Он отсмеялся и сказал уже серьёзно: — Я рад, Марк. Правда рад. После всей этой грязи… Человек не должен строить один. Ни дома, ни жизнь. Тамара будет счастлива. Она любит архитекторов. Говорит, что только они и думают на сто лет вперёд.

— Вы познакомитесь в Сочи.

— Познакомимся. — И ещё одна пауза, другая, тяжёлая. — Ты знаешь, Марк, я подписываю с людьми, а не с компаниями. Компанию можно перекрасить. Человека — нет.

— Знаю.

— Ну и хорошо. До встречи, мальчик.

Он повесил трубку. Я долго сидел с телефоном в руке.

Он подписывает с людьми. А я только что подсунул ему человека, которого не существует. Невесту, которой нет. Пару, у которой есть регламент на три страницы и пункт про язык.

Я позвонил на объект.

— Степаныч. В понедельник прилетаю.

— Один? — прохрипел в трубку наш прораб, который знал меня ещё тогда, когда я таскал за отцом вёдра с раствором.

— С архитектором.

— Опять? Второй за год, Марик.

— Последний.

— Ты это про каждого говоришь.

— Про этого — правда.

Степаныч помолчал, слушая, как молчу я.

— Ну-ну, — сказал он. — Ладно. Гостевой приберём.

В воскресенье вечером я сидел на полу своей квартиры на Пресне.

Квартиру я купил после развода. Четыре комнаты, панорамные окна, вид на реку — и за полгода я так и не купил в неё ничего, кроме кровати, кофемашины и чертёжного стола. Алина назвала бы это «депрессивным минимализмом». Алина вообще любила давать названия чужим состояниям. Пять лет брака она называла меня «сложным», последний год — «невыносимым», а в суде её адвокат назвал меня «эмоционально недоступным собственником», и половина журналистов в зале записала это в блокноты.

Компанию суд оставил мне. Ей — квартиру на Остоженке и деньги, на которые можно было бы построить небольшой город. Из зала она вышла с улыбкой. Алина умела улыбаться так, что хотелось проверить, на месте ли бумажник.

Я не думал о ней уже месяц. Это был рекорд.

Я достал из папки распечатку. Не ту, что в офисе, — вторую, свою. «Дом над обрывом». Терраса над водой. И мелкий почерк в углу: «Дом должен быть продолжением места, а не его победителем».

Тот же почерк, что на её листах с условиями. Я сравнил. Не нарочно. Просто глаз у меня такой: на чертежах он замечает любую разницу в миллиметр.

Тот же глаз выбрал и кольцо. Я заказал его по памяти, по той секунде во вторник, когда пожимал ей руку. Ювелир сказал, что так не бывает. Я двадцать лет на глаз определяю сечение арматуры. Палец — не сложнее.

Подошло.

Будильник стоял на четыре утра, самолёт — в шесть. Через восемь часов она сядет рядом со мной в самолёт, и следующие три месяца мы будем жить через стену.

Я не сказал ей, что видел этот проект год назад. Не сказал, что голосовал за него один против шести. Не сказал, что купленная мной скала каждый раз напоминает мне её террасу.

Пункт третий: не врать.

Я и не врал.

Я просто молчал.

Глава 5. Один дом

Соня позвонила в четыре сорок утра, когда такси уже подъезжало к Внукову.

— Ты не спишь? — спросила она шёпотом, будто кто-то мог нас подслушать.

— Я в такси. Я не умею спать в такси.

— Отлично. Тогда запомни: держи спину, не ешь в самолёте ничего с чесноком и, если будет возможность, сфоткай его без рубашки. Для отчётности.

— Соня, я еду работать.

— Вот и я о работе. Бюро должно знать, на кого работает его директор.

Я положила трубку и посмотрела на кольцо. За три дня я так к нему и не привыкла: камень цеплялся за свитера, а я каждый раз вздрагивала, когда замечала на своей руке чужое обещание.

Марк ждал у стойки регистрации — в джинсах, тёмной футболке, с одной кожаной сумкой через плечо. Без костюма он выглядел моложе и почему-то опаснее. Как здание, с которого сняли строительные леса: только теперь видно, какое оно на самом деле.

— Доброе утро, — сказал он и посмотрел на мой чемодан. Чемодан был огромный, жёлтый, с наклейкой «Хрупкое». — Вы переезжаете навсегда?

— Там макеты. И книги. И кое-что из одежды.

— Кое-что.

— Три месяца, Марк Александрович. Я не знаю, какая в Сочи погода в августе.

— Жаркая, — сказал он и взял мой чемодан, не спрашивая. — И давайте с этого момента без отчества. Невесты не называют женихов по отчеству.

— В регламенте об этом ничего нет.

— Значит, допишем.

Я ожидала частного самолёта. Честно. Я даже придумала, что скажу про углеродный след и как буду презрительно смотреть на кожаные кресла.

Мы полетели обычным рейсом, бизнес-классом, где кроме нас сидели двое командированных и пожилая дама с мопсом в переноске. Марк достал ноутбук, надел очки в тонкой металлической оправе — очки! у человека из бетона были очки для чтения — и ушёл в таблицы.

Минут десять я разглядывала его из-под ресниц. Потом решила, что это непрофессионально, и уставилась в иллюминатор.

— У нас есть легенда? — спросила я, когда самолёт набрал высоту.

— Какая легенда?

— Как мы познакомились. Как вы сделали мне предложение. Что я люблю на завтрак. Лебедевы будут спрашивать.

Он не оторвался от экрана.

— Познакомились по работе. Вы мой архитектор. Это правда, а правду не нужно запоминать.

— А влюбились как?

— Придумаете. Вы же творческий человек.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о людях, которые используют творческих людей как бесплатных сценаристов, но он уже снова печатал. Пальцы быстро бегали по клавиатуре, и шрам на ладони то появлялся, то исчезал.

Я отвернулась. Все эти дни я почти не спала: сначала условия, потом сборы, потом снова условия, уже у меня в голове. Двигатели гудели ровно, как белый шум. Я решила, что закрою глаза на минуту.

Проснулась я от того, что самолёт тряхнуло на посадке.

И от того, что моя щека лежала на его плече.

Я подскочила так резко, что ударилась затылком о подголовник. Марк закрыл ноутбук и снял очки. На его тёмной футболке, на плече, темнело маленькое влажное пятно.

Господи. Нет.

— Это… — начала я.

— Это ничего, — сказал он совершенно серьёзно. — Но вы храпите.

— Я не храплю!

— Тихо, — согласился он. — Но храпите.

Дама с мопсом смотрела на нас с умилением. Мопс тоже. Я решила, что умру прямо здесь, в кресле 2А, и пусть меня похоронят под Сочи, на скале, с видом на море. По крайней мере, вид будет хороший.

В Адлере в девять утра было двадцать шесть градусов.

Жара ударила в лицо, как из открытой духовки, ещё на трапе. Пахло керосином, морем и чем-то цветущим, сладким, южным. Я сняла кофту и почувствовала, как мои московские кости отогреваются впервые за полгода.

На парковке Марк подошёл к машине, и я снова ошиблась. Ни чёрного седана, ни водителя. Пыльный серый «ленд крузер» лет десяти, с вмятиной на заднем крыле и коробкой образцов плитки на заднем сиденье.

— Ваша? — спросила я.

— Моя. Там серпантин. На седане не доедешь.

Он вёл машину так же, как говорил: спокойно, точно, без лишних движений. Мы ехали вдоль моря, мимо пальм, санаториев, рынков с персиками и бесконечных вывесок «Сдаю жильё», а потом свернули в горы, и дорога начала петлять между соснами. Я открыла окно. Пахло хвоей, нагретой смолой и солью. Цикады кричали громко, звеняще, будто кто-то тряс над ухом тысячей погремушек.

Через час дорога упёрлась в ворота с табличкой «Вертикаль. Частная территория».

За воротами были сосны. За соснами — небо. И больше ничего: просто небо, которое начиналось прямо у края земли.

— Выходите, — сказал Марк. — Посмотрите.

Я вышла.

Я прошла мимо бетонного каркаса — серого, тяжёлого, с торчащей арматурой; той самой мёртвой коробки. Прошла между соснами по сухой рыжей хвое, которая пружинила под кедами. И остановилась у самого края.

Внизу было море.

Не синее и не голубое: бирюзовое у берега, дальше тёмное, почти чернильное, с белой полоской прибоя у камней. Сорок метров отвесной скалы, а у её подножия валуны, которые видно сквозь прозрачную воду. Слева сосны цеплялись корнями прямо за камень. Справа берег уходил в дымку.

Я стояла, и у меня щипало в глазах. Не от солнца.

Я рисовала это место. Год назад, ночами, в лофте на Бауманской. Я никогда здесь не была. Я придумала его из головы — этот обрыв, эти сосны, этот свет. А оно, оказывается, всё это время существовало. И ждало.

Не знаю, сколько я там простояла. Когда я обернулась, Марк стоял в нескольких шагах позади, между соснами, засунув руки в карманы. И смотрел не на море. На меня.

Он сразу отвёл взгляд.

— Ну? — спросил он.

— Каркас придётся частично разобрать, — сказала я. Голос сел, и я откашлялась. — Терраса должна выходить сюда. На консоли. Над водой.

Он не стал спорить. Просто кивнул, будто именно это и ожидал услышать.

Степаныч оказался именно таким, каким я представляла его по голосу: лет шестьдесят, седые усы щёткой, тельняшка под рабочей курткой и руки, похожие на две совковые лопаты.

Он вышел из бытовки, вытер ладони о штаны и оглядел меня с головы до ног — от пучка с карандашом до кед.

— Архитекторша, значит, — сказал он.

— Архитектор, — поправила я.

— Ну-ну. — Он повернулся к Марку. — Марик, гостевой готов. Бельё постелили, холодильник забили. Люба из посёлка пирожков напекла, с капустой.

Марик.

Я посмотрела на Марка Александровича Воронцова, генерального директора «Вертикали», человека из бетона. На скулах у Марка Александровича проступили два тёмных пятна.

— Спасибо, Степаныч, — ровно сказал он.

— Да не за что, Марик.

Я прикусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Это была лучшая минута за последние три месяца.

Гостевой дом стоял в глубине участка, под соснами, метрах в ста от стройки. Деревянный, одноэтажный, с зелёными ставнями и широкой террасой, с которой было видно море. Его построил ещё прежний хозяин участка, и Марк не стал его сносить.

Внутри было чисто, прохладно и пахло деревом. Общая комната с кухней: большой стол, старый диван, плита, холодильник и кофемашина — хорошая, профессиональная, явно привезённая из другой жизни. Две двери в спальни. И одна дверь в ванную.

Одна.

— Здесь одна ванная, — сказала я.

— Да.

— На двоих.

— Дом строили для сторожа, а не для фиктивных пар, — сказал Марк и поставил мой жёлтый чемодан у левой двери. — Ваша комната. Моя — справа.

Я заглянула в свою. Кровать, шкаф, стол у окна, за окном сосны и кусочек моря. Хорошая комната. Я постучала костяшками пальцев по стене между нашими спальнями. Звук был глухой и тонкий. Вагонка. Сантиметра три дерева, не больше.

— Вы знаете, что здесь всё слышно? — спросила я.

— Знаю.

— И вас это не смущает?

— Меня, — сказал он, — смущает мало что.

Я вернулась в общую комнату, достала из сумки блокнот и вырвала чистый лист.

— Правила, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Ещё одни?

— Регламент — для людей снаружи. А это — для дома. Садитесь.

И он, к моему удивлению, сел. За стол, напротив. Сложил руки и смотрел, как я пишу, — с тем выражением, с каким, наверное, смотрел на сметы подрядчиков: внимательно и с готовностью найти ошибку.

Через двадцать минут на холодильнике, под магнитом в виде сочинской пальмы, висел листок:

Правила дома

1. Ванная: с 6:30 до 7:00 — М., с 7:00 до 7:30 — В. Вечером — кто первый.

2. Кухня общая. Каждый моет за собой. Сразу.

3. В спальню другого не входить. Никогда. Ни под каким предлогом.

4. В общих помещениях — одетыми.

5. После 23:00 — тишина.

Последнюю строчку дописал он, моей ручкой, несмотря на мои возражения:

6. Кофе варю я.

— Почему? — возмутилась я.

— Потому что вы пьёте растворимый.

— Откуда вы знаете?!

Он пожал плечами.

— Я много чего знаю, Вера.

Я перебрала в голове наш разговор во вторник, потом в пятницу, слово за словом. Про растворимый кофе я ему не говорила. Про сломанную кофемашину — тоже.

Я открыла рот, чтобы спросить. Но в этот момент у него зазвонил телефон.

Марк посмотрел на экран, и лицо у него стало другим. Собранным. Как перед ударом.

— Да, Аркадий Петрович.

Я не слышала, что говорили на том конце. Слышала только, как отвечает Марк — коротко, ровно:

— Да. Конечно. Будем рады. Да. До встречи.

Он положил телефон на стол экраном вниз.

— Лебедевы прилетают в среду, — сказал он. — Тамара не захотела ждать. Ужин в среду вечером, в ресторане их отеля на набережной.

Я посчитала. Сегодня был понедельник.

— Это послезавтра.

— Да.

— У нас нет легенды. У нас нет истории. Мы даже не знаем, кто как пьёт кофе.

— Я знаю, как пьёте кофе вы, — сказал Марк и встал. — С молоком, без сахара. Растворимый, когда никто не видит.

Он ушёл к себе и закрыл дверь. Сквозь три сантиметра вагонки я слышала, как он ходит по комнате: пять шагов туда, пять обратно.

Я посмотрела на листок на холодильнике. На шестой пункт, написанный его угловатым почерком.

У нас было два дня, чтобы научиться быть парой.

И одна ванная.

Глава 6. Первый ужин

Пункт четвёртый правил продержался меньше суток.

Во вторник в шесть двадцать утра я вышла из своей комнаты за водой — босиком, в старой футболке с надписью «Архитектура — это застывшая музыка», со следом подушки на щеке. Входная дверь открылась, и в дом вошёл Марк.