Графиня Оболенская. Мосты в будущее

Склифосовский поднялся мне навстречу.

- Инженер Оболенская, - поприветствовал он меня и крепко пожал руку. - Теперь уже официально. Поздравляю, Александра Николаевна.

- Благодарю, Николай Васильевич.

- Не стану спрашивать, намерены ли вы после получения диплома отдыхать. Судя по вашему лицу, такой мысли у вас даже не возникло, - усмехнулся профессор, освобождая для меня кресло от кипы журналов.

- Возникла. Я её обдумала и признала непрактичной.

- Тогда не стану мучиться угрызениями совести из-за того, что пригласил вас к себе, чтобы обсудить новый заказ.

Он извлёк из-под бумаг сложенный лист и передал мне. В верхней части стояло название моей мебельной фабрики, ниже шёл перечень изделий.

- Ещё двенадцать? - приподняла брови я. - Решили обставить ими весь институт?

- Пока только хирургическое отделение. За восемь штук из первой партии у нас началась настоящая война. Один забрала большая операционная, два ушли в перевязочные, остальные врачи растаскивают по палатам. Сёстры прозвали их чудо-столиками и теперь требуют новых.

- Из-за колёс? - хитро прищурилась я, зная, что не только из-за них, ведь мрамор давно сменили на другой материал.

- Из-за всего сразу. Подкатил столик куда требуется, разложил инструменты, закончил работу - вынул стекло, вымыл, протёр карболкой и вернул на место. За четыре месяца ваше полированное стекло не помутнело, никель не пошёл пятнами. Нет ничего, откуда приходилось бы выковыривать засохшую кровь или грязь. Кто хоть раз поработал за вашим столиком после обычного деревянного, тот его уже не отдаёт.

Похвала звучала приятно, но я заставила себя вернуться к заказу. На обороте листа сестра-хозяйка оставила несколько замечаний аккуратным почерком.

- Колёса просят увеличить.

- При переезде через пороги столики подпрыгивают, инструменты гремят, - подтвердил Николай Васильевич, постучав ногтем возле пометки. - И два желательно сделать пониже. Не всем хирургам удобно работать стоя.

- Передам на фабрику. Колёса поставим большего диаметра, с цельными резиновыми ободами. Оси закроем, чтобы туда не попадала грязь. У двух низких столиков укоротим рамы, а столешницы оставим прежнего размера.

- Срок?

- Мастер сверит все размеры и передаст заказ стекольщику. Через три дня получите смету и точный срок.

- Хорошо, - одобрил он и сразу вытащил другую папку. - Однако вызвал я вас не ради столиков. С ними мы могли бы договориться письмами.

На первом листе обнаружился рисунок операционного стола. Художника во враче природа явно не предусмотрела. Человеческая фигура напоминала колбасу с четырьмя палочками, зато размеры были проставлены обстоятельно.

- Мне нужен новый стол, - Николай Васильевич придвинул рисунок ближе ко мне. - Такой, чтобы положение больного можно было менять во время операции. Без танцев с бубнами и кирпичей.

- Кирпичей? - приподняла брови я, решив, что ослышалась.

- Сейчас увидите, - усмехнулся доктор и, захватив папку, пригласил следовать за ним.

Мы пошли по коридору налево, миновали две палаты, лестницу и перевязочную, откуда тянуло карболовой кислотой. За распахнутой дверью мелькнул мой столик со стеклянной столешницей, заставленный блестящими инструментами. Заметив нас, сестра собственнически положила ладонь на край, словно опасалась, что профессор вздумает унести ценное имущество.

В операционной было пусто. Через высокие окна проникало достаточно солнца, и медные краны над умывальниками ярко блестели. Посреди комнаты стоял узкий деревянный стол, покрытый клеёнчатой подушкой. Возле стены громоздились две керосиновые лампы на высоких стойках. Там же я увидела несколько деревянных колодок.

Склифосовский поддел одну носком ботинка.

- Вот наши приспособления. Если во время операции требуется опустить голову больного и приподнять таз, санитары поднимают стол, а кто-нибудь подкладывает эти чурбаки. А убирать их ещё веселее. Одно неверное движение - и пациент окажется на полу.

- Вы используете положение Тренделенбурга? - догадалась я, ещё раз изучив рисунок.

Николай Васильевич замер с приподнятой рукой, которой показывал на «кирпич», и изумлённо уставился на меня.

- Вы и Тренделенбурга читали?

- Когда занималась лечебницей Морозовой, читала всё, что смогла найти об устройстве операционных, - пояснила я. - Нельзя проектировать помещение, не понимая, как в нём работают.

- Как всё-таки приятно иметь дело с людьми умными и начитанными! - рассмеялся профессор. - Иному фабриканту я бы четверть часа объяснял, для чего больного требуется наклонять, а с вами можно сразу приступить к делу.

- Значит, вам нужен стол, который можно наклонить без санитаров и чурбаков, - подвела я итог.

- Да. За границей уже делают специальные столы. Однако у нас такого нет, а таскать этот вместе с больным дальше невозможно.

- Наклонять надо всю верхнюю раму, - я положила свою папку на подоконник и достала карандаш. - Здесь поставим ось, под ней винтовой подъёмник с рукоятью. Помощник вращает её, один край поднимается, другой опускается.

- Во время операции? - профессор приблизился ко мне, чтобы посмотреть на рисунок.

- Именно. Больного трогать не придётся. Но одного винта мало, нужен независимый стопор. Если механизм сорвётся, рама задержится на зубчатой дуге и не упадёт.

Я перечеркнула нарисованную врачом столешницу и разделила её на три части.

- Нижнюю секцию сделаем съёмной. Среднюю можно будет заменить более короткой, если вам потребуется подвести больного ближе к краю. Спинку тоже посадим на шарниры.

- Опору для ног, - потребовал Николай Васильевич, водя пальцем по рисунку. - Съёмную и без ремней, которые невозможно толком промыть.

- Плечевые упоры вам потребуются? Иначе при сильном наклоне человек поползёт вниз.

- Потребуются. Обтянуть резиной, чтобы не давили. И никаких углублений вокруг винтов.

- Все соединения закроем гладкими накладками. Каркас сделаем из углового железа и никелируем.

- А верх? Мрамор?

- Нет, - я отрицательно покачала головой. - Мрамор слишком массивен для подъёмного механизма, а возле шарниров может треснуть. Секции изготовим из листового железа, покроем белой стекловидной эмалью, а винт, шарниры и зубчатую дугу никелируем. Сверху положим съёмные подушки в клеёнчатых чехлах.

Николай Васильевич упёрся ладонями в край старого стола, изображая положение хирурга.

- Его ещё на два вершка сузить. Когда приходится тянуться через больного, спина через час перестаёт разгибаться.

Я внесла исправление и отошла, чтобы оценить конструкцию целиком. Склифосовский снова склонился над рисунком, и тут я впервые внимательно разглядела его лицо. Под глазами проступила синева, белки пересекали красные жилки. Веки тоже покраснели, будто он несколько ночей не смыкал глаз.

- Вы не захворали ли, Николай Васильевич? - я указала карандашом на собственные глаза. - Глаза воспалены и в целом вид у вас нездоровый.

- Пустяки, - отмахнулся он и потёр переносицу. - Вчера ночью поступили двое. Один с ущемлённой грыжей, другого привезли после драки с ножевой раной живота. Закончили к рассвету.

- Оба живы?

- Пока живы, - хмуро уточнил врач. - Об остальном поговорим через несколько дней. А то, что глаза припухли, так это ожидаемо. При ночных операциях освещение никуда не годится. Керосиновые лампы коптят, фитили приходится поправлять, свечи горят неровно. Стоит ассистенту податься вперёд, как он заслоняет половину света плечом или рукой. К утру в глазах режет, будто песку насыпали.

Он вновь склонился над чертежом стола, явно считая вопрос закрытым.

Я же посмотрела на лампы: на каждой имелся жестяной отражатель, но пользы от него было немного. Один источник света всегда создаёт одну глубокую тень. Чем ярче источник, тем сильнее контраст между светом и тенью.

- Электрический свет пробовали? - уточнила я, трогая пальцем край рефлектора.

- Небольшой фонарь с аккумулятором. Для глубокой раны вещь полезная, спору нет, но его должен держать ассистент. Рука у человека устаёт, лампа начинает дрожать, да и аккумулятор разряжается. К тому же стекло нагревается возле самого лица. Повесить электрическую лампу над столом тоже не выход. Я сам закрою её головой.

В памяти возникла белая круглая громадина под потолком операционной. В моём времени на неё никто не обращал внимания. Бестеневая лампа. Её точного устройства я не знала. И никогда не интересовалась, кто её придумал. Но главный принцип мне был понятен. Источников света должно быть несколько, и каждый освещает одно место под своим углом.

- Хм-м, - я вернулась к подоконнику и вынула из папки чистый лист бумаги. Начертила большой круг, разместила по краю шесть точек и провела от каждой линию к середине операционного стола.

- Что это? - доктор навис над моим плечом, позабыв об усталости.

- Электрические лампы. Шесть штук, каждая в собственном рефлекторе. Отражатели сделаем из полированной или посеребрённой меди и наклоним так, чтобы все лучи сходились на операционном поле.

- Шесть ламп создадут шесть теней, - возразил профессор, скептически хмыкнув.

- Но ни одна не получится глубокой. - Я положила ладонь поперёк первой линии. - Допустим, вашу руку освещает одна лампа, и за ней возникает тень. С противоположной стороны сюда попадает второй луч и освещает то же место. Головою вы закроете ещё два направления, остальные сохранят видимость.

Он перехватил у меня карандаш и сам закрыл им несколько линий.

- А если хирург склонится ниже?

- Круг должен быть шире его плеч. Лампы направим внутрь под разными углами. Полностью уничтожить тени я вам не обещаю, законы физики, увы, никому не подчиняются. Но руки и инструменты больше не закроют рану чёрным пятном.

Склифосовский помолчал немного, размышляя.

- Свет будет сосредоточен здесь? - ткнул он в центр нарисованного круга.

- Да. Не нужно освещать всю комнату, словно бальный зал. Нам требуется ярко и равномерно осветить операционное поле с разных сторон. - Я дорисовала две изогнутые опоры. - Кольцо подвесим над столом на подвижной раме. Высоту можно менять при помощи противовеса, а шарниры позволят немного смещать его вправо или влево. До начала операции служитель выставит свет, во время работы трогать конструкцию не понадобится.

- Шесть ламп дадут много жара, - напомнил профессор, уже не споря, а проверяя идею на прочность.

- Поэтому их нельзя помещать близко к больному. Отражатели направят свет вниз, а нагретый воздух должен свободно уходить вверх. Сначала повесим устройство над пустым столом, включим на два часа и измерим температуру. Если станет жарко, увеличим диаметр круга либо уменьшим силу ламп.

- Если одна погаснет, остальные продолжат работать, - прищурился Николай Васильевич, устремив взгляд вдаль.

- Верно. Разделим их на три пары, для каждой сделаем отдельный выключатель. При неисправности одной цепи две другие сохранят свет. Да и керосиновые лампы не спешите выбрасывать, мало ли, будут страховкой, как и переносной электрический фонарь с аккумулятором.

- Значит, электричество сюда всё же придётся подвести, - погладил бороду Николай Васильевич.

- Придётся. А разве поблизости нет линии Общества электрического освещения? - я отложила карандаш и оглядела стены операционной, прикидывая длину будущей проводки.

- Поблизости - понятие растяжимое, особенно для электротехников. Я ещё весной наводил справки. Ближайший кабель проходит в нескольких кварталах отсюда. Общество готово прислать инженера и составить смету. Если мы осветим всё хирургическое отделение, линию и ввод они, возможно, возьмут на себя. Если нет, потребуют от института участия в расходах. И тем не менее распределительную доску, внутреннюю проводку и арматуру нам придётся оплатить самим. Счётчик обещали предоставить внаём.

- Цена вопроса?

- По предварительному подсчёту от полутора до двух тысяч рублей. И это без вашего венца. Ради шести ламп они даже разговаривать не станут, поэтому придётся проводить свет во всё хирургическое отделение: операционную, перевязочную, коридор и палаты. Сам ток обойдётся в несколько раз дороже керосина.

- Чудесно, - пробормотала я, потерев переносицу. - Предложила один светильник, а получила переустройство половины здания.

- Мы ещё не добрались до самого интересного, - криво усмехнулся Склифосовский. - Двадцать седьмого июня институт передали Министерству народного просвещения. Годовую смету к тому времени уже утвердили, и электричества в ней, разумеется, нет.

- Значит, понадобится дополнительное ассигнование, - расстроенно протянула я.

- Сначала я созову попечительный комитет, - Николай Васильевич начал загибать пальцы. - Затем добьюсь подписи герцога Георгия Георгиевича. После этого смету рассмотрит Департамент народного просвещения. Если министерство отпустит деньги, Общество составит исполнительный проект и обратится в городскую управу за дозволением вскрыть мостовую. Лишь тогда рабочие смогут проложить кабель. До электрической лампы для моей операционной, Александра Николаевна, пять инстанций и толстая пачка бумаги.

- Сколько времени займёт этот крестный ход?

Профессор разгладил мой чертёж.

- В обычном порядке - до конца зимы. Но обычный порядок меня не устраивает. На следующей же неделе соберу комитет, к герцогу отправлюсь лично, а в министерстве буду появляться через день, пока им не надоест видеть мою физиономию. К первому сентября разрешение получу.

- Общество запросит не меньше месяца на прокладку кабеля и устройство проводки, - предупредила я, прикинув про себя сроки. - Даже если инженера пришлют немедленно, электричество появится здесь лишь в начале октября.

- Пусть так, во всяком случае это куда лучше, чем ждать следующего года.

Мы помолчали, каждый в этот момент думая об одном и том же.

- Значит так, - первой прервала тишину я, - столики запустим после утверждения сметы. Опытный стол изготовим недели за две. Венец постараемся смастерить за три. Первые испытания проведём от аккумуляторной батареи в моей мастерской.

- Две недели на венец, - потребовал профессор, весело сверкая глазами.

- Три, Николай Васильевич, - я сложила чертёж в свою папку. – Мне нужно не меньше трёх недель на светильник, а вы поспешите с проведением электричества.

- Пусть так, - уступил он. - Но на первом опыте я хочу присутствовать лично!

- Хорошо, - улыбнулась я и мы пожали друг другу руки, скрепляя договор.

Судя по решимости профессора, чиновникам Департамента народного просвещения предстоял весьма беспокойный период.

* * *

Интерлюдия

Петергоф

За несколько часов до того, как Александр Александрович прочёл письмо, запечатанный конверт несколько раз передали из рук в руки. Никто из тех, кто держал его, не знал имени отправителя.

Первым оказался газетчик с Балтийского вокзала, мальчишка лет тринадцати. Он торговал утренними выпусками у входа на платформу, сновал между пассажирами и уже дважды получил подзатыльники от городового за излишнюю назойливость. В толчее возле касс кто-то крепко задел его плечом. Мальчишка выругался, удержал пачку газет и побежал следом за господином, забывшим сдачу. Лишь спустя четверть часа он нащупал в кармане передника серебряную полтину, сложенную вчетверо записку и запечатанный конверт.

«Передай конверт в железнодорожную почту на Балтийском вокзале. Не раскрывай. Полтина твоя».

Почтовые марки уже были наклеены. На лицевой стороне печатными буквами вывели:

«Петергоф. Императорская Главная квартира.

Его Превосходительству

Господину Дежурному при Его Императорском Величестве Генералу,

Генерал-Адъютанту Петру Александровичу Черевину.

Собственноручно».

Пятьдесят копеек за столь пустяковое поручение показались газетчику подозрительно щедрой платой. Однако полтину он попробовал на зуб, убедился, что серебро настоящее, и спрятал за пазуху.

Приёмщик железнодорожной почты знал мальчишку в лицо: тот не раз продавал ему свежие газеты.

- С ближайшей почтой в Петергоф передадите? - газетчик просунул конверт в окошко.

- Передадим, - чиновник проверил марки, поставил на них календарный штемпель и положил конверт к корреспонденции, предназначенной для Нового Петергофа. Вскоре другой служащий уложил письма в почтовую сумку, опечатал её и передал чиновнику, сопровождавшему почту на ближайшем поезде.

В почтово-телеграфной конторе Нового Петергофа сумку принял сортировщик. Прочитав адрес, он отложил конверт к корреспонденции Императорской Главной квартиры. В назначенный час за придворной почтой явился дворцовый посыльный. Он доставил перевязанную пачку к служебному входу, где дежурный офицер охраны распределил письма по канцеляриям. Конверт с фамилией Черевина передали младшему писарю канцелярии дежурного генерала.

Писарь внёс получение в журнал, приложил записку: «Доставлено с утренней почтой. Имя и адрес отправителя не обозначены», - и положил конверт на тёмный лакированный поднос.

Пётр Александрович просмотрел корреспонденцию около десяти, прочёл записку писаря, перевернул конверт, проверяя, не указал ли отправитель своё имя на обороте, и надрезал край бумаги. Внутри лежали четыре листа, исписанные крупным почерком. Прочитав первые строки, Черевин отложил остальные бумаги и приказал позвать дежурного офицера.

- Проследите весь путь в обратном порядке, - распорядился он, указывая на вокзальный штемпель. - Кто принял письмо, кто передал, кто принёс его на Балтийский вокзал. Действуйте без шума.

Офицер козырнул и поспешил исполнить приказание.

К государю Черевин отправился вечером, уже получив предварительный доклад. Александр Александрович собирался убрать бумаги и присоединиться к семье, когда Пётр Александрович вошёл без доклада. Это право имели немногие, и государь сразу понял: случилось нечто важное, требующее его внимания.

- Ещё одно донесение? - Александр откинулся на спинку кресла и насупился.

- Не донесение, Ваше Величество, - Черевин положил перед ним конверт. - Анонимное письмо.

- Подобную дрянь следовало отправить в печь.

- Обычно я так и поступаю, - признал Пётр Александрович, - но здесь названы имена, которые нельзя оставить без внимания.

Император не притронулся к конверту.

- Откуда оно взялось?

- Утром его передал в железнодорожную почту на Балтийском вокзале газетчик. Приёмщик знает мальчишку в лицо. В Новом Петергофе конверт забрал дворцовый посыльный вместе с остальной придворной корреспонденцией и доставил в мою канцелярию.

- Дальше след нашли?

- Пока всё остановилось на газетчике. Мальчишка обнаружил у себя в кармане полтину, записку и конверт. Кто их подбросил, не заметил. Возле касс его толкнули, но там в ту минуту была толчея.

Александр взял конверт и прочёл надпись.

- Выбрали сразу тебя.

- Отправителю известно, что письмо с моей фамилией и пометой «Собственноручно» передадут непосредственно в канцелярию дежурного генерала, - подтвердил Черевин, нахмурив лоб. - И что я имею доступ к Вашему Величеству без доклада, он тоже знает.

- Значит, человек не случайный.

- Либо получил весьма хорошие наставления.

Государь вынул из уже вскрытого конверта несколько исписанных листов. Почерк был разборчивым, но нарочито безликим: крупные буквы, без наклона.

«Ваше Императорское Величество!

Осмеливаюсь обратиться к Вам, поскольку речь идёт не только о здоровье будущих детей Государя Наследника Цесаревича, но и о продолжении царствующего дома.

Принцесса Алиса Гессенская может быть передатчицей наследственной кровоточивости, известной врачам под названием гемофилии. При этой болезни кровь не свёртывается должным образом, и глубокий порез, удаление зуба или внутреннее кровотечение после ушиба способны привести больного к смерти.

Сами женщины нередко остаются здоровыми, однако передают болезнь сыновьям. Именно поэтому отсутствие кровоточивости у принцессы ничего не доказывает».

Александр Александрович оторвался от чтения и поднял удивлённые глаза на Черевина.

- Ты это читал, не так ли?

- Да, Ваше Величество. Потому письмо не отправилось в камин. Содержание послания настораживает.

Государь вновь склонился над листами.

«Проверьте следующие обстоятельства.

Родной брат покойной великой герцогини Алисы, матери принцессы, принц Леопольд, герцог Олбанский, с детства страдал гемофилией и умер после падения.

Брат самой принцессы Алисы, Фридрих Гессенский, также имел кровоточивость и скончался ребёнком от кровоизлияния после падения из окна.

Сестра принцессы, Ирена, родила принца Вальдемара Прусского. Мальчик страдает той же болезнью.

Три случая в одной семье не могут быть простым совпадением. Они показывают, что кровоточивость передаётся по женской линии через внешне здоровых дочерей. Если мать была передатчицей, каждая её дочь получает приблизительно один шанс из двух унаследовать это свойство. У каждого сына такой женщины также будет один шанс из двух родиться больным.

Нынешняя медицина не умеет отличать здоровую женщину от скрытой передатчицы. Можно лишь тщательно исследовать заболевания её кровных родственников и оценить опасность до заключения брака. После рождения больного наследника исправить что-либо уже будет невозможно.

Проверьте названные имена и обстоятельства смертей. После вы всё поймёте сами».

Подписи не было.

Император перечитал последние строки ещё раз, перевернул лист и осмотрел его на свет. Обычная бумага, какую продавали в десятках петербургских лавок. Ни герба, ни водяного знака, способного указать на владельца. Даже чернила выбрали самые распространённые.

Ловко.

Александр Александрович не любил анонимных писем. Человек, не пожелавший назвать себя, заранее признавал, что словам его недостаёт веса. В таких посланиях обычно доносили на соседа. Только этот автор не просил ничего. Напротив, он подошёл к вопросу обстоятельно, назвал имена.

О болезни принца Леопольда Александр знал. При английском дворе она не была тайной. О маленьком Фридрихе Гессенском ему когда-то сообщали: мальчик умер после падения из окна, однако о его кровоточивости Александр не слышал. Про Вальдемара он не слышал вовсе.

Либо автор искусно смешал правду с вымыслом, либо в семействе его будущей невестки имелась тайна, о которой предпочитали не распространяться.

Александр отложил листы и поднялся из-за стола. Несколько шагов до окна неожиданно утомили его. Он опёрся ладонью о подоконник, переждал слабость и только тогда расправил плечи. Противная дрожь накатывала всё чаще. Врачи говорили отдыхать больше, но какой уж тут отдых?

Минни он не признавался, насколько ему тяжело, детей тем более не тревожил, но самого себя обманывать становилось всё труднее. Александр чувствовал, отведённого ему земного времени оставалось всё меньше. Насколько меньше - одному Господу известно.

Ники придётся принять Россию раньше, чем сын ожидает. Он добр, честен, умеет держать слово, но слишком мягок и до сих пор охотнее уступает, нежели повелевает. Александр надеялся, что годы и власть придадут ему необходимую твёрдость. Однако для продолжения династии требовался не только государь. Нужны были сыновья - здоровые, крепкие, способные вырасти и принять престол. В семье и без английской болезни хватало ранних могил. Его старший брат не дожил до двадцати двух. Собственный сын Александр умер младенцем. Георгия чахотка загнала в Абастуман, и никто не мог обещать, что горный воздух спасёт мальчику лёгкие.

А теперь ещё это.

Плохая кровь - выражение грубое, но иного Александр не нашёл. Девица могла быть ни в чём не виновата, могла прожить долгую жизнь, не испытав проблем со здоровьем. А её сын, будущий русский император, рисковал погибнуть от простого пореза или внутреннего кровотечения после ушиба.

Весной Александр уступил Ники. Видел, как сын любит свою гессенскую принцессу, понимал, что новое возражение способно отдалить их окончательно. Сам он помнил, каково это - выбирать между волей родителей и женщиной, без которой не представляешь жизни.

Но государю позволено оставаться отцом лишь до тех пор, пока это не противоречит интересам страны.

Он вернулся к столу и спросил Черевина:

- Что думаешь?

- Может оказаться попыткой расстроить брак наследника.

- Не может, это так и есть. Вопрос лишь в том, солгал автор или нет.

- Тогда следует проверить, Ваше Величество.

- Вот и проверь, только без шума. Ники ни слова, императрице тоже. Если при дворе узнают, через сутки об этом будет судачить вся Европа.

- Кого привлечь?

- Прежде всего Вельяминова. Не показывай ему родословную, пусть изложит, что известно врачам о семейной кровоточивости и действительно ли здоровая женщина способна передать её сыну. Получите заключение и лишь тогда назовёте гессенские имена.