Графиня Оболенская. Мосты в будущее

- Только въезды, без самого моста, - Фомин помедлил и тяжело выдохнул: - Вот столько, - он перевернул лист, и я, увидев число, ошеломлённо села на стоявший рядом стул.

Никто не произнёс ни слова. Ангара в углу подняла голову, обвела нас внимательным взглядом и снова улеглась, накрыв нос хвостом. Людские беды её пока не касались.

Вот теперь всё сошлось в одну картину, и картина была простая. Река слишком широка. Не для самой арки - дуга, может быть, и встала бы, если дать нам время, лучшую сталь и бездонную казну. Река оказалась слишком широка для арки, на середину которой я взгромоздила разводной мост со всем машинным хозяйством, а к настилу велела ежедневно взбираться лошадям и будущим трамваям.

Я хотела всё сразу: чистое русло, единую дугу, разводку, короткие въезды и трамвай. Но, увы, всё сразу сделать так, как я планировала, не получится.

Я перебрала в памяти знакомые мне двукрылые мосты. Везде оси опирались на отдельные жёсткие быки, а механизмы прятались в сухих камерах. Не потому, что подвесить крылья к арке было совершенно невозможно. Просто середина огромной дуги была худшим местом для тяжёлых машин и точных замков.

Я размечталась.

- Варианты. - Я посмотрела на мужчин, выпрямившись на стуле и заставив голос звучать ровно. - Прежде чем хоронить проект, переберём всё. Первый: перенести разводной пролёт к берегу, как на Николаевском. Арка останется целой.

Веретенников мрачно покачал головой:

- Судовой ход прижмётся к набережной. На течении барку в береговой пролёт вписать трудно, а во время ледохода и вовсе опасно. Лоцманы взвоют и будут правы.

- И один въезд придётся ломать ради поворотного или раскрывающегося крыла, - добавил Фомин, прищурившись на профиль. - Сделать можно. Красиво и удобно не выйдет.

- Второй: не разводить вовсе, - продолжила я, поджав губы. - Поднять и настил, и арку со связями так, чтобы рангоут проходил под мостом.

Тарасов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я предложила поставить мост на облака.

- Тогда полувёрстные въезды Ивана Александровича вытянутся ещё дальше, эстакады станут выше и дороже, а устои придётся надстраивать, - напомнил он. - И всё равно может найтись мачта, которая окажется выше. Морской город такого ограничения не примет.

- Третий, - произнесла я и потянула к себе чистый лист.

Поперёк синей ленты Невы я провела две дуги поменьше, разместив каждую из них над своим пролётом. Посередине реки поставила два быка, а между ними нарисовала короткий двукрылый разводной пролёт.

Карандаш замер в пальцах. Силуэт получился до неприятного знакомым: Большеохтинский мост. В моём времени он стоял практически на этом же самом месте. Его заложат в 1909 году, а откроют в 1911-м по проекту инженера Григория Кривошеина и военного инженера Владимира Апышкова. Тогда мост будет носить имя Императора Петра Великого: две могучие арочные фермы, башни-маяки на быках, а между ними разводные крылья. Впрочем, при заданных условиях решение напрашивалось само: два боковых пролёта и короткий разводной - в фарватере. Но повторять будущий мост до последней фермы я не собиралась. Общей останется только схема. И пропорции, и устройство арок, и механизм разводки, и трамвайное полотно я разработаю заново.

Присваивать чужую работу не хотелось. И неважно, что самого проекта Кривошеина и Апышкова пока не существовало в природе, в моей истории конкурс объявят только в 1901 году. Здесь же конкурс начался на семь лет раньше. История уже свернула с известного мне пути. Мои ли действия на это повлияли? Я не знаю…

В чертёжной молчали. Щусев смотрел на лист во все глаза. Костович наклонился так низко, что едва не коснулся бумаги кончиком носа.

Я провела прямую линию настила ниже, чем прежде.

- Разводной пролёт встанет на каменных опорах, - продолжила пояснять я, всматриваясь в только что родившуюся схему. - У каждого крыла будет собственная неподвижная ось. Хвосты крыльев с противовесами уйдут в камеры внутри быков, там же разместим цилиндры, насосы и гидравлические аккумуляторы. Значит, полотно можно опустить, а въезды укоротить. Судовой ход останется посередине, и сделаем его шире, чем принято: лоцманы нам ещё спасибо скажут.

- А боковые пролёты? - спросил Разумовский, недоверчиво сощурившись. - Две уменьшенные копии прежней арки?

- Нет, - резко ответил Тарасов и придвинул к себе мой лист. Глаза его засияли азартом. - Если поставить две распорные арки на речные быки, каждая начнёт толкать свою опору к середине. Быки выйдут размером с крепость. Распор надо замкнуть здесь.

Он провёл чёткую линию между пятами первой дуги, по нижнему поясу будущей фермы.

- Затяжкой? - уточнила я.

- Затяжкой, - подтвердил Глеб Андреевич и, смягчившись, посмотрел на меня поверх очков. - Дуга останется, но раздвигать берега уже не будет. Нижний пояс стянет её пяты и примет распор на себя. На опоры передадим главным образом вес.

В итоге от моста Леонардо остались лишь смелость, чистые линии и желание перешагнуть воду большими пролётами. Сам принцип поменялся. Сдаётся мне, именно это и называется компромиссом: когда сохраняешь не всё задуманное и уже бесконечно любимое, а только самое важное.

- Езда понизу, - проговорил Фомин, и виноватое выражение исчезло с его лица. Он взял карандаш и быстро добавил на моём наброске прямой настил по нижнему поясу арок. - Полотно можно опустить до разумной отметки. Смотрите, Александра Николаевна, подходы больше не уйдут далеко в жилые кварталы. Без полувёрстных эстакад и без сноса половины Охты.

- Здесь сделаем полную систему ветровых связей для каждого бокового пролёта, - оживился Веретенников, проведя ладонью над обеими дугами, будто уже видел их в объёме. - А над судовым ходом вообще не будет арки. Подняли крылья и небо открыто до самых звёзд, ни портал, ни раскос мачте не помешает.

Костович оттёр Щусева плечом и постучал трубкой по левому быку. На лице изобретателя проступило неприкрытое довольство.

- Вот! - воскликнул он, широко улыбнувшись. - Вот дом для моих машин! Здесь цилиндры, здесь аккумулятор, сюда насос; противовес вниз, в каменный колодец, трубы в тепле, осмотр с лестницы. Теперь всё сошлось, госпожа инженер!

- Размеры, - напомнил Тарасов, но и у него уголки губ приподнялись в несмелой улыбке. Он взял масштабную линейку и склонился над планом створа. Веретенников называл расстояния, Разумовский записывал. Через несколько минут Глеб Андреевич выпрямился, поправил очки и подвёл первый итог:

- Боковые пролёты выйдут по шестьдесят две сажени, средний разводной - двадцать пять саженей и один аршин. Каждое крыло - двенадцать саженей и два аршина от оси вращения до стыка. Не игрушка, конечно, но и не половина Невы, поднятая на дыбы.

Сто тридцать два метра и пятьдесят четыре, перевела я про себя. Створ тот же, а мост уже мой: фарватер шире, арки короче, крылья длиннее, чем решится сделать Кривошеин. Гидравлике Костовича достанется работа потяжелее, зато барки пойдут вольнее.

- Такое подымем, - задумчиво пожевав мундштук, кивнул Огнеслав Степанович. - Крылья длинные, тяжёлые, стало быть, аккумулятор побольше и цилиндров пара на каждое. Только вес мне дайте и время разводки.

Я перевела взгляд с одного лица на другое. Щусев выглядел расстроенным и счастливым одновременно. Разумовский покусывал губу, уже прикидывая, сколько листов придётся перечертить. Фомин смотрел на новый профиль с явным облегчением. Только Тарасов не сводил глаз с меня.

- Это всё моя ошибка, господа, - негромко произнесла я. - Прошу прощения за то, что столько времени гоняла вас за мостом, который невозможно построить в заявленном виде, - и отошла к окну, чтобы взять небольшую передышку. Мечта, конечно, штука живучая, но с арифметикой спорить даже ей трудно.

За стеклом по Тринадцатой линии, поскрипывая, тащился водовоз, орали чайки над Смоленкой, из булочной напротив вышла женщина с корзиной, прикрытой светлой холщовой тряпицей.

- Александра Николаевна, - раздался голос Тарасова. - А теперь извольте выслушать расчётчика.

Я удивлённо к нему повернулась. Глеб Андреевич стоял у стола, сдвинув очки на лоб. Вид у него был непривычный: сердитый и торжественный разом.

- Да что вы свой мост заранее хороните? - нахмурился он. - Проект всяко передовой! У вас всего две опоры в реке. У Николаевского моста их семь, у Литейного ажно пять. И большинство инженеров принесут проекты с пятью, шестью, а то и восемью опорами, и никого это не удивит, потому что так строили всегда. Две ваши опоры, поверьте мне, весьма смелое решение.

Тарасов, поправив очки, указал на мой набросок.

- Судовой ход посередине, и какой широкий! Боковые пролёты по шестьдесят с лишком саженей - таких на Неве ещё не видывали. Для нас всех это дерзость на самой грани безумия, но это безумие ведь вполне реально построить! - он азартно пристукнул ладонью по столу. - Я, собственно, к чему: плакать над этим чертежом будем вовсе не мы, а наши конкуренты от зависти, когда его увидят, - переведя дыхание и лукаво прищурившись, спросил: - Разрешите пересчитать?

Я посмотрела на оживившиеся лица своей команды и почувствовала, как тревога понемногу отступает. На самом деле ничего страшного не произошло, просто придётся внести в проект несколько изменений.

- Разрешаю, Глеб Андреевич.

И работа закипела с удвоенной силой.

Глава 3

Ангара ткнула меня мокрым носом в щёку, и я проснулась.

- Ара, уйди, - пробормотала я, не открывая глаз, и натянула одеяло до самого подбородка.

Щенок шумно вздохнул мне в ухо. Меня качнуло, когда он переступил через меня, потоптался на месте и улёгся рядом, придавив боком.

За шторами было светло. Даже как-то слишком.

Я распахнула глаза и резко села. Ангара съехала с одеяла и возмущённо гавкнула.

- Который час?!

Собака, разумеется, не ответила.

Часы на камине показывали половину девятого. Я уставилась на циферблат, несколько секунд соображая, что успела проспать. Совещание? Нет, вчера закончили новый эскиз и разошлись почти в полночь. Смету по мосту Лидваль тоже пока не доделал. Завод и Костович? Нет, там у него всё на мази. Стройка Морозовской лечебницы шла по графику, Звонарёв обещал сам проверить перекрытия.

До подачи проекта осталось чуть меньше месяца, и мы вполне успевали всё переделать и оформить все необходимые бумаги для участия.

А ещё на ближайшие три дня команда выгнала меня из расчётной части, поскольку после изменения схемы каждый занимался своим участком и мои советы только отвлекали людей от работы. Глеб Андреевич прямо попросил не стоять над душой и не заглядывать в тетради хотя бы до вторника.

Мне впервые за месяц некуда было бежать.

Я осторожно легла обратно. Ангара немедленно положила голову мне на живот и прикрыла глаза. За окном стучали колёса, в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору мимо моей комнаты.

Полежав с минуту, я поняла, что спать больше не хочу. В голове сами собой всплыли боковые пролёты. Если Тарасов уменьшит высоту арки, собственный вес снизится, зато усилия в затяжке возрастут. Надо будет проверить соединение нижнего пояса у опор. И гидравлика… Костович просил окончательно решить, за сколько минут мост обязан разводиться. Пять минут? Семь? Для Невы каждая лишняя минута остановленного движения…

Качнув головой, откинула одеяло, и тут дверь в спальню открылась. На пороге появилась Мотя с подносом. Увидев меня сидящей на краю кровати, она подозрительно прищурилась.

- Ты куда это собралась?

- Сначала умоюсь, - невинно ответила я и сунула ноги в туфли.

- А потом?

- Позавтракаю.

- А потом? - не отступала няня, поставив поднос на столик.

- Посмотрю почту.

- Уже посмотрели без тебя. Срочного вроде как ничего нет, - отрезала она и сдёрнула салфетку с чашки. - Пей, пока молоко тёплое.

Я послушно взяла чашку. Мотя осталась стоять напротив, сложив руки на груди. Вид у неё был такой, словно она перехватила опасного преступника при попытке бегства.

- После почты я могла бы ненадолго заехать в бюро, - осторожно продолжила я и отпила молока. - Просто узнать, всё ли у них хорошо.

- Плохо им от тебя, - фыркнула няня. - Вчера Глеб Андреевич сам просил, чтобы я тебя туда не пускала хотя бы пару дней.

- В бюро я могу заняться и другими делами…

- Займёшься, но не в бюро, - неожиданно улыбнулась Мотя и посмотрела на часы. - В десять придёт Пелагея Семёновна.

Чашка остановилась возле моих губ.

- Зачем?

- Платья мерить.

- Какие ещё платья? У меня их полный шкаф.

Няня подошла к гардеробу, распахнула дверцы и достала первое попавшееся платье тёмно-синего цвета и молча протянула мне.

- И что? - не поняла я.

- Надень.

- Сейчас?

- Сейчас, Сашенька.

Спорить не имело смысла. Я допила молоко, скрылась за ширмой и переоделась. Платье легко застегнулось, в талии между тканью и телом свободно проходила ладонь. Лиф топорщился возле груди, рукава морщили, а ворот оказался широковат.

Я посмотрела на себя в зеркало: за последний месяц лицо будто вытянулось, под глазами легли тени, скулы обозначились резче. На правой щеке темнела тонкая чернильная полоска - умудрилась испачкаться ещё вчера и не заметила, кожа на локте была содрана: два дня назад я налетела на угол чертёжного стола, но вспомнила об этом только сейчас, увидев синяк.

- М-да, - протянула я, повернувшись другим боком.

- Вот тебе и «полный шкаф», - сердито поджала губы Мотя и потянула ткань на спине. - Здесь два пальца убрать можно. А юбка висит, будто с чужого плеча сняла.

- Не с плеча, а с талии.

- Не умничай мне тут. Ну и как вам ваш облик, ваше сиятельство?

На «вы» она переходила, когда особенно сердилась.

- Ничего страшного, - я поправила ворот, - за неделю отъемся.

- За какую неделю? Через неделю снова забудешь, где столовая находится. Я вчера прислала тебе пироги. Сколько съела?

- Кусочек.

- Уверена?

- Возможно, даже два, - неуверенно предположила я.

- Ни одного! - припечатала Мотя. - Макар мне обо всём доложил!

- Зато архитекторы поели.

- Мне до них особо дела нет, у них жёны есть, пусть они о них и пекутся. Я же забочусь только о твоём здоровье, голубка моя.

Я сняла платье и вернулась к кровати в сорочке. Ангара тут же ухватилась за подол. Пришлось разжать ей пасть и отобрать ткань.

- Нянюшка, заказывать новый гардероб сейчас бессмысленно. Как только проект моста подадим, я начну нормально есть и всё вернётся на место.

- Пелагея Семёновна сошьёт два платья с запасом в швах. И бельё закажем, - будто не слыша меня, отчеканила Мотя.

- Бельё-то чем провинилось?

- А ты глянь, в чём ходишь, - проворчала няня, рассматривая мою сорочку. - Вон на рукаве чернила, манжета нитками пошла.

- Это рабочая сорочка, - я быстро спрятала руку за спину.

- Даже ночная? - приподняла брови женщина и поджала губы, после чего решительно подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежали перчатки. Верхняя пара когда-то была светло-серой, но после поездок на стройку приобрела неопределённый бурый оттенок. На указательном пальце правой перчатки темнело пятно от туши.

- Это что? - Мотя подняла их двумя пальцами.

- Перчатки.

- Это половая тряпка с пуговицами.

- Очень удобная половая тряпка, - не согласилась я и попыталась забрать несчастную пару.

Няня отвела руку.

- Сегодня купим новые.

- У меня есть ещё.

- Три пары. Одни порваны, вторые ты прожгла на заводе, а третьи вот.

- Там всего-то маленькая дырочка, - возмутилась я.

- Через неё палец видно.

- Естественное проветривание поможет в жару, - не выдержала я и рассмеялась.

Мотя уставилась на меня, стараясь сохранить суровое выражение, но губы всё же дрогнули.

- Бесстыжая, - буркнула она и положила испорченные перчатки на край комода. - Одевайся. Пелагея скоро придёт, а тебя ещё покормить надо.

Портниха явилась ровно в десять и привела с собой двух помощниц, нагруженных коробками, рулонами ткани и альбомами. Следующие полтора часа меня ставили на маленькую подставку, крутили во все стороны, прикладывали к лицу отрезы и втыкали булавки в будущий лиф.

Пелагея Семёновна была женщиной решительной. Моё мнение она выслушивала, однако исполнять не торопилась.

- Серое вам нельзя, Александра Николаевна, - объявила она, отложив подальше выбранную мной ткань. - Вы и без него нынче бледны. Возьмём зелёное.

- У меня есть зелёное платье.

- Оно суконное, не годится для тёплого лета. Я предлагаю пошить из шёлка, получится совсем другая вещь.

- И синее из фуляра, - распорядилась Мотя, одобрительно кивая на каждое слово портнихи. - Ещё жёлтое в цветочек можно.

- Нянюшка, мы договорились всего на два платья! - обернулась я к ней, насупившись.

- Где два, там и три, - улыбнулась Пелагея Семёновна и велела помощнице приложить к моей юбке очередной отрез.

К полудню я устала так, будто все эти часы вагоны разгружала. К этому времени мне успели заказать два прогулочных платья, один летний костюм для поездок, шляпку, бельё и четыре пары перчаток. Спас меня дядя Михаил. Он заглянул в малую гостиную, оглядел разложенные ткани и сразу понял моё положение.

- Сашенька, ты мне нужна, - торжественно сообщил он, пряча улыбку в бороде. - Дело не терпит.

- Какое? - я так стремительно шагнула с подставки, что едва не наступила на подол приколотой юбки.

- Поедем лавку смотреть.

- Она ещё не закончила, - мигом подскочила няня.

- Государственные интересы, Матрёна Ильинична, - дядя развёл руками. - Чайная торговля ждать не может.

- Можно подумать, без Сашеньки прилавок не поставят.

- Поставят. Только потом окажется, что не там.

Я бросила на дядю благодарный взгляд. Через четверть часа мы уже ехали к Сенной площади.

Помещение Оболенский снял на углу, на первом этаже доходного дома. Прежний торговец держал здесь бакалейную лавку и оставил после себя тёмные полки, длинный прилавок с потёртой столешницей и запах селёдки, въевшийся, кажется, даже в кирпичные стены.

У двери нас встретил старший приказчик Семён Архипович, корпулентный мужчина с аккуратными рыжими бакенбардами. Он поклонился дяде, затем мне и начал перечислять, что уже успели сделать: стены вымыли щёлоком, пол перестрогали, старые доски на складе заменили. Через два дня обещали привезти жестяные чайницы.

- А запах никак не убрать? - спросила я, осматриваясь.

- Со временем выветрится, ваше сиятельство, - Семён Архипович заметно смутился.

- Что-то я сомневаюсь, - дядя принюхался. - Я уже сколько дней велю искать, откуда тянет, а вы всё никак не найдёте.

Я прошла вдоль стены, заглянула под полки, затем открыла дверь в заднюю комнату. В углу стоял старый ларь, поверх него рабочие сложили доски. Здесь пахло сильнее.

- Это выносили? - спросила я, кивнув на ларь.

- Тяжёлый, - Семён Архипович переступил с ноги на ногу. - Думали после ремонта убрать.

- Вынесите сейчас же, - покачала головой я.

Приказчик позвал двоих рабочих. Ларь сдвинули, и под ним обнаружился узкий люк. Мужчины с трудом подняли крышку, и в нас мощно пахнуло сыростью и прогорклым рыбьим жиром. Дядя, зажав нос, осторожно заглянул вниз и выругался.

- Там бочка, - сообщил рабочий, посветив фонарём. - И ящик какой-то.

- Вот и причина вони, - Михаил повернулся к приказчику. - Вычистить всё до кирпича, побелить известью, люк оставить открытым на несколько дней, потом там ещё раз всё помыть.

Семён Архипович поспешно закивал и записал распоряжение в книжку.

Я вернулась в торговый зал. Свет падал из двух широких окон. Прилавок стоял вдоль дальней стены, отчего покупателю приходилось проходить через всё помещение, а продавец оказывался заперт между бочками и стеллажом.

- Его надо развернуть, - решила я, обойдя прилавок. - Поставьте одним концом к окну, другим сюда. Получится проход к складу, и приказчик сможет видеть весь зал.

- Я так сперва и хотел, - дядя прищурился, - но Семён Архипович говорит, покупатель должен пройти поглубже и разглядеть весь товар.

- В прежней лавке у нас всегда так стояло, - кивнул тот, внимательно нас слушая.

- И что продавали? - поинтересовалась я.

- Крупу, свечи, мыло, сельдь.

- За сельдью человек и в подвал спустится, если приспичит. Чай же выбирают не так. - Я подошла к окну и посмотрела, что увидит прохожий с улицы. - Здесь поставьте низкий стол. На нём три открытые чайницы с лучшими сортами, совки и весы. Не возле самой двери: сквозняк будет гонять пыль. Остальные образцы разместите на полках за приказчиком. Коробки светлые, названия крупные.

- А прилавок? - уточнил Михаил, уже примеряя новое расположение.

- Развернуть. Кассу поставить ближе к выходу, но так, чтобы до неё не дотянулись с улицы. Дорогие сорта держать за спиной у старшего приказчика, дешёвые ближе к складу. И уберите половину этих полок.

Семён Архипович посмотрел на стену с явным сожалением.

- Товару много будет.

- Давайте не захламлять пространство, - я провела пальцем по краю стеллажа. - Лучше чаще пополнять полки со склада, чем набить зал ящиками до потолка.

- А я говорил, воздуха здесь не хватает, - дядя довольно хлопнул приказчика по плечу. - Записывай.

- Пишу-пишу, ваше сиятельство, - вздохнул тот и снова раскрыл книжку.

У двери появился рабочий, державший в руках картонный рисунок будущей вывески. На зелёном фоне золотыми буквами значилось: «Чайная торговля графа М. К. Оболенского».

- Слово «граф» убрать, - попросила я, рассмотрев надпись.

Дядя удивлённо на меня обернулся:

- Это ещё почему?

- Потому что половина покупателей решит: у графа всё втридорога.

- А вторая половина подумает, что дворянин дрянью торговать не станет.

- Дешёвый сорт у тебя тоже будет.

- Дешёвый не значит дрянной, - возмутился Михаил и забрал картон у рабочего. - Тут имя отвечает за качество.

- Тогда напиши просто и ёмко: «Чаи Оболенского».

Дядя отошёл к окну, поднял рисунок и прищурился.

- «Чаи Оболенского», - повторил он, пробуя сочетание на вкус. - Нет, мне не нравится.

Мы спорили минут десять. Семён Архипович молчал и переводил взгляд с меня на Михаила, благоразумно не вмешиваясь. В итоге сошлись на «Чайной торговле М. К. Оболенского». Слово «граф» убрали, фамилию увеличили, а дядя выторговал маленький герб в углу вывески.

Перед отъездом дядя ещё раз прошёлся по залу, распорядился насчёт освещения и назначил открытие через две недели. Уже в экипаже он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

- Чуть не забыл, вот, от Черемныха письмо пришло, - и протянул мне.

Я сразу перестала улыбаться.

- Адрес есть?

- Есть. Аркадий пишет, Коул по-прежнему в Сан-Франциско. Контора на Монтгомери-стрит. Землёй торгует, комиссионные дела ведёт, связан с пароходчиками.

Внизу письма стояли имя и адрес. Всего несколько строчек, но при виде них моё сердце забилось чуточку быстрее.

- Что дальше? - дядя внимательно наблюдал за мной из-под густых бровей.

- Напишем ему письмо.

- Сегодня?

Я задумчиво посмотрела в окно. Наш экипаж как раз огибал телегу, доверху гружённую пустыми ящиками.

- Сегодня, - решила я и сложила лист.

Дома мы заперлись в кабинете. Михаил сел в кресло возле окна, а я устроилась за столом. Первые два варианта я скомкала: из них следовало, что я готова выкупить чуть ли не половину Аляски. Третье письмо вышло лаконичнее. Не растекаясь мыслью по древу, я перечислила лишь необходимое: участки у Ситки, на побережье Кеная и возле бухты Линн, цены, документы на землю, долги по налогам, глубину у берега, лес и ближайшие поселения. Отдельно попросила указать владельцев, готовых продать большие участки целиком, не дожидаясь раздела на мелкие.

Письмо подписал Михаил.

Я заклеила конверт и написала адрес.

- Значит, ты всё же решила в это дело ввязаться? - дядя взвесил письмо на ладони и остро на меня посмотрел.

- Однозначно, - серьёзно кивнула я.

- Ну, тогда с Богом! - он перекрестился и убрал конверт во внутренний карман.

До Сан-Франциско конверт будет добираться несколько недель. Ответ придёт ближе к осени, если Коул вообще захочет связываться с русскими чудаками. Затем начнутся проверки, адвокаты, банки, бумаги и долгие торги. В лучшем случае первые сделки мы заключим через год. До начала клондайкской золотой лихорадки оставалось около трёх лет. Я знала, что случится с теми землями, но не имела ни малейшего представления, что за это время случится со мной.

- Страшно? - негромко спросил дядя, заметив, как я нахмурилась.

- Немного, - призналась я и закрыла чернильницу.

- Денег жалко?

- Вовсе нет. Меня страшит будущее, - честно ответила я.