Ферзь

Айида Али

Ферзь

Глава 1

Очередной ночной кошмар

Однажды мой отец сказал мне: «Если хочешь насмешить Бога, то расскажи ему о своих планах». Видимо, над моими планами Всевышний смеется по сей день. Эта история началась не с меня, не с неё, у этой истории нет ни начала, ни конца. О любви я вовсе не говорю, о ней и речи быть не может. Какая между нами может быть любовь, когда я по локоть запачкан в её же крови? Так что же нас в итоге свело? Всё просто — вражда. Нет, не та, что бывает в романтических фильмах, а та, что приводит к кровопролитию между людьми за честь, власть и выживание. Последние пятнадцать лет мне каждую ночь снится один и тот же сон. Мне снится тот злополучный день, когда я вбежал в сад семьи Мурадхановых и обнаружил болтающееся на инжирном дереве тело моего отца. Он повесился! С того дня я ненавидел этот сад и это проклятое дерево. А ровно год спустя меня посадили за убийство главы семьи Мурадхановых. Для убийства Аяза мне хватило лишь одной пули. С первого же выстрела я попал ему в голову, и на суде я узнал, что это был точный выстрел. В те далёкие времена беззаботного детства у меня был лучший друг Озан, с которым мы часто сбегали в охотничий дом его отца со старым ружьём моего деда и стреляли по стеклянным бутылкам из-под пива. В отличие от меня, Озану нравилось стрелять по птицам, но, к счастью, в те времена он не был метким стрелком, и ни один пернатый житель леса от него не пострадал. Особой меткостью я, как и Озан, тоже никогда не выделялся, но в тот день судьба явно была на моей стороне. Всё бы ничего в этой ситуации, но, к несчастью, мой друг Озан являлся единственным сыном того самого Мурадханова Аяза, которого я застрелил на глазах у половины жителей нашей деревни. Дружба, которая была чем-то большим, чем просто дружба, в один миг обернулась в кровную вражду. Почему я убил отца своего лучшего друга? Это очень долгая история… В мои шестнадцать лет меня судили как совершеннолетнего, и, так как я не выказал раскаяния, мне вынесли приговор: десять лет заключения в колонии особо строгого режима. Другими словами, мне выдали билет в один конец. Естественно, этот билет достался мне не без помощи матери Аяза, Мурадхановой Сугры. Сугру на тот момент тоже можно было понять, ведь я убил её единственного сына. Помимо Аяза у неё были две младшие дочери, но в семье Мурадхановых дочь не более чем обуза, от которой чем раньше избавишься, выдав удачно замуж, тем лучше. Из десяти лет, что мне дали, я отсидел всего семь лет. Выйдя из тюрьмы, я сразу улетел в Россию, в Москву. Причиной моей иммиграции стал Бахтияров Игбал, глава наркосиндиката. Он является королём этого бизнеса не только в Азербайджане, но и в России. Оба рынка принадлежат ему в самом прямом смысле этого слова. По иронии судьбы, он оказался моим сокамерником. У Игбала не было ни семьи, ни детей, и всю свою жизнь он посвятил этому грязному бизнесу и достижению полной власти на этом рынке белого яда. Можно сказать, это дело было его детищем. Во мне же Игбал увидел преемника, который мог в будущем занять его трон. Второй моей причиной отъезда в Москву стал мой дедушка по отцовской линии. После моего досрочного освобождения аксакалы (старшие) моей деревни, где я родился, вырос, где мой дом, моя семья, обсудили и приняли решение, что два враждующих рода не могут жить в одной деревне. Будет лучше, если я никогда больше не вернусь в деревню, чтобы два рода — Алирзаевы и Мурадхановы — не поубивали друг друга в кровной вражде. По их мнению, моё изгнание с родной земли спасёт жизнь нам обоим: мне и Озану. Ведь Озан поклялся отомстить за смерть отца. Мой дедушка, не поговорив со мной, как старший семьи согласился с этим решением. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, много воды утекло за эти годы. Сел в тюрьму Алирзаевым Фаридом, а вышел оттуда Ферзем. От беззаботного мальчишки, мечтающего стать судьёй, не осталось и следа. И теперь мало кто знает меня как Фарида. Вместе с моим именем изменился и я сам. Для всех я теперь — правая рука Игбала. Меня боялись не меньше, чем самого Игбала, я отличался от всех его людей особой жестокостью. Я стал лютым хищником, человеческая жизнь для меня потеряла всякую ценность. Убийства, преступления, торговля запрещёнными веществами — всё это стало моей рутиной.

Передо мной открывались все двери, от одного моего имени вздрагивали. Конечно, всей этой властью я обязан Игбалу. Но, как однажды сказал мне сам Игбал: «Люди подчиняются лишь в двух случаях: либо они боятся тебя, либо уважают. А второго в нашем мире не бывает без первого». Порой я сам не понимал, кто я. Моя жестокость ужасала меня самого. На мне столько душ…

Поначалу, каждую ночь ложась спать, закрывая глаза, я видел взгляды тех, кого убил я либо убивали при мне. Я считал нас всех зверями! Видя правила и законы этого мира, животные даже мне казались более гуманными. Каждый день меня глодало осознание того, сколько мы этим псевдобизнесом загубили судеб. И нам было неважно: невинные ли это судьбы. Несмотря на моё молчание, Игбал видел меня насквозь. Однажды, посадив меня перед собой, он сказал: «Покажи мне того ублюдка, что заставляет употреблять! Приведи мне того, кто заставляет кого-то против воли принимать эту дрянь, и я лично его расчленю на глазах у людей. Наркомания — это личный выбор каждого! И если ты зависим от этого дерьма, то ты уже не человек, а лишь безвольное существо!» Сам же я начал оправдывать себя тем, что мы не какие-то мелкие барыги, мы во главе этой ниши. Мы — хозяева! А торговля наркотой на 0,1% легче, чем торговля оружием или людьми. Увы, как бы я ни искал оправдания, у меня не получалось. Даже дьявол не сумеет найти оправдание преступнику вроде меня.

Наркомания — это удел слабаков, что с первой дозы перестают быть людьми. И если в один день какой-то жалкий наркоман сдохнет от передозировки, невелика будет потеря для человеческого рода. Это всего лишь оправдания для моей совести, голос которой со временем стал утихать и смолк совсем. Вместе с именем я заработал себе и сотню врагов. Порой меня посещает мысль: как хорошо было бы, если меня кто-то, вроде меня самого, убил. Таким образом, я сумел бы освободиться от всего этого. Ферзь обрёл статус и власть ценой души Фарида!

Утренним рейсом Москва — Баку я проводил на самолёт мою старшую сестру Элону вместе с её мужем Рашадом и их шестилетней дочкой Милой. Всей семьёй они направлялись в Агстафу на свадьбу какой-то нашей дальней родственницы, о существовании которой я узнал только в день отъезда сестры. Через год после обоснования в Москве я перевёз сестру с её семьёй к себе. Нашего младшего брата Наиля я забрал к нам сразу после того, как он закончил учёбу. Элона посвятила себя стоматологии, а её муж Рашад открыл свой небольшой продуктовый магазинчик. Наиль же стал моей ходячей проблемой. Более избалованного человека в мире не существует. После его рождения наша мать умерла от внутреннего кровотечения прямо на акушерском столе. Её смерть не стала причиной ненависти к Наилю, как это присуще многим семьям, наоборот, все его любили и баловали больше, чем меня и Элону вместе взятых. Особенно в любимчиках он был у нашей бабушки Салби. В Наиле она души не чаяла: всё самое вкусное ему, всё самое лучшее ему. После переезда в Москву Наиль поступил в МГТУ ГА, один из лучших университетов, готовящих специалистов по авиации. Однако позже он забросил учёбу, несмотря на его одержимость полётами. На занятиях он появлялся так же редко, как и я в своё время, когда учился. Пришлось вмешаться Элоне, так как её он боялся больше, чем меня. После хорошей взбучки от нашей сестры Наиль снова вернулся к учёбе.

Каждый раз, провожая кого-то в Азербайджан, меня накрывала какая-то грусть и даже обида. В отличие от меня, Элона и Наиль стабильно раз в год летают на нашу малую родину, в село Хасансу Акстафинского района, к бабушке и дедушке. В наше отсутствие заботу о них взяла на себя их старшая дочь Саида с мужем и дочкой, она живёт через несколько улиц от нашего дома. Своё отсутствие в их жизни я оправдываю тем, что они ни в чём не нуждаются. Как-то я попросил Элону поговорить с дедом, чтобы тот разрешил мне хотя бы на один день приехать в родной дом. На что он категорически был против, считая, что это навредит Озану. Озана можно понять — он ничего не знает, и за все эти годы я так и не решился рассказать ему правду. Правда — тяжкий груз, который не под силу каждому, поэтому её и не любят. Единственный человек, с кем я поделился этой правдой, — Игбал, лишь он знает, почему я убил Аяза. Даже когда меня допрашивал следователь в Акстафинском участке, я молчал, не проронив ни слова. Эта история — мой груз, моё бремя, и только я должен нести его в себе, позволяя ему терзать меня в одиночестве.

Проводив сестру с семьёй, я из аэропорта поехал домой к Яне на завтрак. — Через сколько их самолёт приземлится в Баку? – спросила Яна, присев рядом со мной за стол. — Через четыре часа они уже будут в Баку, а к вечеру доберутся в деревню, – ответил я, поедая сырник. — Как же тебя Мила так легко отпустила? – спросила, улыбаясь Яна, намазывая творожный сыр на кусочек хлеба. — С капризами, как обычно, – ответил я. — Неудивительно, если бы у меня был такой дядя, который ни в чём не скажет «нет», я бы тоже скучала. Я вот думаю, наших детей ты так же будешь баловать?

От услышанного на секунду я замер, посмотрев на Яну, отдав предпочтение молчанию. — Фарид, я знаю твою позицию насчёт детей, но всё же прошло так много лет — мы уже семья, и в семье ведь должны быть дети, разве нет? — с лёгким и непонятным для меня волнением продолжила она. — Ты беременна? — спросил я, стараясь скрыть своё недовольство этой темой разговора. — Нет, но это не значит, что я не могу не думать о детях. Тебе тридцать, а мне уже двадцать шесть. И тебе не обязательно нашим детям давать своё имя и фамилию, — сказала Яна и осторожно добавила: — так ведь будет безопаснее. — Ты сейчас себя слышишь? В самом начале наших отношений мы всё это обсуждали с тобой. — Да, обсуждали… Но, Фарид… — Ян, — перебил её я. — Я не хочу детей и не являюсь человеком для семьи. Хочешь семью и детей, ты знаешь, что для этого нужно сделать. Пойми, это не котёнок, которого можно просто завести. И с чего ты вообще подумала, что я позволю моему ребёнку расти без моего имени? — Я имела в виду, что так безопаснее, — робко ответила она. — Хм, даже так? А зачем тогда рожать от меня, если со мной небезопасно? — Мне в салон пора, — опустив глаза, сказала она, после чего молча встала и ушла. — Вот и поговорили, — произнёс я вслух, оставшись один.

Я познакомился с Яной четыре года назад в одном из ночных клубов Игбала. Она мне понравилась с первого взгляда, высокая блондинка с ангельской внешностью. Её огромные голубые глаза с первой секунды запали мне в душу. Три года назад, когда мы начали жить вместе, я был с ней предельно честен: брак, семья и уж тем более дети — не то, что она сможет со мной получить. У таких людей, как я, не может быть семьи. И по сей день Яна не знает, что я контролирую каждый её шаг в целях безопасности. За годы работы на Игбала я понял, что семья — твоё самое слабое место. Будь то Яна или Элона со своей семьёй — каждый из них находится под круглосуточной охраной моих людей. Пока я жив, все они первые под прицелом на пути ко мне. Я никогда не скрывал от Яны, кто я есть и чем занимаюсь, и честно говорил ей о своих мыслях касательно наших отношений. Даже если бы в один день она сказала мне, что нашла другого и уходит, я бы спокойно отпустил её, пожелав счастья. Но в её глазах я — просто Фарид, которого она любит. А люблю ли я её? В принципе, я уже и не помню, что такое любить…

Главным врагом и одновременно моим сторонником в наших отношениях с Яной была и есть её мать. Валентина Михайловна — человек, который ненавидел меня больше всех в роли спутника своей дочери и, скорее всего, убила бы меня, если бы я всё-таки решил создать семью с её единственной дочерью. Семья Яны является владельцами сети ювелирных магазинов в Москве. Другими словами, солидная семья, у которых дочка — отличница и красавица, на которую возлагались большие надежды, что она сделает достойный выбор в пользу честного бизнесмена, но которая вдруг связалась с бандитом. На все увещевания своей семьи Яна была глуха. И неудивительно, что каждая встреча дочери с мамой превращалась в бесконечный круговорот промывания мозгов на тему, что я нерусский бандюган, которого в итоге убьют, а Яна, растратив свою молодость и перспективы на такого человека, останется одна, и что потом она ещё вспомнит слова матери. И я полностью с ней согласен. Оставшись дома один, я прилёг отдохнуть и не заметил, как провалился в неспокойный сон.

Мне пятнадцать лет. Я снова в родной деревне, в отцовском доме. Ранним утром, с первыми лучами солнца, я прошёл на кухню босиком на цыпочках, чтобы никого случайно не разбудить, иначе план побега будет провален. Вот я в окно на кухне выбрасываю свои кроссовки, а затем за ними сам тихо выпрыгиваю в окно на улицу. Я столько раз это проделывал, что это выходит у меня без лишнего шума. И вот я уже на ходу обуваю сначала правый кроссовок, затем левый. Выйдя за ворота, я припускаюсь в бег и через полдеревни, сломя голову, несусь к дому моего друга Озана. — Нет, он 100% проспал, как всегда! — бормотал я себе под нос. Озан никогда не просыпался рано, даже в школу он приходил вечно с опозданием. В начале летних каникул мы всегда, мальчишками нашего класса, сбегали в горы к пастухам. И это лето не было исключением. Я перелез через задний забор поместья Мурадхановых, что ведёт в сад. Это самый короткий и безопасный путь, так как окна комнаты Озана смотрят именно в сад, который находится позади дома. И вот я уже бегу через весь сад, а тем временем Озан пролезает в окно и спускается вниз по дереву. Я бегу к нему навстречу, и тут мой взгляд привлекает инжирное дерево. Чёрный, свисающий с дерева силуэт лишил меня дара речи. — Фарид, чего ты встал, быстрее бежим! Если бабушка Сугра нас поймает, то не видать нам гор как своих ушей! Ты чего стоишь как статуя?! Пока Озан воодушевлённо орал на меня шёпотом, толкая меня с места, я не мог даже дышать, так как руки и ноги словно окаменели. Стоя в ступоре, я ощущал, как земля дрожит подо мной, будто сейчас разверзнется. Меня словно с головы до ног медленно обливали расплавленным металлом. В голове крутился лишь один вопрос: «Почему на дереве висит одежда моего отца?» — Фарид, ты чего, парень, встал? Да куда ты смотришь?!… — уже раздражённо спросил Озан и, взглянув на дерево, на секунду вздрогнул, после продолжил. — Идиот ты, Алирзаев! Это же чучело, по-любому его дядя Ясин повесил, чтобы ворон пугать. В прошлом году пернатые гады все плоды обклевали. Бормоча, Озан подошёл поближе к дереву посмотреть на «чучело» и, осознав увиденное, громко закричал: — Дядя…? Дядя Ясин, отец! Дядя Ясин зацепился за дерево! Отец! Помогите дяде Ясину! Озан орал во всё горло, он орал так громко, как только мог. Помимо жителей дома, он разбудил живущих недалеко соседей. От услышанного, не в силах держать себя на ногах, я сел на траву, а во рту появился неприятный привкус, и жгучая боль пронзила голову. — Фарид, Фарид, не смотри! Наргиз, убери его отсюда, закрой ему глаза, он ещё ребёнок, такое видеть. О Аллах, как же так, Ясин! — с этими словами Сугра вбежала в сад, а следом за ней мама Озана, тётя Наргиз, которая села рядом со мной на влажную от утренней росы землю. — Фарид, сынок, приди в себя, посмотри на меня! Озан, быстро выйди из сада! Сейчас же найди своего отца! Фарид, пожалуйста, сынок, приди в себя, посмотри на меня, вставай — нам надо уйти. Рейхан, помоги мне его поднять на ноги! – тётя Наргиз пыталась говорить спокойно и уверенно, но голос звучал беспокойно, и на некоторых фразах проскальзывали истеричные нотки крика.

Мой мозг отказывался воспринимать её слова, словно стараясь изо всех сил запомнить этот момент моей жизни — момент, который сломал и перевернул всю мою жизнь.

— Фарид… — кто-то звал меня издалека. — Фарид, проснись! Открыв глаза, передо мной стоял Артём. — Что случилось? — сонно спросил я. — Наиля забрали в участок за драку.

Если за умение находить приключения на свою голову платили бы деньги, то мой младший брат Наиль был бы самым богатым человеком на планете. Например, сейчас, в одном из ресторанов Игбала, куда я устроил Наиля работать, произошла драка — её инициатором был мой братец. Конечно, как ответственный старший брат, я не побежал вытаскивать его из полиции в свой единственный выходной. Пятнадцать суток в целях воспитательного процесса Наилю не навредят. Разобравшись за день со всеми своими делами, вечером я вернулся домой, где меня ждала Яна. Она была на кухне, вся такая милая, по-домашнему, в красном шёлковом халате. Подойдя сзади, я обнял её. Особой нежностью и романтичностью я никогда не выделялся, но я знал, что ей такое нравилось, а мне нравилось, когда она нежно улыбается и её глаза начинали лучиться счастьем в такие моменты.

— Ты завтра сильно занята? — спросил я. — Для тебя я всегда свободна, — улыбнувшись, ответила Яна. — В таком случае приглашаю тебя на свидание. И прости меня за слова, сказанные сегодня. Я понимаю, что они звучали резко, но и ты пойми меня: я правда не готов к такому. В ответ она лишь молча кивнула, повернулась ко мне и, поцеловав, прижалась ко мне.

На следующий день, закончив все свои дела с Игбалом, после обеда я заехал в салон за Яной. После четырёх часов шопинга мы поужинали в ресторане, а затем решили прогуляться по ВДНХ. Яна не особенно любила такие прогулки, как и я не питал особого восторга к четырёхчасовому шопингу. Она предпочитала проводить время в элитных ресторанах, ночных клубах и брендовых магазинах. Для неё прогулки на закате казались бесполезной тратой времени. А я, напротив, любил иногда просто так бродить, наслаждаться неспешной прогулкой, даже если она виделась бессмысленной. В такие моменты мне казалось, что я — самый обычный беззаботный человек. Для полного счастья иногда не хватало лишь семечек, как в детстве, или украденного фундука из сада тётушки Кямили. Прекрасный летний вечер, яркий закат, рядом — такая же красивая девушка. Всё казалось идеальным, и ничто не могло омрачить этот день и его гармоничное завершение. Если бы не она. По пути обратно к машине к нам подошла одна женщина-цыганка лет за пятьдесят, прося купить у неё амулет, который, по её словам, спасёт меня от смерти, а Яне поможет родить. В надежде избавиться от навязчивой продавщицы, я вынул из кармана купюру в пять тысяч рублей и протянул ей. Но она решила сломать систему — не взяла деньги. Увидев деньги, цыганка рассердилась на меня и восприняла мой жест как подачку и оскорбление. Посмотрев на меня, она предложила предсказать мою судьбу. Для меня её предложение показалось дико смешным, а вот Яна, к моему удивлению, проявила необычайный интерес. — Хорошо, скажи, что меня ждёт? — спросила она. — Только скажи мне что-то хорошее! — словно любопытный ребёнок, она протянула цыганке руку. После этих слов цыганка около трёх минут изучала ладони Яны, при этом артистично цокала, хмурила брови и закатывала глаза. Я, молча присев на лавочку, наблюдал за этим уличным спектаклем, достал сигарету и закурил. Когда я почти докурил последний глоток, цыганка серьёзным тоном произнесла: — Ты не родишь от него ребёнка, он уйдёт к другой, той, что судьбой ему предначертана. Много слёз ты по нему прольёшь. Но в конце концов ты встретишь свою судьбу и станешь самой счастливой.

Слова цыганки вызвали на моём лице улыбку, которую я не мог сдержать, но Яна побледнела на моих глазах за долю секунды. Увидев её реакцию, я решил немного разрядить обстановку. — С таким талантом тебе нужно не амулеты продавать, а писать и снимать мыльные драмы с мелодрамами. Мой тебе совет: лучше придумывай и говори хорошие вещи, так больше денег заработаешь, — посоветовал ей я, встав со скамейки, выкинул окурок в урну. О сказанных словах я быстро пожалел. Цыганка издала неприятный скрежещущий смех и сказала: — Выдумка — это то письмо, которое якобы написано покойником, которое ты хранишь по сей день. Слова цыганки меня невольно удивили, и я напрягся, превратившись в слух. Взгляд её был стеклянный, чёрные глаза казались омутом, который тянул утонуть в нём. — Я ничего не придумала! Вся жизнь написана на линиях её ладони. А ты… Ты в крови, гаджё, по локти, и много душ на тебе, но все эти души такие же грешные и грязные, как и твоя душа. Тебя бояться нужно — и многие боятся. Но в глубине души, несмотря на страх, ты всё тот же парень, с которым она играла, которого помнит до сих пор. Дорога зовёт тебя вперёд: встретишься со своим прошлым лицом к лицу. Если поступишь мудро, сможешь спасти несколько жизней. Но помни — она предначертана тебе судьбой, а не коварной игрой. Истина рано или поздно найдёт свой путь к тебе. После этих слов цыганка замолчала, её угольно-чёрные глаза словно снова зажглись. Подойдя ближе, я молча протянул ей купюру. — Не нужны мне твои кровавые деньги, — сказала она. — Я сказала правду, и ты ещё вспомнишь мои слова, гаджё. Она равнодушно развернулась и ушла, оставив меня с мыслями. В это время Яна, сидевшая на скамейке сама не своя, смотрела вслед цыганке, и в её взгляде какая-то детская тревожность. Я молчал, ожидая, когда Яна успокоится и придёт в себя. Чтобы немного разрядить атмосферу после случившегося, я предложил продолжить прогулку. Всю дорогу до машины я говорил без умолку, чтобы заполнить тишину, а она молча шла рядом, не проронив ни слова, всё такая же бледная. Её молчание, как и реакция на слова какой-то цыганки, начали меня раздражать. — Куда поедем дальше? Может, заедем в то кафе, с твоими любимыми десертами? — с наигранной весёлостью спросил я, заводя машину. Почему-то именно сейчас я больше всего хотел увидеть улыбку на любимом лице. — Поехали домой… — уныло ответила она. Взревел мотор, и машина выехала на главную дорогу. Моего терпения не хватило надолго, и я нарушил тягостную тишину: — Почему ты молчишь? — спросил я. — Тебе не понравится мой ответ, — повернув ко мне лицо, возмущённо произнесла Яна. — Только не говори мне, что ты поверила в бред, сказанный этой бабкой! — с трудом сдерживая своё раздражение, предъявил я в ответ. — А разве она не правду сказала, Фарид? — тон Яны стал напряжённым. — И в чём же заключается правда в словах этой сказочницы? — несмотря на тот факт, что меня раздражал этот разговор и мышление Яны, я старался отвечать спокойно, переведя всё в шутку, и у меня даже получилось натянуть лёгкую успокаивающую улыбку. — Про тебя она правду сказала, или ты будешь отрицать это? Ты хранишь предсмертное письмо отца, и разве ты не по локоть в крови? Вы с Артёмом убьёте любого, кто перейдёт вам или Игбалу дорогу. Ты немало людей убил, ты не грешник, хочешь сказать?! Эта женщина ещё мягко выразилась, описывая тебя! От услышанного я резко ударил по тормозам, сбавив скорость, и меня на секунду накрыло дикое желание окончательно остановиться и выкинуть Яну из машины. Автомобили сзади начали возмущённо сигналить, и я прижал педаль газа в пол, потеряв ощущение скорости, с которой гнал. — Хорошо, раз она права, то для тебя же это лучший расклад! Расстанемся, а ты встретишь свою судьбу! Объясни, в чём же причина твоего траурного вида и этой нелепой реакции?! — Фарид, сбавь скорость, — испуганным голосом сказала Яна.

— Она же сказала: будешь самой счастливой! Значит, он будет нормальным и чистым парнем. И вообще, тебя кто-то заставляет быть со мной?! Я же головорез! Ты об этом узнала только сейчас? Ты разве не знала об этом, когда вступала со мной в отношения?! Ты не знала, кто я?! Чем занимаюсь? Ты все эти годы разве не знала, что я занимаюсь наркотой и убиваю людей?! Почему ты до сих пор со мной?! Жениться я на тебе не собираюсь, ребёнка я не хочу! Найди уже кого-то себе другого, не такого, как я. Может, тогда и твои родители наконец-то будут довольны твоим выбором! — мой тон оставался спокойным и холодным, несмотря на то, как стремительно я гнал автомобиль. — Фарид, пожалуйста, сбавь скорость! — резко закричала Яна, закрыв лицо руками. Когда я притормозил около подъезда, она выбежала из машины, с силой захлопнув за собой дверь, и зашла в подъезд жилого комплекса, где мы с ней живём. Просидев в машине больше часа, я постарался успокоиться и поднялся домой. Зайдя в квартиру, я услышал звуки воды в ванной. Дважды я постучался, но Яна не открыла дверь. В последнее время она странно ведёт себя: постоянно на нервах, в плохом настроении, а любой наш разговор заканчивается её нервным срывом, а после ей становится плохо, вплоть до рвоты.

Через пять дней Элона не смогла дозвониться и поговорить с Наилем, и мне пришлось ей рассказать, где сейчас находится наш брат. Естественно, после мне всё-таки пришлось забрать его из участка, чему я был не особо рад. — Ты изверг, а не старший брат! Я приёмный в нашей семье? Как ты мог оставить меня на целых пять суток в обезьяннике! В обезьяннике!!! — сидя на заднем сиденье в машине, вопил возмущённый Наиль. — Считай это воспитательным процессом. Скажи спасибо нашей сестре, если бы не Элона, я на все пятнадцать суток там тебя оставил, — моя невозмутимость Наиля бесила ещё больше, что меня забавляло. Всю дорогу от полицейского участка до ночного клуба Игбала я читал Наилю лекцию о том, что нельзя влезать в драки со всеми подряд без разбору. В это время Артём, сидевший рядом со мной на пассажирском сиденье, слушал меня с широкой улыбкой. — А ты чего улыбаешься? Разве я не прав? — спросил я своего друга, ожидая поддержки. — Да, ты-то прав, но то, что ты надрываешься тут, читая нотации, толку ноль. Наилю всё в одно ухо влетает, из другого вылетает. Так что расслабься. Этот парнишка пока молодой, у него кровь бурлит. В словах Артёма была толика истины: моему брату бесполезно что-то говорить. Артём работал на Игбала дольше меня и был всего на четыре года старше меня. Он попал к Игбалу ещё ребёнком — сбежав из детского дома, где жил с младенческого возраста. О своих родителях он ничего не знал и не интересовался ими. После очередного побега из детдома он оказался у барыг, которые нашли ему работу. Именно тогда его заметил Игбал. Пробивной, смелый и бесстрашный, Артём не боялся никого — такие качества очень ценил в людях Игбал. Со временем он набрался опыта и стал настоящим оружием, которого боялись все не меньше, чем нас, а я бы даже сказал — в некоторых ситуациях даже больше. Внешне его трудно было отличить от представителей кавказской нации: высокий рост, подтянутое телосложение. Щетинистый дядя с тёмно-русыми волосами и ямочками при улыбке. Именно эти ямочки и голубые глаза сводили с ума многих девушек. Сам Игбал иногда говорил, что внешностью и харизмой Артём больше подходит для кино, а не для того, чтобы быть бандитом — и он был абсолютно прав. Он — надёжный друг и товарищ, с которым можно идти хоть в самое пекло. Но у Артёма была одна черта, которую все ценили, но которая особенно не нравилась Наилю, — его чёрный юмор. Если бы сарказм и чёрный юмор могли быть живыми существами, они бы выглядели именно как Артём. За все годы совместной работы мы с ним очень сблизились, и я доверял Артёму иногда больше, чем самому себе…