
Полная версия:
Половина меня
— Вы читали их?
— Все.
— Почему тогда вам кажется, что вы её знали? ‒ Алексей перевёл взгляд на портрет.
— Потому что она оставляла очень подробные записи.
— Это всё равно не человек.
— Я знаю.
— Но иногда легче любить того, кто давно умер. Он не может разочаровать.
Алексей перевёл взгляд на неё.
— Вы говорите о ней или о своём отце?
Вопрос был задан тихо. Но Анастасия почувствовала, как он коснулся места, к которому она не хотела подпускать даже себя.
— Я не знаю.
— Тогда не буду настаивать.
— Вы не всегда так делаете.
— Нет.
— Почему сейчас?
— Потому что вы устали.
— Вы снова решили за меня.
— Вы можете сказать, что я ошибаюсь.
— Вы ошибаетесь.
— Хорошо.
Он принял это слишком легко. Настя посмотрела на него. Ей хотелось, чтобы он спорил. Чтобы настоял, чтобы попытался убедить её в обратном. Но он просто отошёл к окну.
За стеклом темнел сад. Ветви старых деревьев сливались в одну неподвижную массу. На мокрой дорожке отражался свет от крыльца.
— Вы часто здесь бываете? — спросила она.
— После смерти отца почти не приезжал.
— Тогда почему оставили всё как есть?
— Сначала не мог разобрать вещи. Потом привык к тому, что дом стоит закрытым.
— Это похоже на вас, ‒ он обернулся.
— В каком смысле?
— Вы сохраняете то, к чему не можете прикоснуться, ‒ Алексей некоторое время молчал.
— Возможно.
— А потом приглашаете туда людей, которых почти не знаете.
— Вас я знаю.
— Нет.
— Я знаю достаточно.
В его голосе впервые за весь вечер появилась жёсткость. Анастасия медленно повернулась к нему.
— Откуда? ‒ он отвёл взгляд.
— Из ваших рассказов.
— Я рассказывала вам не так много.
— Достаточно, чтобы понять, что вы не любите, когда вам лгут.
Последнее слово прозвучало слишком отчётливо, Анастасия почувствовала, как в комнате меняется воздух.
— Вы хотите что-то сказать?
— Нет.
— Тогда не говорите со мной так, будто знаете, о чём я думаю.
— Я не знаю.
— Но пытаетесь, ‒ Алексей провёл рукой по лицу.
— Простите.
— Вы часто извиняетесь, когда разговор подходит к чему-то важному, ‒ он посмотрел на неё.
— Вы тоже.
На этот раз она не нашла ответа. Он предложил чай, Настя согласилась, хотя не хотела задерживаться. На первом этаже кухня оказалась неожиданно простой. Белая плитка, старый деревянный стол, металлическая мойка, закрытые шкафы. В углу стоял холодильник, который гудел слишком громко. Алексей достал две чашки.
— Здесь сохранилась посуда? — спросила Анастасия.
— Часть.
— А остальное?
— Раздали, продали, выбросили.
— Ваш отец сам этим занимался?
— Нет.
— Вы?
— Пытался.
— И не смог?
— Не всё, ‒ он поставил чайник.
— У вас есть братья или сёстры?
— Нет.
— А у вас?
— Тоже.
Он сказал это так, будто за коротким ответом стояло больше, чем хотелось бы объяснять, Анастасия села за стол. На стене напротив висела старая фотография. Молодой мужчина стоял возле автомобиля, положив руку на плечо мальчика лет десяти. Мужчина смотрел в объектив серьёзно, мальчик — в сторону, будто хотел уйти из кадра.
— Это ваш отец?
— Да.
— Вы были похожи.
— Мне часто так говорили.
— Вам это нравилось? ‒ Алексей достал чайные ложки.
— В детстве — да. После его смерти — не всегда.
— Почему? ‒ он мягко положил ложку рядом с её чашкой.
— Когда человек умирает, все начинают искать его черты в тебе. Будто ты обязан продолжить его правильно. Даже если он сам не был уверен, что делает правильно.
— Ваш отец был таким?
— Неуверенным?
— Живым, ‒ Алексей посмотрел на неё.
— Да.
Чайник щёлкнул.
Он разлил воду по чашкам, поставил на стол сахарницу, но сам сахар не добавил. В течение нескольких минут они говорили о незначительном: о доме, о дороге, о том, что в старых зданиях всегда слишком громко ходят часы. Потом в прихожей зазвонил телефон.
— Извините. Я отвечу.
Он вышел из кухни, оставив дверь открытой, Анастасия сидела за столом и смотрела на фотографию. Потом заметила на соседнем стуле папку.
Та самая, которую Алексей забыл утром в музее? Нет. Эта была толще, с потёртыми уголками. На верхнем листе виднелась фамилия.
Воронцов.
Анастасия не сразу поняла, что именно прочитала. Она встала.
Папка лежала открытой. Первый документ был газетной вырезкой, наклеенной на лист. Заголовок частично стёрся от времени, но фамилия была видна.
«…обвинение адвоката Воронцова в подделке документов…»
Ниже — фотография отца. Анастасия почувствовала, как пальцы похолодели. Она не читала дальше.
— Что это?
Алексей стоял в дверях. Телефон был опущен, разговор закончен.
— Я увидела фамилию.
— Я знаю.
— Почему у вас это? ‒ он не подошёл к папке.
— Потому что это часть дела, которое я изучаю.
— Какого дела?
— Дела моего отца.
Анастасия посмотрела на фотографию. На снимке отец выглядел моложе, чем она его помнила. Воротник рубашки чуть съехал, волосы растрепались от ветра. Он стоял возле здания суда и смотрел мимо фотографа, словно уже знал, что этот снимок появится в газетах.
— Что ваш отец имел к моему? ‒ Алексей молчал.
— Я спросила.
— Твой отец занимался делами моего отца, ‒ она медленно подняла голову.
Он впервые назвал её на «ты» не в момент близости и не у дверей её дома. Это прозвучало не интимно. Скорее, как ошибка, которую он больше не успел скрыть.
— Какими делами?
— Финансовыми. Компания, которой владел мой отец, работала с произведениями искусства. Через неё проходили сделки и деньги клиентов. У него был партнёр — Виктор Ланской.
Имя было знакомым, Анастасия вспомнила документы, которые иногда видела у отца. Фамилия встречалась в письмах, но никогда не задерживалась в памяти.
— Ланской был адвокатом?
— Партнёром. Он занимался внутренними финансовыми вопросами. Мой отец отвечал за галерею и внешние сделки. Твой отец представлял его интересы.
— Почему я ничего об этом не знала?
— Тебе было девятнадцать, когда всё началось.
— Я жила с ним.
— Люди не рассказывают детям всё, что происходит на работе.
— Я была не ребёнком.
— Но он, вероятно, хотел тебя защитить.
— Не говорите за него, ‒ Алексей кивнул.
— Хорошо.
Анастасия снова посмотрела на вырезку.
— Здесь написано, что его обвиняли в подделке документов.
— Да.
— Его оправдали.
— Посмертно.
— Я знаю.
— Но не знаешь всего, ‒ она резко подняла взгляд.
— Тогда рассказывайте.
Алексей отошёл к окну кухни.
— Мой отец умер за несколько месяцев до того, как против твоего возбудили дело.
— Как умер?
— Сначала сказали, что сердечный приступ. Потом появилась версия об аварии. В материалах остались противоречия, но официально это признали несчастным случаем.
— И вы решили, что виноват мой отец?
— Не сразу.
— Кто решил? ‒ он долго смотрел на тёмное окно.
— Я.
— Почему?
— Потому что после смерти отца исчезли документы. Часть переписки. Несколько финансовых отчётов. Потом у твоего отца появились бумаги, которые связывали его с махинациями. Он отрицал, что подделывал их. Мой отец уже не мог ответить. А Ланской утверждал, что Воронцов использовал ситуацию, чтобы избавиться от него и забрать контроль над активами.
— И вы поверили Ланскому?
— Мне было двадцать.
— Это не ответ.
— Да. Я поверил ему.
Анастасия почувствовала, как внутри поднимается злость. Не только на Алексея. На всё сразу: на отца, который ничего не объяснил; на мать, которая годами повторяла только обрывки; на людей, превративших чужую смерть в набор удобных версий.
— Вы знали, кто я, когда пришли в музей? ‒ Алексей не ответил.
Это было достаточно.
— Вы знали.
— Да.
— Вы выбрали портрет специально?
— Да.
— Вы организовали реставрацию через музей?
— Да.
— Вы заранее знали, что я буду работать с ним?
— Я сделал так, чтобы его передали именно тебе.
Анастасия отступила от стола. В комнате было тепло, но ей стало холодно.
— Зачем? ‒ Алексей повернулся к ней.
— Сначала я хотел использовать тебя.
— Не «сначала». Скажи нормально, ‒ он сжал челюсть.
— Я хотел войти в твою жизнь.
— Зачем?
— Чтобы ты доверяла мне.
— Зачем?!
— Чтобы потом ты поняла, что всё это было частью плана.
Анастасия смотрела на него, не моргая. Слова не сразу превращались в смысл. Они проходили через неё отдельными осколками: «использовать», «доверяла», «план».
— Какого плана?
— Я хотел, чтобы ты почувствовала зависимость от меня. Чтобы поверила, что наконец встретила человека, который тебя понимает. Потом собирался рассказать, кто я и зачем пришёл.
— И что потом?
— Уничтожить тебя, ‒ он произнёс это почти шёпотом, но она услышала.
— Как?
— Не физически.
— Это должно меня успокоить?
— Нет. Я хотел, чтобы ты испытала то же чувство, что и я. Чтобы человек, которому ты доверяешь, оказался причиной всего, от чего ты пыталась бежать, ‒ Анастасия коротко рассмеялась. Смех прозвучал пусто.
— Ты считаешь, что я отвечаю за своего отца?
— Тогда считал.
— А сейчас? ‒ Савельев опустил взгляд.
— Сейчас знаю, что нет.
— Когда ты это понял?
— Не сразу.
— До или после того, как принёс мне кофе?
— До.
Ей показалось, что пол под ногами стал мягким.
— Значит, всё это было после того, как ты уже знал, что мой отец не виноват?
— Не во всём.
— Что это значит?
— Я знал, что дело сложнее, чем мне рассказывали. Но всё ещё считал, что он должен был сказать правду. Что он оставил моего отца одного. Что если бы он действовал иначе, тот мог бы остаться жив.
— Ты сам слышишь, что говоришь?
— Да.
— Нет. Ты слышишь только себя.
Алексей сделал шаг к ней, но она отступила. Он сразу остановился.
— Я пришёл к тебе с готовым обвинением. Знал, где ты работаешь, как живёшь, что происходит с твоей матерью. Я изучил всё, что мог найти. И думал, что достаточно знать факты, чтобы понимать человека.
— Ты ничего обо мне не понимал.
— Да.
— Ты знал, что я одна. Знал, что уязвима. Знал, что мне трудно отказаться от помощи. И всё равно пришёл.
— Да.
— Не пытайся сделать из этого красивую трагедию.
— Я не пытаюсь.
— Пытаешься. Каждый раз, когда говоришь, что влюбился. Каждый раз, когда смотришь на меня так, будто твои чувства отменяют то, что ты сделал, ‒ Алексей побледнел.
— Не отменяют.
— Тогда что ты от меня хочешь? ‒ он не ответил сразу.
— Ничего, что ты не можешь дать.
— Ты уже взял достаточно.
Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала, и Алексей отвёл взгляд. На стене кухни висели часы, их стрелка двигалась с едва слышным щелчком.
— Портрет был поводом, — сказала Анастасия. — Кофе тоже?
— В начале — да. Потом я начал делать это, потому что хотел, чтобы ты улыбалась утром.
— Как удобно.
— Я не говорю, что это меня оправдывает.
— Ты должен был сказать мне раньше. До первого ужина. До того, как взял меня за руку.
— Да.
— До того, как я позволила назвать себя Настей, ‒ он закрыл глаза.
— Да.
Она отвернулась к двери. Пальцы дрожали, но она заставила себя достать телефон из сумки. Экран не включался. Она нажала кнопку ещё раз.
— Что ты делаешь? — спросил Алексей.
— Ухожу.
— Я отвезу.
— Нет.
— Здесь поздно.
— Я вызову машину.
— Ты не обязана… — она резко повернулась.
— Не говори мне, что я не обязана. Ты слишком много решал за меня.
Он замолчал. Анастасия открыла приложение такси. Пальцы скользили по экрану. Адрес она назвала неправильно, удалила, ввела снова. Алексей стоял у окна и не подходил.
Это было единственное, что он сейчас сделал правильно.
— Машина через семь минут, — сказала она.
— Хорошо.
— Отдай мне копию статьи.
— Зачем?
— Потому что там фамилия моего отца.
— Я отдам всё.
— Не всё. Только то, что касается моего отца.
— Ты уверена? ‒ она посмотрела на папку.
— Нет. Но это не имеет значения.
Алексей взял несколько листов и аккуратно отделил их от остальных. Руки у него дрожали, он старался скрыть это, но Анастасия заметила. Ей хотелось, чтобы он выглядел виноватым. Разрушенным. Таким же, как она.
Но его боль не приносила удовлетворения, в этом было самое страшное.
Машина подъехала к воротам. Анастасия надела пальто, у выхода она остановилась.
За дверью был коридор, где ещё недавно ей казалось интересным всё: старый паркет, портреты, часы, запах воска. Теперь дом выглядел просто домом — большим, чужим и полным вещей, о которых она не знала.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так, — сказал Алексей. — Я хотел сказать сам.
— Когда? ‒ он молчал. — Вот именно. ‒ Анастасия открыла дверь, холодный воздух ударил в лицо.
— Не ищи меня, — сказала она. ‒ И не вздумай приезжать к матери.
— Я не знал её адреса.
— Теперь же знаешь.
— Не приеду.
— Не пиши, ‒ Алексей посмотрел на неё.
— Если ты будешь в опасности…
— Если я буду в опасности, я сама решу, кому звонить, ‒ он кивнул.
Анастасия вышла на крыльцо. Водитель ждал у машины и делал вид, что не смотрит на них. Она села на заднее сиденье, назвала адрес и закрыла дверь.
Дом остался за спиной, но лицо Алексея ещё несколько минут отражалось в боковом стекле.
Мать в тот вечер не была дома, на кухонном столе лежала записка, написанная неровным почерком:
«Ушла к Тамаре. Не приезжай ночью. Я сама позвоню».
Анастасия прочитала её дважды, потом поставила сумку на пол и села на стул. В квартире было тихо. Телевизор не работал. В коридоре не горел свет. Из ванной капала вода — медленно, с одинаковыми промежутками.
Она достала из сумки бумаги, которые дал Алексей, на первой странице была фотография отца. На второй — статья о деле. На третьей — короткая заметка о смерти Петра Савельева.
«Владелец частной галереи погиб в результате внезапного ухудшения здоровья. По предварительной версии, причиной стал сердечный приступ».
Ниже упоминалась компания, её финансовые проблемы и имя Виктора Ланского. Анастасия положила листы на стол, ей казалось, что она держит не документы, а чужую версию собственной жизни.
Отец говорил, что всё объяснит. Мать говорила, что он ничего не объяснил. Алексей считал его виновным. Теперь у неё было три голоса, и ни один не давал ответа.
Телефон завибрировал, сообщение от Киры:
«Ты дома?»
Анастасия посмотрела на экран, она хотела написать:
«Да, у матери. Мне нужно поговорить».
Потом открыла фотографии, сделанные в музее. На одной из них женщина с портрета смотрела в сторону. Раньше Анастасия воспринимала этот взгляд как выражение печали, теперь в нём ей почудилось другое. Не предупреждение. Не тайна. Просто человек, который не может вмешаться, даже если видит, что рядом происходит что-то плохое.
Анастасия заблокировала телефон. Кире она не ответила.
Она прибралась в квартире и уехала к себе, дома прошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку и положила туда несколько вещей. Свитер. Джинсы. Туалетные принадлежности. Зарядку. Рабочий блокнот.
Потом остановилась, куда ехать, она не знала.
В городском приложении первым попался ночной поезд к морю. Через сорок минут он отправлялся с центрального вокзала.
Анастасия открыла расписание.
На побережье она не была много лет. В детстве отец однажды возил её туда в конце августа. Они жили в маленьком доме возле станции, утром покупали горячие пирожки, а вечером он учил её различать цвет воды в пасмурную погоду.
Тогда она спросила, почему море не бывает одного цвета.
Отец ответил: «Потому что оно никогда не стоит на месте». Анастасия закрыла приложение, через минуту снова открыла и купила билет.
Мать могла позвонить. Кира могла приехать. Алексей мог нарушить обещание и начать искать её, но ближайшие несколько часов ей необходимо было находиться там, где никто не знал, что она должна думать. Она взяла сумку и вышла из квартиры.
На лестнице было темно. Лампочка между этажами перегорела, и Анастасия спускалась, держась за холодные перила, уже у подъезда она достала телефон, сообщений от Алексея не было. Это должно было облегчить её, почему-то не облегчило.
Поезд уходил через тридцать две минуты. А в её руках лежала папка с прошлым, которое всю жизнь принадлежало отцу, затем стало частью мести Алексея и теперь впервые оказалось у неё самой.
Глава 4. Долг мёртвого адвоката
У моря пахло мокрым камнем и водорослями.
Анастасия почувствовала этот запах ещё на привокзальной площади, когда вышла из-под навеса и остановилась возле ряда закрытых киосков. Было начало седьмого. Небо только светлело, за низкими домами тянулась бледная полоса, а на стоянке дремал в машине единственный таксист.
Она почти не спала, в вагоне было душно. На верхней полке кто-то беспокойно переворачивался, за перегородкой плакал ребёнок, проводница дважды проходила по коридору с металлическим чайником. Анастасия лежала лицом к стене и слушала колёса. Каждый раз, когда поезд замедлялся, она брала телефон. Сообщений от Алексея не было. Она сама попросила его не писать — он выполнял её просьбу. Разумная часть сознания понимала это и даже испытывала облегчение, другая всё время искала в молчании дополнительный смысл. Как быстро он согласился. Как легко позволил ей уйти. Неужели уже всё?
Анастасия злилась на себя за эти мысли. Ещё несколько часов назад ей казалось, что рядом с ним невозможно оставаться ни минуты. Теперь она лежала в темноте и ждала доказательства того, что её уход что-то изменил.
Утром, когда в окне появились первые дачные участки, она выключила уведомления. На привокзальной площади было холоднее, чем она ожидала. Анастасия застегнула пальто, подняла воротник и подошла к такси.
— Гостиница нужна? — спросил водитель, опуская стекло.
— Небольшая. Где-нибудь недалеко от набережной.
— Бронь есть? — она покачала головой. Водитель посмотрел на её сумку, потом на лицо.
— Сейчас не сезон. Найдём.
Он не стал спрашивать, откуда она приехала и надолго ли. За это Анастасия сразу почувствовала к нему благодарность.
Гостевой дом стоял на тихой улице в трёх кварталах от моря. Хозяйка открыла не сразу. На ней был длинный кардиган поверх домашнего платья, волосы заколоты пластмассовым зажимом.
— Рано вы, — сказала она без раздражения.
— Простите. Можно заселиться сейчас? Я оплачу дополнительные сутки, если нужно. Женщина посмотрела на неё внимательнее.
— Сначала заходите. На улице задубеете.
В прихожей пахло постиранным бельём и кофе. Где-то за стеной негромко работало радио. Анастасия заполнила карточку, расплатилась и получила ключ с деревянным брелоком.
— Второй этаж, направо. Завтрак с восьми до десяти. Чайник в коридоре. Если захотите поесть раньше, стучите.
— Спасибо.
— Горячую воду немного пропустите. По утрам не сразу идёт.
Комната оказалась маленькой. Кровать, шкаф, стол возле окна, два светлых полотенца на стуле. На подоконнике стоял горшок с растением, которое слишком долго тянулось к свету и теперь держалось за деревянную палочку. Анастасия положила сумку на пол, сняла пальто, села на кровать, не расстилая покрывала.
Тишина была непривычной. Не квартирной, в которой за стеной кашляет сосед и наверху переставляют стулья, а чужой, ничем не обязанной ей тишиной. Она достала телефон.
От Киры было четыре пропущенных и несколько сообщений.
«Настя, ответь».
«Ты у матери?»
«Я не понимаю, что случилось».
Последнее пришло сорок минут назад.
«Просто скажи, что с тобой всё нормально».
Анастасия открыла переписку.
«Я в безопасности.
Уехала на несколько дней.
Мне нужно побыть одной».
Кира ответила сразу.
«Где ты?»
Анастасия смотрела на вопрос. Раньше она написала бы название города, адрес, номер комнаты. Потом успокоила бы Киру, объяснила, почему не предупредила, и извинилась за то, что заставила волноваться.
Сейчас сил хватило на другое.
«Позже скажу.
Пожалуйста, никому не сообщай обо мне ничего
без моего разрешения».
Появились три точки. Исчезли. Потом пришло сообщение.
«Это из-за Савельева?»
Анастасия положила телефон экраном вниз. Ответ был очевиден, но она не хотела, чтобы Кира немедленно позвонила, начала задавать вопросы, ругать его, утешать её. Не хотела слышать ни «я предупреждала», ни «может быть, всё не так».
Через минуту она всё же взяла телефон снова.
«Да. Я пока не могу об этом говорить.
На работе оформлю отгулы.
Маме позвоню сама».
После этого написала заведующей отделом, сухое сообщение далось легче. Два дня за ранее отработанное время. Все материалы убраны, журнал на столе, срочные вопросы можно прислать письменно.
Затем позвонила матери, та ответила сонным голосом.
— Что случилось?
— Ничего срочного. Я уехала на несколько дней.
— Куда?
— К морю, ‒ на том конце замолчали.
— С кем?
— Одна.
— Очень интересно.
— Продукты я оставила. За квартиру заплатила. Если станет плохо, вызывай помощь, не жди меня.
— Ты уже всё предусмотрела.
— Не всё.
— А если мне просто захочется с тобой поговорить?
Этот вопрос был произнесён почти спокойно, и оттого ответить оказалось труднее.
— Звони вечером. Я возьму трубку, ‒ мать несколько секунд молчала.
— Ты плакала? ‒ Анастасия посмотрела на свои руки.
— Я не спала в поезде.
— Понятно.
Они попрощались без ссоры, но почему-то именно после этого разговора Анастасия заплакала. Не громко. Не так, чтобы стало легче. Просто сидела на краю чужой кровати, прижав пальцы к глазам, и никак не могла остановить слёзы. В первый день она почти не выходила, спала урывками, просыпалась от шагов в коридоре, снова засыпала. Один раз хозяйка постучала и спросила, не нужно ли чего-нибудь. Анастасия сказала, что всё хорошо.
Через несколько минут за дверью тихо звякнула посуда. На стуле в коридоре стояли чашка чая и тарелка с двумя бутербродами. Она долго смотрела на них. Потом занесла в комнату и съела всё, хотя не чувствовала голода.
К вечеру разболелась голова. Настя открыла окно, постояла возле него, слушая далёкий шум воды. Море отсюда не было видно. Только крыши, голые ветви и узкий проход между домами. Она достала папку. Бумаги помялись в дороге. На газетной вырезке остался след от сгиба — ровно через лицо отца.

