Читать книгу Половина меня (Агата Верн) онлайн бесплатно на Bookz
Половина меня
Половина меня
Оценить:

3

Полная версия:

Половина меня

Агата Верн

Половина меня

Глава 1. Женщина, которой не должно быть


Дождь начался ещё до рассвета и к девяти утра превратился в ровный, тяжёлый шум, под который город казался почти ненастоящим.

Вода стекала по высоким окнам музейной мастерской, размывала очертания соседних домов и превращала голые ветви деревьев в чёрные линии на сером стекле. Внутри было тепло, но пахло холоднее, растворителем, старым деревом, пылью, воском и лаком. Этот запах въелся в стены настолько глубоко, что, казалось, существовал здесь раньше сотрудников, экспонатов и самого здания.

Анастасия Воронцова стояла у мольберта и смотрела на портрет, стараясь не торопиться.

Перед ней была женщина лет двадцати пяти — тридцати, написанная маслом на холсте. Тёмное платье, высокий воротник, гладко убранные волосы. Лицо почти исчезло под слоем старого лака, потемневшего от времени. В некоторых местах красочный слой осыпался, обнажая грунт. По левому краю холста шла длинная вертикальная трещина, а возле подбородка виднелась старая утрата — небольшой участок, где живопись была повреждена настолько, что первоначальный цвет уже невозможно было восстановить полностью.

Но глаза сохранились.

Не идеально. Один был затронут мелкой сеткой кракелюра, второй потемнел от загрязнений. И всё же в них оставалось достаточно, чтобы не считать лицо безвозвратно разрушенным.

Анастасия смешала на палитре охру, немного умбры и каплю красного. Развела состав тонким слоем лака, затем коснулась кистью участка рядом с виском.

Она не писала заново. В этом и состояла разница между реставрацией и исправлением.

Реставратор не должен был делать картину красивее, чем она когда-то была. Не должен был закрывать следы времени, выдавать позднее вмешательство за руку первоначального художника или додумывать то, чего уже не существовало. Его задача была скромнее и сложнее ‒ остановить разрушение, вернуть изображению читаемость и оставить зрителю возможность увидеть не современную фантазию, а то, что сохранилось от оригинала.

Анастасия работала маленькими, почти незаметными движениями. Кисть едва касалась поверхности.

В её профессии особенно опасными были не крупные ошибки, а самоуверенность. Один лишний мазок, один неверный оттенок, один слишком плотный слой — и исправление превращалось в новое повреждение.

— Ты опять разговариваешь с ней? ‒ Анастасия не вздрогнула. Она узнала голос ещё до того, как Кира Серебрякова вошла в мастерскую.

— Я не разговариваю, — сказала она, продолжая смотреть на холст. — Я думаю.

— Вслух?

— Иногда это помогает.

— Тебе помогает. А она, возможно, уже устала тебя слушать.

Кира остановилась у двери, стряхнула с зонта воду и поставила его в металлическую подставку. Она была высокой, рыжей и постоянно выглядела так, словно вышла из дома на пять минут, а потом случайно прожила целый день. Волосы выбились из резинки, на рукаве пальто темнело мокрое пятно, а в руке она держала два бумажных стакана. Один поставила рядом с Анастасией.

— Американо, — сказала Кира. — Без сахара. Корица внутри.

— Спасибо.

— Можешь хотя бы сделать вид, что удивлена?

— Я удивлена.

— У тебя лицо не изменилось.

— Я экономлю мимику, ‒ Кира усмехнулась и подошла к мольберту. На секунду её выражение стало серьёзным.

— Удалось что-нибудь понять о ней?

— О портрете — да. О женщине — нет.

— Кто она?

— Пока неизвестно. На обороте нет подписи. Есть только инвентарный номер частной коллекции и следы старой наклейки. Её сняли до того, как картину передали нам.

— А заказчик?

Анастасия поставила кисть в растворитель и взяла другую, более тонкую.

— Алексей Савельев, ‒ Кира чуть замедлила движение руки. Это длилось меньше секунды, но Анастасия заметила.

— Ты его знаешь?

— Лично — нет, ‒ ответ прозвучал слишком быстро. Девушка, очевидно, сама это поняла, потому что сразу добавила. — Мы пересекались по рабочей переписке. Его галерея участвовала в одной выставке два года назад. Он тогда ещё не занимался реставрацией у нас, только запрашивал информацию по нескольким работам.

— И какое у тебя впечатление?

— От человека или от его галереи?

— От человека, ‒ Кира пожала плечами.

— Он вежливый. Пунктуальный. Богатый. Эти качества иногда встречаются вместе, но не всегда.

— Ты говоришь так, будто он тебе не понравился.

— Я не сказала, что он мне не понравился.

— Ты сказала «богатый» таким тоном, будто это диагноз.

— Это не диагноз. Это обстоятельство, которое часто влияет на поведение, ‒ Настя снова посмотрела на портрет.

На холсте женщина смотрела чуть в сторону, словно кто-то стоял рядом с художником и привлекал её внимание. Лицо было спокойным, но не безмятежным. В нём присутствовало ожидание — не сильное, не театральное, а почти незаметное. Так смотрят люди, которые привыкли ждать плохих новостей и научились не показывать, что ждут.

— Ты задержалась вчера, — сказала Кира.

— На час.

— До половины двенадцатого.

— Значит, на полтора.

— Настя.

— Что? ‒ Кира посмотрела на неё, потом на портрет, потом снова на неё.

— Тебе не кажется, что ты слишком много времени проводишь здесь?

— Музей оплачивает мои часы.

— Музей оплачивает восемь часов. Всё остальное ты даришь ему бесплатно.

Анастасия не ответила.

Она знала, к чему шёл этот разговор. Кира всегда начинала с работы, потом переходила к кофе, сну, курению и в конце упоминала мать. Иногда в обратном порядке.

— Мать звонила, — сказала Кира. Кисть в руке Анастасии остановилась.

— Когда?

— Вчера вечером. Три раза.

— Что хотела?

— Не сказала. Спросила, во сколько ты закончишь. Потом спросила, не знаю ли я, где ты была днём.

— Я была в музее.

— Я это знаю.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Потому что она спрашивала меня. ‒ Анастасия медленно положила кисть на край палитры.

Под ногтями у неё остались следы пигмента. Она давно перестала пытаться полностью отмывать их перед уходом. Иногда ей казалось, что эти цветные пятна лучше всяких колец показывают, чем она занимается и где проводит жизнь.

— Я позвоню ей вечером.

— Она просила приехать.

— Я не могу сегодня.

— Она сказала, что у неё закончились лекарства, ‒ Воронцова закрыла глаза.

— У неё закончился алкоголь, — тихо сказала она. Кира ничего не ответила.

Это была одна из причин, по которым Анастасия ценила её больше всего: Кира умела не соглашаться с ней, но не заставляла произносить очевидное повторно.

Мать пила почти десять лет. Сначала после смерти мужа — только по вечерам. Потом для сна. Потом утром, чтобы перестать дрожать. Дальше всё смешалось: таблетки, клиники, обещания, несколько месяцев относительного спокойствия и очередное возвращение к прежнему.

Настя много раз пыталась установить границы. Не привозить деньги. Не приезжать ночью. Не покупать алкоголь, даже если мать обещала, что это «последняя бутылка». Не отвечать на звонки после десяти. Каждый раз она выдерживала несколько дней.

Потом мать падала в ванной, звонила соседка, врачи говорили о давлении, а Анастасия снова ехала через весь город с пакетом лекарств и выражением лица человека, который не имеет права устать.

— Ты не обязана приезжать каждый раз, когда она звонит, — сказала Кира.

— Обязана.

— Почему?

— Потому что она моя мать.

— Это родство, а не приговор, ‒ Анастасия посмотрела на неё.

— Ты так говоришь, потому что не знаешь, каково это — оставить человека одного.

— Я знаю, каково это — годами оставлять рядом с собой человека, который разрушает тебя.

— Это не одно и то же.

— Конечно, не одно. Но ты всё равно постепенно исчезаешь.

В мастерской снова стало тихо. За окном дождь усилился. Вода ударила по стеклу с таким звуком, будто кто-то бросил горсть мелких камней.

Анастасия снова взяла кисть.

— Я закончу через час.

— Ты это уже говорила.

— Сейчас правда.

— А потом поедешь к матери?

— Да.

— А если она будет пьяна?

— Тогда отвезу её в клинику.

— А если откажется?

— Тогда вызову скорую.

— А если накричит? ‒ Настя провела тончайшую линию вдоль повреждённого участка.

— Тогда выслушаю, ‒ Кира устало выдохнула.

— Ты не обязана быть крепче всех.

— Я не крепче.

— Тогда почему ведёшь себя так, будто тебе ничего не нужно? ‒ Анастасия не ответила, потому что ответ был слишком простым.

Ей было нужно, чтобы кто-нибудь однажды сам понял, что делать. Чтобы не пришлось объяснять, просить, удерживать, звонить, напоминать и проверять. Чтобы кто-то другой хотя бы ненадолго взял ответственность на себя.

Но в её жизни люди уходили, умирали, пили, ошибались и лгали. А ответственность оставалась у неё.

Кира взяла пустой стакан из-под воды.

— Я буду внизу. Если тебе что-то понадобится, позвони.

— Хорошо.

— Настя.

— Что?

— Не оставайся здесь до ночи.

— Хорошо.

Кира посмотрела на неё с выражением человека, который понимает, обещание ничего не значит, но всё равно хочет в него поверить. Потом вышла.

Анастасия дождалась, пока её шаги исчезнут в коридоре, и только после этого снова посмотрела на портрет.

— Не обращай внимания, — сказала она женщине на холсте. — Она драматизирует.

Лицо, конечно, не изменилось.

Анастасия знала, почему картины иногда кажутся живыми. Глаз пытается достроить утраченное, мозг ищет направление взгляда, выражение, намерение. Чем дольше смотришь, тем больше видишь не в изображении, а в себе. Она продолжила работу.

Через сорок минут реставрационный слой был нанесён. Теперь картине требовалось время для просушки. На стенде рядом с мольбертом лежал журнал наблюдений. Анастасия записала дату, состав раствора, состояние поверхности и участок, на котором работала. Она никогда не доверяла памяти.

Память оставляла слишком много пробелов. Особенно там, где человеку было больно.

Закончив, Анастасия закрыла банки, промыла кисти, убрала палитру в шкаф и накрыла картину защитной тканью. Затем выключила локальную лампу и вышла в коридор, музей вечером менялся.

Днём в нём были шаги посетителей, голоса экскурсоводов, звонки телефонов и движение воздуха от открывающихся дверей. После закрытия всё это исчезало. Оставались высокие потолки, деревянные полы, запах пыли и приглушённое гудение вентиляции.

Картины висели на своих местах, но при слабом освещении выглядели иначе. Некоторые становились глубже, другие — тяжелее. На знакомых лицах появлялись тени, которых не было днём. Настя не верила в призраков.

Она верила в старые лаки, неравномерную влажность, температурные перепады и человеческую склонность приписывать смысл тому, что не может ответить.

У служебного выхода она надела пальто и проверила телефон. Три пропущенных от матери. Она задержала палец над экраном, но не перезвонила сразу. Вышла под навес, закурила и только потом набрала номер.

Мать ответила после первого гудка.

— Наконец-то, ‒ голос был хриплым, раздражённым и немного замедленным. Анастасия прикрыла глаза.

— Я была на работе.

— Ты всегда на работе.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто хотела услышать голос дочери.

— Ты звонила три раза.

— Значит, хотела услышать сильнее.

— Ты выпила? ‒ на другом конце повисла короткая тишина.

— Я выпила лекарство.

— Какое?

— Не начинай.

— Мам.

— Ты думаешь, я не понимаю, что ты обо мне думаешь? Думаешь, я не знаю, что ты приезжаешь только потому, что боишься найти меня мёртвой? ‒ Анастасия молчала. — Ты даже разговариваешь со мной так, будто я уже умерла, — продолжила мать. — Очень удобно. Можно не злиться. Можно не признавать, что ты тоже виновата.

— В чём?

— В том, что не спасла его, ‒ сигарета дотлела слишком быстро. Анастасия стряхнула пепел в урну.

— Мы не будем сейчас об этом говорить.

— Конечно. Ты вообще никогда не хочешь об этом говорить.

— Я приеду завтра.

— Завтра ты будешь занята.

— После работы.

— После работы ты устанешь.

— Мам.

— Ты вся в отца.

Эти слова она слышала сотни раз. Иногда мать произносила их как обвинение, иногда — как констатацию, иногда почти с тоской.

— Я не он, — сказала Воронцова младшая.

— Нет. Ты хуже, ‒ Анастасия почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение. Не злость даже. Ожидание удара.

— Я перезвоню позже.

— Ты никогда не перезваниваешь.

— Мам.

— Он тоже всё обещал. Что всё объяснит. Что всё исправит. Что правда выйдет наружу.

— Папа был невиновен.

— Невиновность не помогла ему.

— Хватит!

— Ты нашла его, Настя, ‒ Анастасия прикрыла глаза.

В памяти осталось не лицо отца. Не его голос, не руки, не одежда. Осталась верёвка, тёмный дверной проём и звук, который она потом много лет слышала во сне.

— Я помню, — сказала она.

— Тогда не говори, что всё прошло.

— Я не говорю.

— Ты ведёшь себя так, будто можешь всё починить. Его нельзя было починить. Меня нельзя починить. Себя ты тоже не починишь, ‒ Анастасия нервно выдохнула.

— Я приеду завтра.

— Не приезжай, если собираешься смотреть на меня с жалостью.

— Я не смотрю на тебя с жалостью.

— Ты смотришь на меня так, как смотрят на повреждённую вещь.

После этих слов мать сама закончила разговор. Настя ещё несколько секунд держала телефон у уха, слушая короткие гудки. Потом убрала его в карман. Дождь стал мельче. Она докурила, затушила сигарету и пошла домой.

Квартира находилась на четвёртом этаже старого дома, где стены в подъезде давно нуждались в ремонте, а почтовые ящики закрывались только на словах.

Анастасия жила одна.

Две комнаты, маленькая кухня, узкий коридор и слишком много картин. Часть работ она продавала через знакомого владельца багетной мастерской. Небольшие городские пейзажи, спокойные виды, изображения старых улиц — то, что можно было повесить над диваном и не думать о художнике. Другие картины она не показывала никому.

Они стояли у стены в спальне, закрытые тканью. На них были тёмные воды, пустые дороги, деревья, застрявшие в тумане, и человеческие фигуры, слишком маленькие для пространства вокруг. Эти работы не предназначались для продажи. В них не было ничего, что она хотела бы объяснять.

Анастасия сняла пальто, положила ключи на полку и прошла на кухню. В холодильнике обнаружилась половина сыра, яблоко и бутылка вина. Она открыла бутылку, налила немного в стакан и включила телевизор. Звук был нужен не для просмотра — только чтобы квартира не казалась полностью пустой. Она пыталась есть, но не чувствовала вкуса. Мысли снова возвращались к портрету. К тому, как женщина смотрела чуть в сторону. К тому, что на повреждённом участке нельзя было восстановить первоначальный цвет.

Люди часто думали, что хорошая реставрация возвращает вещи в прежнее состояние. На самом деле это было невозможно. Следы времени оставались. Иногда они становились частью произведения, и задача заключалась не в том, чтобы скрыть их, а в том, чтобы они перестали мешать видеть целое.

Девушка отпила вина. С людьми всё было сложнее.

Она легла около полуночи, но долго не могла уснуть. За окном дождь стучал по подоконнику. В темноте перед глазами возникало лицо женщины с портрета, затем лицо отца, потом мать, стоящая в прихожей с пустым взглядом, под утро ей приснился музей.

Во сне она стояла перед картиной и пыталась закрыть трещину на холсте, но каждый новый слой только увеличивал повреждение. Тогда она подняла взгляд — и увидела, что на месте лица женщины осталась белая пустота, а утром её разбудил телефон.

— Настя, ты где? ‒ голос Киры звучал бодро и слишком громко.

— Дома.

— Это плохо. Ты должна быть в музее, ‒ девушка посмотрела на часы. Восемь двадцать.

— Почему?

— У нас гость.

— Какой?

— Савельев. Он приехал лично, ‒ Воронцова села на кровати.

— Сейчас?

— Он здесь уже минут сорок.

— Почему ты не позвонила раньше?

— Я думала, ты в дороге.

— Что ему нужно?

— Посмотреть реставрацию. И поговорить с тобой.

— Мы не договаривались.

— Он тоже так сказал. Что не любит договариваться с тем, что всё равно произойдёт.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Настя, он уже успел поговорить с администратором, охраной и заведующей фондом.

— Зачем? ‒ Кира замолчала.

— Он спрашивал, кто занимается портретом.

— Это нормально.

— Сначала — да. Потом спрашивал, давно ли ты работаешь, живёшь ли одна и есть ли у тебя семья, ‒ Настя встала.

— И что ты ответила?

— Что это не его дело.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Будь осторожна.

— Кира, я еду в музей. Это заказчик, а не преступник.

— Я не сказала, что он преступник.

— Тогда что?

— Он слишком хорошо умеет выглядеть человеком, которому можно доверять.

— Ты его уже видела?

— Да.

— И?

— Приезжай, сама увидишь, ‒ Анастасия закончила разговор, быстро умылась и оделась. Волосы собрала в хвост, лицо оставила без макияжа. Она не собиралась нравиться Алексею Савельеву.

В музее она появилась через сорок минут.

На первом этаже было людно, школьная группа переходила из одного зала в другой, у кассы спорили о льготных билетах, а охранник пытался одновременно отвечать на телефон и следить за входом.

Кира стояла у лестницы. Увидев Анастасию, выпрямилась.

— Он в мастерской.

— Ты его туда пустила?

— Вместе со мной.

— Он один?

— Нет. Сейчас один.

— Тогда пойдём.

— Ты можешь сначала выпить кофе.

— Не могу.

— Можешь хотя бы не выглядеть так, будто собираешься его допрашивать?

— Не обещаю, ‒ Серебрякова внимательно посмотрела на неё.

— Он не похож на человека, которого легко допрашивать.

— Мне не нужно, чтобы было легко, ‒ они поднялись на второй этаж. Перед дверью мастерской Кира остановилась.

— Он знает правила?

— Я объяснила, что нельзя прикасаться к инструментам и подходить к картине без разрешения.

— И?

— Сказал, что умеет слушать.

— Это ещё хуже, ‒ Воронцова открыла дверь.

Алексей стоял у окна и смотрел на дождь. В одной руке он держал бумажный стакан с кофе, другую спрятал в карман пальто.

Он был выше, чем Анастасия ожидала. Тёмные волосы, спокойное лицо, прямые плечи. Не показной, не демонстративный. Его одежда выглядела простой, но была подобрана слишком точно, чтобы быть случайной. Услышав дверь, он повернулся.

Первым Анастасия заметила не внешность, а взгляд. Он смотрел внимательно. Не бесцеремонно, но слишком сосредоточенно для человека, который видел её впервые. Так смотрят на картину, когда пытаются понять, что в ней скрыто под верхним слоем.

— Вы Анастасия Воронцова? — спросил он.

— Да.

— Алексей Савельев.

— Я знаю, ‒ он едва заметно улыбнулся.

— Тогда мне не придётся представляться дважды, ‒ Кира осталась у двери.

— Я оставлю вас, ‒ Настя посмотрела на неё.

— Не нужно.

— Я буду в соседнем кабинете.

— Хорошо, ‒ Серебрякова вышла, но дверь не закрыла до конца. Алексей поставил кофе на подоконник.

— Я не хотел приходить без предупреждения.

— Но пришли.

— Да.

— Почему? ‒ он посмотрел на накрытый холст.

— Хотел увидеть, в каком состоянии портрет.

— Его состояние за ночь не изменилось.

— Моё тоже, ‒ ответ был произнесён спокойно, без попытки превратить его в шутку. Анастасия не сразу поняла, как реагировать. Она сняла пальто и повесила его на спинку стула.

— Вы могли позвонить.

— Мог.

— Но не позвонили.

— Я плохо отношусь к телефонным разговорам.

— А к неожиданным визитам хорошо?

— Только если они не нарушают чужой работы.

— Пока вы уже нарушили.

— Тогда я могу уйти, ‒ Савельев сказал это без раздражения. Просто констатировал возможность. Анастасия посмотрела на него внимательнее.

Люди обычно не предлагали уйти так быстро. Они начинали объяснять, почему имеют право остаться, ссылались на деньги, договоры, положение и занятость. Алексей не стал ничего доказывать.

— Останьтесь, — сказала она. — Но не подходите к мольберту.

— Конечно, ‒ он снял пальто и повесил его на старый стул в углу. Делал это аккуратно, будто находился не в чужой мастерской, а в комнате, где привык соблюдать порядок. Затем сел. Не на ближайший стул, а в дальний угол, где на его лицо падала только часть света. Настя заметила это, но не придала значения.

Она сняла защитную ткань с мольберта.

— Я пока не могу показать результат полностью. Поверхность должна просохнуть.

— Я понимаю.

— Вы разбираетесь в реставрации?

— Нет. Разбираюсь в том, что можно потерять.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Она включила лампу и проверила поверхность через увеличительное стекло. Работа выглядела ровно. Цветовые вставки почти не отличались от окружающего слоя, но для окончательной оценки требовалось естественное освещение и время. Алексей молчал.

Это было непривычно. Большинство заказчиков задавали вопросы каждые тридцать секунд. Хотели знать, почему работа занимает так много времени, почему нельзя заменить повреждённый фрагмент, почему в смете указаны исследования, которые не видны на готовом полотне. Он ‒ просто сидел и смотрел.

— Вы часто наблюдаете за работой людей, которых нанимаете? — спросила девушка.

— Нет.

— Тогда почему сейчас?

— Потому что этот портрет важен для меня, ‒ он перевёл взгляд на холст. — Его собрал мой отец. Это последняя работа из его личной коллекции, которая оставалась в плохом состоянии.

— Почему вы не реставрировали её раньше?

— Я долго не хотел к ней прикасаться.

— К картине?

— К воспоминанию, ‒ Анастасия промолчала.

Она понимала, что он пытался сказать. Иногда вещь сохраняли не потому, что ценили её состояние, а потому что боялись узнать, что осталось от человека, которому она принадлежала.

— Ваш отец был коллекционером?

— Да.

— И вы продолжили его дело?

— Отчасти. У меня галерея.

— Я слышала.

— Хорошо или плохо?

— Никак. Я не была у вас.

— Можете прийти.

— Я работаю в музее.

— Тогда приходите не по работе.

— Я не обещаю.

— Я тоже не люблю обещать то, чего не знаю, ‒ он снова посмотрел на неё, на этот раз дольше. Анастасия отвела глаза первой и сделала вид, что проверяет край холста.

— На обороте есть следы снятой наклейки. Вы знаете, откуда портрет поступил?

— Из дома отца.

— Не из галереи?

— Нет.

— Значит, его не выставляли?

— Не при мне.

— Кто-нибудь говорил, кто изображён?

— В семье её называли просто «портретом из западной комнаты».

— Это не имя.

— У нас редко называли вещи по именам.

123...7
bannerbanner