
Полная версия:
Половина меня
— Людей тоже? ‒ вопрос вырвался сам.
Алексей впервые изменился в лице. Совсем немного, взгляд стал внимательнее, губы сжались.
— Особенно людей, — сказал он, Настя не стала продолжать.
Она слишком хорошо знала, как легко профессиональный интерес превращается во вторжение. У каждой старой вещи были обстоятельства, о которых владелец не хотел рассказывать. Иногда заказчик приносил предмет, требовал бережного отношения и одновременно запрещал задавать вопросы, без которых невозможно было работать.
Она вернулась к столу.
— Я закончу примерно через неделю.
— Точный срок?
— Зависит от высыхания слоёв. Потом нужен будет защитный лак. Если поверхность поведёт себя нормально, можно будет передавать работу.
— Я не тороплюсь.
— Вчера в письме вы просили ускорить процесс.
— Вчера я не видел вас.
— А сегодня передумали?
— Сегодня понял, что спешить некуда, ‒ девушка остановилась, в его словах не было ничего особенного. Но он произнёс их так, словно речь шла не только о картине.
— Вы всегда говорите загадками? — спросила она.
— Только когда прямой ответ будет неполным.
— Тогда лучше говорить прямо.
— Постараюсь, ‒ за дверью послышались шаги. Кира прошла по коридору, но не вошла. Алексей взял со стола оставленный кофе.
— Вам принести ещё один?
— Нет.
— Вы пьёте его без сахара?
— Да.
— С корицей? ‒ Анастасия подняла взгляд.
— Откуда вы знаете? ‒ он даже не смутился.
— Вы просили такой кофе утром у сотрудницы кафе на первом этаже.
— Вы это слышали?
— Да.
— Вы следили за тем, что я пью?
— Нет. Просто запомнил.
— Зачем?
— Не знаю, ‒ ответ был слишком спокойным, чтобы назвать его убедительным.
Анастасия не любила, когда её запоминали без причины, это казалось не заботой, а наблюдением.
— Здесь нельзя находиться посторонним без сопровождения, — сказала она.
— Я знаю.
— И вы не должны прикасаться к материалам, фотографировать или заходить сюда без согласования.
— Я ничего не фотографировал.
— Я не спрашивала.
— Но подумали, ‒ впервые в его голосе появилась едва заметная улыбка, Настя не улыбнулась.
— Я привыкла проверять.
— Это хорошая привычка.
— Не всегда.
— Иногда она спасает.
— Иногда мешает жить.
— Вы говорите о работе?
— О чём-то другом, ‒ их взгляды встретились.
На несколько секунд Анастасия забыла о портрете, кистях и непрерывном шуме дождя. Ей показалось, что в его лице есть что-то знакомое. Не черты — скорее выражение. Усталость человека, который слишком долго живёт с одним и тем же вопросом, она видела такую усталость у себя. Это было неприятно, потому что чужую боль легче переносить, пока не узнаёшь в ней собственную.
Алексей встал.
— Я не буду вам мешать.
— Вы можете приходить, если договоритесь через администрацию.
— Каждый день?
— Не обязательно.
— Но можно?
— Можно.
— Тогда я приду завтра.
— В десять утра у меня будет работа с микроскопом. Вы не сможете сидеть рядом с мольбертом.
— Я сяду там же.
— Вы будете молчать?
— Если потребуется, ‒ он надел пальто. У двери остановился и повернулся к ней.
— Анастасия, ‒ она нахмурилась. И всё же он сделал паузу — короткую, почти незаметную, но достаточную, чтобы Анастасия её запомнила.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра.
Он вышел, а Кира появилась почти сразу.
— Ну?
— Что «ну»?
— Как тебе?
— Он умеет отвечать на вопросы.
— Это не ответ.
— Он заказчик.
— Настя.
— Что ты хочешь услышать? ‒ Серебрякова закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
— Он спрашивал о тебе ещё до того, как ты пришла.
— Что именно?
— Где ты ещё работаешь. Как давно. Кто ещё занимается портретом. Живёшь ли ты одна.
— Это ты ему сказала?
— Нет.
— Администратор?
— Не знаю.
— А ты сама что сказала?
— Что он задаёт слишком много вопросов.
— Это всё?
— Всё, что он должен был знать.
Анастасия посмотрела на закрытый портрет.
— Ты его боишься?
— Нет.
— Тогда почему так говоришь?
— Потому что я не хочу, чтобы ты снова спутала внимание с близостью.
— Снова? ‒ Кира отвела взгляд.
— Неважно.
— Важно.
— Я имею в виду вообще, ты всегда пытаешься понять, что человеку нужно, прежде чем спросить, что нужно тебе.
— Он мне ничего не предлагает.
— Пока, ‒ Настя провела пальцем по краю деревянного стола, проверяя, не осталось ли на нём капель растворителя.
— Он просто хочет увидеть картину.
— Он смотрел не только на картину.
— Может быть, я тоже смотрела не только на него.
Кира замолчала, Воронцова сама удивилась своим словам ‒ они прозвучали слишком честно. Она ведь почти ничего не знала об Алексее Савельеве. Только фамилию, профессию, возраст примерно за тридцать и то, что его отец собирал картины, но уже запомнила его голос, это было неразумно.
— Позвони матери, — сказала Кира.
— Позвоню.
— Сегодня.
— Сегодня.
— И не оставайся здесь ночью, ‒ Анастасия посмотрела на неё.
— Я попробую.
— Вот это уже честнее, ‒ Кира взяла со стола журнал наблюдений.
— Ты внесла данные?
— Да.
— Тогда поезжай домой, пока ещё есть шанс, что ты доберёшься до матери до того, как она позвонит соседям.
— Это угроза?
— Это статистика.
Они вышли из мастерской вместе. Остаток дня Анастасия работала, но несколько раз замечала, что смотрит на дверь. Алексей не возвращался. Она не ждала его, говорила себе, что просто следит за расписанием, однако каждый звук шагов в коридоре заставлял её поднимать голову.
Вечером Кира позвонила.
— Ну что? — спросила она.
— Что именно?
— Ты думаешь о нём? ‒ Воронцова молчала.
— Настя.
— Немного, он странный.
— В каком смысле?
— У него слишком спокойный голос.
— И это проблема?
— Не знаю.
— Он тебе понравился? ‒ Настя посмотрела в окно. Дождь закончился, на стекле остались длинные дорожки воды, а между облаками показался узкий участок чистого неба.
— Я его не знаю, — сказала она.
— Это не ответ.
— Тогда да. Немного понравился.
Кира ничего не сказала.
— Скажи что-нибудь, — попросила девушка.
— Не знаю, что.
— Ты обычно знаешь.
— Обычно ты не говоришь, что тебе кто-то понравился, ‒ Анастасия села на край стола, в комнате было тихо. Из соседнего зала доносился далёкий шум уборочной машины.
— Он смотрит так, будто понимает больше, чем говорит.
— Это может быть умение.
— А может быть расчёт.
— Может.
— Ты не помогаешь.
— Я пытаюсь не решать за тебя, ‒ Настя усмехнулась.
— С каких пор?
— С сегодняшнего утра.
— Хорошая попытка, ‒ обменявшись ещё парой фраз, они быстро попрощались. Девушка ещё долго стояла у окна. Потом спустилась в служебное помещение, забрала пальто и вышла из музея, на улице стало холоднее. Она закурила, хотя утром обещала себе не делать этого до конца недели. Сигарета была не удовольствием, а короткой паузой между одним решением и следующим. Перед глазами снова возник Алексей: то, как он повесил пальто, то, как сел в тёмном углу, то, как сказал, что не любит обещать то, чего не знает. Она не понимала, почему его слова задерживались в памяти.
Возможно, потому что сама слишком давно жила обещаниями — матери, которые она не могла выполнить; отца, который не смог выполнить свои; собственными обещаниями не сломаться, не злиться, не требовать и не ждать.
Телефон завибрировал, сообщение от неизвестного номера. Анастасия открыла его не сразу.
«Спасибо, что разрешили мне остаться. Я буду завтра в десять. Если передумаете — скажите».
Она перечитала сообщение. Формулировка была вежливой, почти безличной. А затем заметила, что он написал не «если передумаете», а «если вы не хотите, чтобы я приходил», в этом была разница.
Анастасия заблокировала экран, убрала телефон в карман и пошла домой. Она не знала, что Алексей Савельев уже много недель собирал сведения о ней.
Он знал, где она работает, когда обычно приходит, какие дни проводит в мастерской дольше обычного. Знал, что она покупает кофе без сахара и добавляет корицу. Знал, что часть собственных картин продаёт, а часть хранит у себя. Знал, что по средам после работы ездит к матери, хотя почти всегда сначала говорит, что не поедет.
Он собирал эти сведения не из любопытства, сначала они были нужны ему для плана, потом — для того, чтобы понимать, где она находится, а теперь он сам не мог определить, какая причина осталась главной.
В своей квартире Алексей включил свет только в кабинете. На стенах висели картины, доставшиеся ему от отца. Несколько из них он действительно любил, к другим не испытывал ничего, кроме усталости.
На столе лежала папка.
В ней были документы из старого дела, вырезки из газет, копии писем и один лист с фамилией Воронцова. Алексей раскрыл его, но не стал перечитывать.
Он достал телефон и открыл фотографию портрета, сделанную до передачи в музей. Женщина на холсте смотрела в сторону, словно пыталась увидеть человека, который находился за пределами картины, Алексей выключил экран.
— Всё должно было быть проще, — сказал он в пустой комнате.
Ответа не последовало. Он налил себе виски, но не выпил, долго стоял у окна и смотрел на мокрый город. Завтра он снова придёт в музей, сядет в углу мастерской, будет молчать. Позволит Анастасии думать, что она сама решает, как близко его подпускать. И пока ещё никто из них не знал, что самым опасным в этом замысле окажется не ложь, с которой Алексей вошёл в её жизнь. Самым опасным окажется то, что рядом с ней он впервые начал хотеть, чтобы она увидела его настоящего.
Глава 2. Человек, который умел слушать
В десять утра Настя услышала в коридоре незнакомый мужской голос и ещё до стука поняла, кто пришёл.
Она как раз закрепляла держатель лампы. Винт заедал, свет падал под неправильным углом, а на столе лежало заключение по холсту из фондов, которое следовало сдать ещё вчера. За окном дворник пытался согнать воду к ливневой решётке. Метла скребла по асфальту с таким упорством, словно от этого зависело наступление зимы. Постучали дважды.
— Войдите, ‒ Алексей остановился на пороге с двумя бумажными стаканами.
— Я вовремя? ‒ Анастасия перевела взгляд на часы.
— Минута в минуту, ‒ он чуть приподнял стаканы.
— Один вам, ‒ она не взяла кофе сразу.
— Вы всегда приносите людям то, чего они не просили? ‒ улыбка на его лице задержалась, но стала осторожнее.
— Иногда.
— Почему?
— Мне казалось, это обычный знак вежливости.
— Он обычный, когда вы спрашиваете, что человек хочет, ‒ Алексей опустил руку.
Анастасия сама услышала, как резко прозвучали её слова. В другую минуту она, вероятно, смягчила бы их шуткой. Но с утра позвонила мать, потом заведующая фондами, потом снова мать. На столе лежал неоплаченный счёт из клиники. Лампа не закреплялась. И теперь в дверях стоял человек, которому уже было известно, какой кофе она пьёт.
Он посмотрел на стакан, будто впервые заметил его у себя в руке.
— Вы будете кофе?
Простой вопрос, без обиды, без снисходительного терпения. Воронцова немного расслабила плечи.
— Буду. Спасибо.
— Где его можно поставить?
— В комнате сотрудников. Здесь с напитками нельзя, ‒ Алексей перевёл взгляд на подоконник, где вчера оставлял свой стакан.
— Мне не сказали.
— Я тоже не сказала. Значит, теперь оба знаем, ‒ она сняла рабочие перчатки и вышла вместе с ним в коридор.
Комната сотрудников находилась через две двери. Там стояли круглый стол с потёртым краем, микроволновка и холодильник, на котором магнитом был закреплён список дней рождения. Из всех предметов только новый электрический чайник выглядел так, словно его приобрели в этом десятилетии, Алексей поставил кофе на стол.
— Садитесь, — сказала Анастасия. — Пять минут у меня есть.
— Вы говорите так, будто выдаёте пропуск.
— Примерно так и есть, ‒ он сел напротив.
Вблизи она заметила на его правой руке небольшой старый шрам — белую полоску у основания большого пальца. Алексей держал стакан обеими руками, хотя кофе, судя по отсутствию пара, уже не был особенно горячим.
— Портрет изменился со вчерашнего дня? — спросил он.
— Нет.
— А сегодня изменится?
— Сегодня я работаю с другим холстом, ‒ он поднял глаза.
— Вы не предупреждали.
— В договоре нет условия, что я занимаюсь только вашим заказом.
— Я не это имел в виду.
— Знаю.
Анастасия сделала глоток. Кофе был крепким, чуть горьковатым. Корица пахла сильнее, чем она любила, но говорить об этом не хотелось.
— Если вы приехали исключительно посмотреть на свою картину, я могу позвать вас через несколько дней, ‒ Алексей провёл пальцем по краю картонной крышки.
— А если мне интересно посмотреть, как вы работаете вообще?
— Тогда вам, скорее всего, будет скучно.
— Я рискну.
— Не обещайте раньше времени. Большая часть реставрации плохо выглядит со стороны. Долго ничего не происходит, потом мы делаем фотографию того, что не произошло.
Он засмеялся не вежливо, не потому что решил поддержать разговор. Коротко и неожиданно, как будто она застала его врасплох, Анастасия посмотрела на него поверх стакана. Вчера он показался ей человеком, который заранее выбирает выражение лица. Сейчас, пока смеялся, стал немного моложе.
— Хорошо, — сказала она. — Но до одиннадцати. Потом у нас внутренний просмотр.
— До одиннадцати, — согласился Алексей.
Когда они вернулись в мастерскую, он остановился возле стула.
— Здесь можно?
— Да. Только не двигайте его ближе к столу.
— Не буду, ‒ она включила лампу, снова повернула непослушный винт, держатель съехал, Алексей чуть подался вперёд.
— Помочь? ‒ Анастасия уже приготовилась отказаться, но посмотрела на свои руки, на лампу, потом на него.
— Подержите здесь. Только сам кронштейн. За стол не беритесь.
Он подошёл, удержал металлическую стойку, пока она затягивала крепление.
— Всё, спасибо.
— Пожалуйста, ‒ он вернулся на место. Настя надела перчатки и склонилась над рабочим столом.
Первые несколько минут чужое присутствие мешало. Она слишком отчётливо слышала, как Алексей устраивается на стуле, как шуршит рукав его свитера, как он один раз прочищает горло. Ей казалось, что он следит за каждым движением. Потом работа постепенно заняла привычное пространство в голове.
Под увеличением поверхность холста превращалась в неровный ландшафт: выступы краски, тонкие разрывы, участки поздней записи. Анастасия отмечала их на схеме и сверяла с фотографиями. Здесь не требовалось угадывать чужие намерения. Достаточно было быть внимательной и не торопиться. Через некоторое время Алексей спросил:
— Почему вы оставили этот участок?
— Какой? ‒ он показал, не приближая руку к столу.
— Вот здесь. Цвет отличается.
— Это позднее вмешательство. Сначала нужно понять, как оно связано с нижним слоем и можно ли его безопасно удалить.
— А если нельзя?
— Оставим.
— Даже если оно портит картину? ‒ Анастасия выпрямилась.
— Если удаление повредит авторскую живопись — да, ‒ он некоторое время смотрел на холст.
— Мне казалось, задача — вернуть первоначальный вид.
— Иногда это невозможно.
— И вы с этим соглашаетесь?
— Не сразу, — сказала она. — Но картина не обязана соответствовать моим желаниям, ‒ Алексей ничего не ответил.
В одиннадцать без пяти он поднялся, Анастасия заметила движение краем глаза.
— Уже уходите?
— Вы сказали — до одиннадцати, ‒ она посмотрела на часы, обычно посетителям приходилось напоминать.
— Да. Спасибо, ‒ он надел пальто, проверил, не забыл ли телефон.
— Можно написать вам насчёт следующего визита?
— Через администрацию.
— Хорошо, ‒ у двери Алексей обернулся.
— И кофе я сначала спрошу, ‒ на этот раз Настя улыбнулась, совсем немного, но он заметил.
В тот вечер она поехала к матери.
В подъезде пахло жареным луком, влажной штукатуркой и кошками. На втором этаже кто-то оставил детскую коляску так, что пришлось протискиваться боком. Анастасия задела сумкой облупленную стену и, прежде чем достать ключи, несколько секунд постояла перед дверью. Из квартиры доносился телевизор. Она прислушалась к голосам, будто могла по ним определить, каким будет вечер.
Мать сидела на кухне в старом шерстяном кардигане. Перед ней стояла чашка. На блюдце лежал надкушенный кусок хлеба.
— Пришла всё-таки.
— Я говорила, что приду, ‒ девушка поставила пакет на стол, начала выкладывать продукты.
Яйца. Творог. Яблоки. Хлеб. Упаковка чая. Мать следила за её руками.
— Денег не принесла?
— Я оплатила коммунальные и внесла за консультацию.
— Я не спрашивала, что ты оплатила.
— Наличными не дам.
Мать отвернулась к окну. Воронцова убрала творог в холодильник. Внутри стояла кастрюля с потемневшим супом. На полке лежал открытый пакет молока, срок годности которого закончился неделю назад.
— Это нужно выбросить.
— Не трогай. Нормальное молоко.
— Оно кислое.
— Ты попробовала? ‒ Настя закрыла холодильник.
— Нет.
— Тогда откуда знаешь? ‒ женщина промолчала.
Спор мог занять пять минут или весь вечер. Молоко, деньги, таблетки, закрытое окно, слишком громкий телевизор — предмет не имел значения.
— Ты к врачу завтра пойдёшь? — спросила Анастасия.
— Посмотрю.
— Запись на половину одиннадцатого.
— Я помню.
— Я могу заказать машину.
— Не надо обращаться со мной как с ребёнком, ‒ Анастасия достала из шкафа чистую чашку. Раньше она начала бы уговаривать. Объяснила бы, что врач хороший, что в прошлый раз стало легче, что нельзя всё бросать. Потом мать обиделась бы, а она осталась ещё на два часа — извиняться за то, чего не говорила, сегодня сил на это не было.
— Хорошо. Если решишь ехать, позвони до девяти, ‒ мать посмотрела на неё с недоверием.
— Вот так?
— Как?
— Тебе уже всё равно?
Анастасия включила чайник. Пальцы на ручке показались ей чужими ‒ сухая кожа, тонкие красные полосы у суставов. Нужно было купить крем, но она вспоминала об этом только здесь, когда становилось нечем занять руки.
— Мне не всё равно, — сказала она. — Я просто не могу пойти вместо тебя.
Мать усмехнулась.
— Очень удобно.
Анастасия поставила чашку обратно, чай ей расхотелось, но она всё же осталась. Разогрела ужин, поменяла перегоревшую лампочку в коридоре, нашла квитанцию, которую мать считала потерянной. Когда собралась уходить, та стояла возле кухонного стола и разглаживала ладонью клеёнку.
— Ты завтра позвонишь?
— Позвоню.
— Не забудь.
— Не забуду.
На лестнице Анастасия открыла банковское приложение и проверила остаток, потом написала знакомому владельцу багетной мастерской:
«Пейзаж с мостом ещё у тебя? Если покупатель вернётся, соглашайся на его цену».
Ответ пришёл, когда она вышла на улицу.
«Слишком дёшево, Настя».
Она набрала:
«Знаю».
Стерла.
Написала:
«Мне сейчас нужно».
Через три дня Алексей пришёл снова, на этот раз его визит стоял в расписании. Анастасия заранее попросила администратора проводить его в комнату сотрудников, в мастерской работала вытяжка, и посетителям там пока было нечего делать. Он сидел у окна без пальто, просматривая небольшой музейный буклет.
— Вы рано, — сказала она.
— На четыре минуты.
— У вас часы спешат?
— Нет. Я пришёл пешком и неправильно рассчитал дорогу, ‒ она почему-то обрадовалась этому ответу. Не самому факту, а маленькой неточности. Возможности представить, как он идёт по улице и тоже ошибается во времени.
— Кофе? — спросил Алексей.
— Сегодня чай, ‒ он кивнул и поднялся.
— Какой?
— Любой чёрный.
— Сахар?
— Нет.
Пока он стоял у чайника, Анастасия посмотрела на раскрытый буклет. На странице с планом второго этажа были нарисованы стрелки.
— Заблудились?
— Искал зал графики.
— Он закрыт до пятницы.
— Теперь знаю.
— Там объявление, ‒ Савельев обернулся.
— Маленькое?
— На двери.
— Я смотрел выше, ‒ она тихо рассмеялась. Он поставил перед ней чашку, сел напротив.
— Что?
— Ничего. Представила, как вы торжественно осматриваете карниз, пока перед вами написано «входа нет».
— Примерно так и было.
Они пили чай, и впервые разговор не требовал постоянной осторожности. Алексей рассказал о галерее — не о владельцах дорогих коллекций и не о знаменитых именах, а о протекающем окне в запаснике, о художнике, который привёз работу на выставку на два дня позже открытия, и о сотруднице, способной определить плохую развеску ещё из коридора.
— По звуку? — спросила Анастасия.
— Я тоже уточнял. Она сказала по выражению моего лица, ‒ Анастасия улыбнулась.
— Хороший сотрудник.
— Незаменимый. К сожалению, она это знает.
— Все хорошие сотрудники знают. Просто не всем хватает наглости пользоваться.
— А вам?
— Мне не хватает зарплаты, ‒ он засмеялся, а она вдруг поймала себя на том, что ей нравится его смешить. Не нравиться ему вообще — это было бы слишком большим и неприятным признанием. Именно смешить. Находить в его собранности место, которое отзывается без подготовки. В мастерской он снова сел на прежний стул. Анастасия работала, а Алексей некоторое время листал каталог. Потом достал очки, она подняла голову.
— Вы носите очки?
— Для чтения.
— Почему-то не представляла.
— Мне снять?
— Уже поздно. Я всё видела, ‒ он посмотрел на неё поверх оправы.
— Я правильно понимаю, что теперь вы будете использовать это против меня?
— При необходимости.
В тот день он задержался почти на два часа, когда уходил, спросил.
— Вы сами пишете? ‒ Анастасия слишком резко закрыла журнал.
— Иногда.
— Извините. Это личное?
— Нет. Просто я не очень люблю об этом говорить.
— Тогда не будем, ‒ она ожидала следующего вопроса. Про выставки, продажи, любимую технику, но Алексей убрал каталог в сумку и начал надевать пальто.
— Почему вы спросили? — всё-таки сказала она, ‒ Савельев обернулся.
— У вас другой взгляд, когда вы говорите о цвете. Не только рабочий.
Анастасия отвела глаза к столу. Комплимент был странным, не тем, который легко принять или отшутиться.
— Это ничего не значит.
— Хорошо, ‒‒ он не стал убеждать её в обратном.
После его ухода она несколько минут перебирала чистые кисти, хотя все они уже стояли на местах. К концу первой недели Анастасия начала различать его шаги, её раздражало, что это произошло так быстро.

