сама виновата

Особенно в загородном доме, в котором мы живем летом. И где все те же гармония и умиротворение. И снова рядом моя любимая Эви, гуру и подруга, помощница и самый близкий и дорогой для меня человек. Но я не ощущаю счастья.

И имею фобии, бессонницу, небольшой логоневроз, частичную потерю слуха, несколько заболеваний, связанных с гормональными нарушениями, лишний вес, ношу очки и ОКР-щик со стажем. Почему? Что не дает мне расслабиться и начать жить? И можно ли в моем случае начать все сначала?

Об этом я размышляю, набирая текст в редакторе для очередной книги и отвечая на звонок мужа, который предлагает на выходные отправиться в деревню и попариться в бане, погулять в хвойном лесу и растопить русскую печь. Я соглашаюсь, радуясь, как дитя, что выберусь на свежий воздух.

Поскольку окончательно превратилась в затворницу и редко выхожу на улицу, благо есть доставка продуктов и помощница Эви. И возможность оплачивать услуги тех, кто может о тебе позаботиться. Это удобно, черт возьми. И освобождает от ненужных социальных контактов.

Недавно мои соседи, шумная многодетная семья, съехали, поэтому тишина стала еще значительнее. Не слышно детских воплей за стеной и окриков всегда раздраженной мамы, которые наводили на меня ужас из детства. Но я не могу выдохнуть, прислушиваясь к шуму в подъезде и за окном. Мне все время кажется, что сейчас случится что-то невыносимое.

Что кого-то убьют или изнасилуют, как меня однажды. Или произойдет какая-то необратимость. От тревоги я решаюсь сварить себе яйцо всмятку и перекусить. И сварганить бутерброд из авокадо и кусочков буженины.

Я привыкла заглушать свою депрессию чем-то вкусненьким. Потому что завязала с алкоголем и антидепрессантами. Но не могу отказаться от всевозможных шипучек, которые можно быстро растворить в стакане воды, выпить и тут же уснуть.

К ним я прибегаю везде - даже если нахожусь в аэропорту. Это помогает мне не мыть так часто руки. От этой привычки я все еще не могу избавиться, хоть и отдала кучу денег психологам и врачам.

Еще мне нравится стерильная чистота и складывать белоснежные полотенца стопочками. Эта мания во мне укрепилась еще со времен сожительства с Антоном, садистом, который меня чуть не уничтожил.

Но зачем я снова возвращаюсь к теме насилия? Неужели моя душевная боль настолько меня мучает, что мне легче умереть, чем жить с комфортом? Да что со мной не так?

мама

Света снова возвращает меня в тот период, когда началась деградация моей личности. Мне нужно отказаться от этого специалиста, но я, как мазохистка, снова и снова наношу себе раны. Только уже не в буквальном смысле этого слова. Как раньше. А морально над собой издеваясь.

- Давай вернемся к теме твоего поноса. - Давит на меня очень толстая психолог с безобразными бровями, которые я мысленно удаляю лазером. И рисую в своем воображении другие - я художник и в полной мере способна увидеть настоящую красоту.

- Мне удалось с этим справиться. - Оправдываюсь я. - Микрофлору в желудке восстановили врачи, хотя и не верили в то, что такое возможно после попытки суицида с помощью медикаментозного отравления.

Когда я дохожу до слова "суицид", то замолкаю и начинаю хватать ртом воздух, вспоминая, как сразу же после того, как сбежала от своих насильников, наглоталась таблеток. И как лежала в реанимации. Долгое время жалея о том, что осталась жива.

После такой трагедии тяжело собрать себя по частям. Поэтому я до сих пор выгляжу несколько отрешенной и неэмоциональной. Так говорит мне педагог по ораторскому мастерству - что во мне нет эмоций. И что нужно уметь интонировать.

Зато косметологи меня хвалят, поскольку на моем лице - вечная маска ребенка и нет морщин. Как будто я навсегда осталась в том возрасте, когда мне запрещено было плакать.

- Заткнись! И не устраивай мне драму! - Кричит мама, запирая меня в темном туалете, когда я пачкаю свои штаны. - Съела дерьмо? Только попробуй снова насрать в штаны, убью!

У меня открывается рвота. Она смешивается с фекалиями, которые заставила меня съесть мама, и с кровью, которая хлещет из моего разбитого носа.

- Сколько тебе лет, Агата? - Тормошит меня Света. - Когда это произошло?

- Мне, кажется, не больше двух-трех лет. - С трудом выговариваю я, испытывая острое желание отмыться от всей этой гадости. - Я - вундеркинд, который с трех лет цитирует всего Онегина, но не может приучиться к горшку.

- Ты хочешь вымыть руки и прополоскать рот? - Спрашивает у меня Света. - Может опять хочешь в туалет?

И тут же другие голоса всплывают в моей памяти. Много мужских голосов, которые повторяют одно и тоже:

- Вот вода, иди подмойся, грязная шлюха. Пизду хорошо вычисти. Жопу и рот. Мразь.

Я, запертая в заброшенном доме толпой отморозков, послушно иду мыться в обычном ведре. Рядом на низенькой табуретке лежит кусок хозяйственного мыла. И какая-то половая тряпка, которой мне нужно вытереться насухо. Я - голая и действительно грязная. Но мне не холодно и уже не противно. Мне все равно. Все движения мои автоматические.

- Ты сама виновата. - Слышу в своей голове чей-то голос. - Не нужно было надевать такую короткую юбку и садиться в машину к посторонним. Видишь, к чему может привести такая глупость?

Это девяностые годы.

Но они переплетаются у меня с другим периодом. К тем голосам примешивается строгий мамин тон:

- Ты сама виновата. Не вздумай реветь. Я тебя, скотину, убью.

Она замахивается на меня ремнем, а я прикрываю свою голову руками. Неуклюже пытаюсь вытереть всю ту грязь, которая от меня осталась, но не справляюсь с этим.

И снова получаю несколько ударов от мамы по голове. Потом проваливаюсь в темноту.

В моем мозгу всплывают куски группового изнасилования, реанимация, ухмыляющееся лицо Антона.

Отчетливо вижу я его огромный беззубый рот, который говорит почему-то маминым голосом:

- Ты - мерзкая шлюха и дрянь. И никому никогда будешь не нужна. Никто и никогда на тебе не женится.

Очень грубый голос Светы превращается в звериный ор. Она становится живее, чем обычно.

- Агата. Почему ты не плачешь? Плачь! Кричи! Колоти вот эту подушку руками! Представь, что она - это твоя мама и все эти насильники! - Кричит мне она, подавая в руки какой-то мягкий предмет.

Но я сижу, как мертвая, ничего ей не отвечая.

- Агата! - Опять тормошит меня она. - Кричи! Кричи, слышишь! Ори и плачь!

Она встает со своего кресла, хватает меня за плечи и трясет со всей силы, потом бьет по щекам.

Но мне не больно, потому что Антон лупит меня сильнее. Особенно во время секса, когда приходит в экстаз. Мне стыдно появляться на работе, поскольку все мое тело в царапинах и в синяках. Но, кажется, я перестала чувствовать боль.

- Наши встречи придется отменить. - Сдается Света. - Я передам тебя своему коллеге. Психиатру. Твой случай запущенный.

В ответ я ничего ей не говорю. Мне становится абсолютно все равно, что будет дальше. Кажется, что я смотрю какой-то один и тот же повторяющийся фильм, который порядком мне надоел.

по понятиям

В тот момент, когда мы с Надей уже хорошо навеселе звонит почему-то Паша. Не на мой, а на ее телефон. Я имею некоторую тугоухость, поэтому путаю звонки на своем телефоне с чужими. Но уже адаптировалась к своему недугу настолько, что отказалась от инвалидности и вполне справляюсь с работой по специальности.

У меня два высших образования. Одно из которых юридическое, поэтому моя работа связана с госслужбой.

По испуганному лицу Нади я понимаю, что звонит Паша, который хочет узнать, трезвая ли она или нет. Та сует мне в руки телефон и просит сказать, что она куда-то вышла - к соседке, в магазин, в туалет.

Надежда Ивановна понимает, что если вернется ее сожитель, то он начнет над ней издеваться, как только я уйду на работу. Но у меня выходные, поэтому моя хозяйка спасена.

Паша живет по понятиям и никогда не лупит Надю в присутствии посторонних, сохраняя свой имидж порядочного зека. Он вообще производит впечатление очень правильного и вежливого старика, который умеет слушать и общаться. Меня он называет "малышом", впрочем, как и свою Надюшу, тоже "малышом".

Но это не останавливает его от того, чтобы периодически свою сожительницу воспитывать - лупить всем, что попадется под руку.

- Я ее спасаю. - Оправдывается он, когда мы вместе с ним курим на кухне и пьем чай. Я завариваю себе один пакетик, а Паша сразу десять - такая у него привычка чифирить.

Когда он смачно отхлебывает густую черную жидкость из граненного стакана в подстаканнике, который по всей вероятности, кто-то стащил когда-то из поезда, я рассматриваю его руки в наколках. Они(руки) - жилистые, с расплющенными узловатыми пальцами, в синих рисунках. На голой груди - купола и кресты.

Паша всегда сгорблен и любит почему-то сидеть на корточках, облокотившись на стену и внимательно вглядываясь в мое лицо.

- Ты много страдала. - Вдруг выдает он. - Малыш, мой малыш. Отмаливать тебя надо. Хочешь, я тебе помогу? У меня есть кореш. И он, в натуре, святой отец. Не веришь?

С этими словами он показывает простенький крест на своей впалой груди, которую обтягивает обычная майка-алкоголичка и добавляет:

- А с моей найдой прекращай посиделки. Угробит она тебя. Конченная баба и тебя втянет в это дело. Эту старую блядь имел весь район, а я ее отбил, отмыл и приголубил. Теперь выбиваю из нее всю дурь. Без этого нельзя, сечешь?

Паша появляется на пороге квартиры, когда я что-то начинаю мямлить в телефон, многозначительно высталяет свой указательный палец без одной фаланги вперед и произносит:

- Не пизди. Ты не умеешь. Ты....мое дите....бедная...ты бедная....

Потом он меня обнимает и начинает плакать. Я, пользуясь моментом, от него ускользаю, вызываю такси и уезжаю к своей подруге Ирме, прихватив с собой бутылку. Мне необходимо продолжить вечер, потому что я точно знаю - Антон загулял и вернется только через неделю. Такое я уже проходила.

Когда я выбегаю из вонючего подъезда на улицу, слышу истошные крики Нади - Паша начинает ее воспитывать, жестоко, как обычно. Но я боюсь вмешаться в эту историю. Впрочем, наши соседи тоже остаются равнодушными и никогда не вызывают полицию. Паша объяснил им, что это не по понятиям.

как вляпаться в говно

- Ты меня извини, но как ты, умная и красивая баба, могла вляпаться в такое чудовище? - Выдает Ирма, когда я приезжаю к ней в гости.

Этот вопрос она задает мне всякий раз, когда изрядно пьянеет. Мы сидим на ее малюсенькой кухне, поскольку она вся в долгах и умудрилась потерять почти всю свою недвижимость и бизнес. Поэтому беспробудно пьет, а я ее поддерживаю.

- Я люблю его. - Упираюсь я, имея ввиду Антона. - Перестань называть его таким отвратительным эпитетом.

- Ну он же, твою мать, даже двух слов связать не может! - Орет Ирма, отхлебывая пиво из бокала и стуча кулаком по столу! - Это надо умудриться переругаться со всеми моими гостями - и этому твоему придурку удалось! Хамил в прошлый раз, когда ко мне приезжали, между прочим, люди со связями. Вел себя неадекватно. Быдло же, а не мужик! Еще и не работает! Где-то шляется! И на рожу - ну такое себе - шелудивый потасканный кот! К тому же, рыжий! Таких экземпляров у тебя никогда не было!

- Эти твои люди со связями тоже хороши - провоцировали его! Давай не будем! - Обижаюсь на правду я.

И вспоминаю гнусный скандал, который чуть не закончился мордобоем между одним самоуверенным гостем со связями и моим Антоном. Он, как обычно, перебрал с алкоголем и стал нарываться на грубость. Получил то, чего добивался, а мне пришлось извиняться и оправдываться. И с позором вернуться домой.

- Ну а это убожество, в котором вы живете с какими-то алкашами? И вынудил же тебя еще за это и платить! Это оксюморон, моя дорогая! Неужели этот, как его там, Антон, ебет так хорошо, что ты превратилась из здравомыслящей дамы в драную кошку? Вот увидишь, он тебя скоро так отпиздит, что костей не соберешь! - Продолжает подруга. - Я ведь ведьма и знаю точно все, что произойдет!

Ирма не врет, конечно. Ее интуиция, как правило, не дает сбоев. Но где она была, я имею ввиду ту самую хваленую интуицию, когда ее хозяйка промотала столько денег? И почему Ирма самой себе не сделает расклад и не разгадывает узоры в кружке с кофе, а всегда призывает к этому меня?

Я, как обычно, тасую колоду карт, выкладывая из нее рисунки на столе. Это наше любимое занятие - совмещать полезное с приятным. Потом мы с Ирмой едем в кабак продолжать движуху, как выражается Ирма. Ее муж Алекс на реабилитации в больнице. И у него инвалидность.

- Ну кто бы осуждал то! - Огрызаюсь я, имея ввиду паталогическую страсть подруги к приключениям и к вечному поиску любовников.

- Ты, блядь, не сравнивай! Меня и себя! Я - разорившаяся неудачница - у меня долгов, как конь наеб! И на носу пенсия! Недееспособный муж и сын, который на игле. Удивительно, как я воообще не вздернулась от безнадеги! - Конфронтирует меня Ирма. - А ты....ты же худая, красивая, а подбираешь всякий неликвид...Ну, Агата, что с твоей самооценкой! Отдаваться нужно минимум за квартиру или за хорошие деньги. Но зачем сосать этому чмошнику, который уже как полгода выносит тебе мозг и кормит обещаниями разрулить все дела и выпутаться из финансовой жопы? И вечно таскается и ночует у каких-то там родственников, которые его покрывают. Но где вероятность, что это не какая-нибудь бывшая из жен!

Ирма от возбуждения становится фиолетово-малиновой и продолжает свою психотерапию, как она выражается, но я ее не слушаю, раскладывая карты на столе и размышляя про себя о том, куда мог пропасть Антон.

- Слушай. А давай развеемся! - Предлагает вдруг Ирма, намекая на ночной клуб. - Ебаться то все равно хочется. Твой то тебя отодрал и смылся. Хоть какой-то толк от таких альфонсов! А мой лежит увальнем в богадельне!

- Ты предлагаешь опять начать куролесить? - Недоумеваю я.

- Не предлагаю - требую! - Ревет Ирма, напяливая на себя со скоростью цирковой обезьянки норковую шубу и вызывая такси. - Едем куражиться и снимать мужиков! Хочу свежего мяса!

про расплату

Эви возвращается ко мне через несколько дней, потому как нет никакой надобности в ее вечном присутствии. В квартире - стерильная чистота, которую я поддерживаю, как в операционной. Мне так комфортнее - знать, что все поверхности обработаны хлоркой. Чтобы перебить этот назойливый запах, я зажигаю ароматные палочки с благовониями во всех комнатах.

Пространство наполняется дорогими нотами ладана, мирры и сандала. Для того, чтобы расслабиться, я капаю немного эфирного масла лаванды на горящую свечу в гостиной. И собираюсь угостить свою помощницу зеленым чаем с непременными шоколадными конфетами ручной работы.

Она уже выполнила мои задания и теперь имеет немного свободного времени, чтобы со мной поболтать.

- Ты все еще сосредоточена на книге? - Спрашивает у меня шаманка.

- Ага. Прямо сама рождается. Нетерпеливая, но не совсем простая история. Не для каждого. Мои воспоминания. - Отвечаю я, добавляя к столу вазочки с цукатами и орешками.

- Эта история может кого-то спасти или заставит понять причины таких болезненных отношений. И что из них практически нет никакого выхода. Такая сцепка - тиран и жертва очень сильная. Эти двое нуждаются друг в друге. И каждый из них в душе является тем, кого к себе притягивает. Хотя я не люблю это объяснение - притягивать. - Учит шаманка.

- Я с тобой согласна. - Говорю я. - В то время я была жертвой для мужчин и садисткой для своей собаки, которая умерла только из-за меня. Я морила своего Бона голодом и заперла его в клетке. Он умирал мучительно.

- Ты все еще не можешь простить себя за этот поступок? - Интересуется моя гуру.

- И не прощу никогда. - Отрешенно произношу я. - И, пожалуйста, не повторяй, что моя жестокость - следствие издевательств надо мной тех подонков. Я и сейчас могу обойтись с Принцессой не самым лучшим образом. Не нужно меня оправдывать.

- Агата. Не начинай свои самобичевания. - Просит Эви. - Ваша кошка живет лучше, чем многие люди. И то, что ты иногда шлепаешь полотенцем, чтобы ее напугать и успокоить - мелочи. Она в порядке.

- Эви. Сегодня я научилась справляться с гневом. И бью посуду, если меня что-то ужасно злит. Но почему тогда во мне было столько равнодушия и жестокости? Почему и как мне с этим жить? - Почти кричу я.

- Потому что во всех людях есть какие-то части. Нам запрещают проявляться в своем гневе или в своей развращенности. Но это все равно наши тени. И они однажды становятся явными. Особенно, когда есть сильное давление. Ты - дитя своей садистичной матери. И равнодушного отца. Я не оправдываю насилие, но оно было, есть и будет. Здесь точка. - Аргументирует Эви, становясь похожей на адвоката.

- Не продолжай, пожалуйста. - Прошу ее я.

- Твоя душа пострадала. Она зацементировала свою злость, смешанную со страхом. И вылилась в твои отвратительные поступки. В твое самоуничтожение. Вся твоя жизнь до сегодняшнего момента - это медленное самоубийство, которое не случилось однажды. - Перебивает меня Эви. - Исцеление невозможно. Это как пожизненная инвалидность. Но и приступы скорпионизма по отношению к самой себе - не выход. Продолжай жить. Собственно, Вселенная дала тебе этот шанс. - Шепотом вещает шаманка.

- Как мне все искупить? Как оплатить все то, что я натворила? - С недоумением восклицаю я.

- Ты заплатила за все сполна. Каждый из нас платит и будет платить по счетам. Нет в этом мире ничего бесплатного. - Подытоживает Эви.

- И еще....- добавляет она, немного помолчав, - оставь эти попытки справиться с болью с помощью психологов. Они ничем тебе не помогли и не помогут.

- Но как тогда быть? - Удивляюсь я.

- Раненую душу может спасти только безусловная любовь. Она часто бывает у детей к своим матерям, а реже - наоборот. Но ты не состоялась ни в том, ни в этом качестве. Значит нужно научиться любить просто все живое вокруг - открыть свое сердце. - Советует гуру, улыбаясь загадочно.

- Я боюсь довериться миру. - Признаюсь ей я.

- Понимаю. - Соглашается Эви. - Помни, что в каждом из нас есть как тьма, так и свет. И что ты не одна в этом мире. Стражники Вселенной сопровождают нас на всем нашем пути. Это Ангелы или высшие сущности, называй как хочешь. Но они знают о нас больше, чем мы сами.

От мягких интонаций Эви мне становится легче и спокойнее. Она словно гипнотизирует меня своими вкусными речами. Погружаясь в какой-то транс, я засыпаю. И просыпаюсь от того, что надо мной склоняется муж, чтобы укрыть меня уютным пледом.

На часах уже ночь. А Эви давно вернулась в тайгу.

родом из детства

Возвращаться домой во времена моего переселения с квартиры на квартиру мне не хотелось из-за вечной неустроенности. Что всегда ожидало меня после тяжелого рабочего дня? Пьяная Надежда Ивановна и вечно философствующий Паша, убогость обстановки, потертые совдеповские ковры и обшарпанные стены. Комната со старой мебелью, напоминающая конуру для собак.

Громко сказано - домой. Какой это дом - съемное жилье, из которого тебя в любой момент могут выгнать? У тебя есть хозяин или хозяйка, как у питомца. Но даже о своих питомцах хозяева часто заботятся лучше, чем в тот момент Судьба - обо мне. Хотя чего сетовать?

Из плюсов - я имела работу с пусть небольшим, но стабильным окладом, к которому прибавлялись периодические премии. Их я копила на путешествия. Но когда в моей жизни появился Антон, лишних денег у меня практически не оставалось - я содержала нас обоих, поскольку мой сожитель беспощадно врал мне, что весь в долгах и ищет способ решения проблемы.

Но, разумеется, ничего для того, чтобы справиться с финансовыми трудностями, Антон не делал. Его вполне устраивало то, что я оплачиваю аренду, коммунальные платежи, покупаю продукты и расплачиваюсь за те шмотки, в которые он любил наряжаться, покупаю ему дорогой парфюм, сигареты и алкоголь. Никто, уверена, не отказался бы от такой щедрости.

Я сама посадила себе Антона на шею, отчаянно влюбившись в него. Он же, уверенный в том, что мне с ним сильно повезло, наглел с самого первого дня нашего знакомства. И приглашал меня в рестораны за мой счет, бесконечно обесценивал все, что я для него делала, мог игнорировать меня или, наоборот, хамить, грубо критиковать меня как любовницу или как хозяйку. И жестоко проходился по моей внешности, хотя, повторюсь, для этого не было ни одного повода.

Но я, затюканная своей властной мамой с детства, сама искала в себе недостатки и имела массу комплексов, хотя любая женщина мечтала бы иметь ту генетику, которой с избытком одарила меня природа.

На мое искаженное представление о себе наложился отпечаток еще тех событий, которые были связаны с групповым изнасилованием в студенческие годы. Я считала, что сама виновата, раз оказалась в такой отвратительной ситуации. Мои насильники, удерживая меня несколько недель в качестве сексуальной рабыни на хатах, внушили мне, что я - ничтожество и что мной можно только пользоваться.

Попав в капкан жизни, я с трудом из него выбралась, но осталась навсегда травмированной. Впрочем, как объясняли мне потом психологи, шаманы и гуру, я не могла выбрать никакой другой путь, кроме как путь перманентного издевательства над собой. Почему? Потому что такая история мне была знакома и понятна с детства.

Вторым плюсом было мое блестящее образование, способность трезво мыслить. Но долгие годы отличной учебы не сделали из меня миллионершу. Я не смогла построить карьеру, поскольку не имела нужных связей для этого. Но наивно полагала, что для того, чтобы занять жирную должность, нужно много работать и самообразовываться. Как же я ошиблась!

А уж мое аналитическое мышление и вовсе оставило меня, когда я фанатично прицепилась к Антону, отказываясь рассмотреть в сожителе приспособленца и обычного негодяя. И продолжала одаривать его своими ресурсами - золотыми печатками и цепочками, хорошими кожаными ремнями, запонками, выручать деньгами. Благо, отец тогда занялся небольшим бизнесом, и периодически и мне подкидывал немного денег. Не просто так - я подрабатывала продавцом меховых изделий по выходным или в праздничные дни. Это помимо основной работы.

Но, оказавшись в обществе мужчины без принципов, я и сама постепенно деградировала, пристрастившись к самым дурным привычкам и не замечая своего падения. Которое становилось очевидным для окружающих. Каждый, кто наблюдал за моей ситуацией, уверял меня в том, что я совершаю ошибку, вступая в эти болезненные отношения, и что нужно одуматься и бежать без оглядки от морального урода.

Я же упрямо отбивалась от здравых аргументов одним лишь - "я его люблю", хотя ни о какой любви не могло быть и речи. Это была лишь какая-то безумная страсть, желание постоянно совокупляться с мужчиной, который в своих замашках походил на животное.

Что это был за феномен? Только спустя годы, я смогла себе его объяснить.

амплуа

Моя измученная душа страдала так сильно, что единственным утешением моим стали вспышки сексуального наслаждения, которые перемешивались с грубостью и насилием. В те моменты, когда Антон начинал меня оскорблять или устраивать мне скандалы, а потом переходил к сексу, я испытывала странное нечеловеческое возбуждение.

И отдавалась ему с каким-то диким отчаяньем. И он отлично это прочувствовал. Когда в нашем союзе наступало временное затишье, я начинала испытывать тревогу и беспокойство. Тишина и покой на меня давили. Полное безразличие Антона меня пугало и било по самооценке.

Он мог со мной не разговаривать неделями, куда-то исчезать или пренебрегать мной. Такие же трюки проделывала в детстве со мной мама - она была в двух состояниях - ледяной и властной королевой или издерганной и раздраженной многодетной матерью, доведенной жизнью до садизма.

Но, не поверите, когда мама все же обращала на меня внимание, путь в такой грубой форме, это было лучше, чем быть для нее пустым местом. Никем. И я, бедная малышка, старалась всеми силами заслужить ее расположение. Исправить те ошибки или то свое поведение, к которому она постоянно придиралась.