Зима над Торнхоллом

— Ты говоришь о голоде? — раздался его тихий, шипящий голос, от которого у присутствующих по коже побежали мурашки. — Кровь — вот единственный хлеб, который нужен этой земле! Если твои крестьяне голодают — пусть дохнут в сугробах. Меньше ртов доживет до оттепели, больше мяса достанется воронам. Венец жаждет крови, а ты смеешь скулить о хлебе?

В зале стало настолько тихо, что было слышно, как за окнами гудит метель. Ни один из клятвенников не смел даже вздохнуть.

Владыка слизал с верхней губы каплю собственной крови и впился безумным взглядом в побледневшего вассала:

— Если через три дня твои дороги не будут чисты от бандитов, я не просто пришлю туда палачей. Я лично приеду в твои земли. Я сдеру с тебя кожу прямо перед твоими сыновьями, а твою кровь сцежу в кубки твоих крестьян, чтобы утолить их голод. Ты понял меня?

Вассал сглотнул, задрожал всем телом и свалился на скамью, поспешно опустив голову. В глазах остальных клятвенников застыл ледяной, животный ужас. Они видели: Владыка всё сильнее погружается в кровавое безумие, а Венец из Терновника окончательно отравляет его разум.

— Теперь я жду коротких отчетов от остальных, — как ни в чем не бывало, холодным и абсолютно спокойным тоном закончил отец, вытирая окровавленную ладонь о край плаща.

Один за другим клятвенники начали подниматься, но теперь никто не смел вымолвить и слова поперек. Они отчитывались сбивчиво, коротко и сухо, боясь навлечь на себя гнев лишившегося разума правителя. Поселения пустели, казна таяла, на границе замаячили арбалеты Кордена, но безумный страх перед собственным Владыкой перекрывал любые другие угрозы.

Эрик молча слушал эти отчёты, чувствуя, как внутри всё заледенело. Власть отца держалась на боли, страхе и безумии. Но кровью собственных вассалов нельзя накормить голодных людей и нельзя остановить ту неизвестную угрозу, что подступает из темного леса...

Когда последний из клятвенников закончил отчет, Владыка медленно поднялся с трона. Следом за ним, повинуясь древнему этикету, встали все присутствующие.

— Я услышал вас, — громко подвел итог отец, окинув зал давящим взглядом. С его подбородка все еще капала подсыхающая кровь. — Готовьте людей к войне и берегите каждый мешок зерна. Кто проявит слабость — пойдет на корм собакам. Совет окончен.

Клятвенники молча и низко поклонились Владыке. Один за другим они начали вытекать из зала заседаний, звонко стуча доспехами и боясь даже встретиться взглядом друг с другом.

Эрик остался стоять у стола рядом с отцом. Владыка застыл у края столешницы, тяжело навалившись на дерево и над чем-то упрямо задумавшись.

— Отец, — тихим, но ровным голосом обратился к нему Эрик. — Я бы хотел говорить с вами.

— Чего тебе? — не поворачивая головы, буркнул Владыка. Голос его был тяжелым, пропитанным усталостью и желчью.

Эрик подошел ближе и пересказал слова уличного оборванца: про испуганных торговцев, про разорванных в клочья людей на восточном тракте и про то, что в глубоком лесу орудует нечто куда более опасное, чем дикое зверье или согнанные метелью волки.

Владыка слушал не шевелясь, но подсохшая корка крови на его виске чуть треснула, когда он сжал челюсти.

— До меня уже доносились подобные слухи, — с глухим рыком ответил отец. — Будь это шайка дезертиров или дикая шваль — я должен знать точно. Бери своих гвардейцев и отправляйся в лес. Тех, кого найдешь там, приведи живьем. Если там завелась какая-то дрянь — я хочу видеть ее в клетке в Кровавой Яме.

— Как скажете, отец, — ответил Эрик. Голос его оставался спокойным, хотя мысли уже мчались к темным опушкам. — Но перед отъездом я бы хотел увидеть брата и сестру.

— Они в своих покоях, — сухо бросил Владыка, садясь обратно в кресло. — Зайди, если тебе так нужно. А теперь проваливай и не мешай мне думать.

Эрик молча склонил голову и вышел из выстуженного зала.

Шагая по коридорам из почерневшего камня, яр слушал эхо собственного шага и звон доспехов личной стражи, держащейся поодаль. Направляясь к жилому крылу цитадели, он невольно вспомнил о матери. Ее жизнь позапрошлой зимой унесла жестокая северная лихорадка. Пока она была жива, в Торнхолле сохранялось хоть какое-то тепло. Мать умела усмирять вспышки гнева Владыки и отгонять тень, что веками висела над их родом. С ее смертью замок окончательно заледенел, а отец словно сорвался с цепи, без остатка отдавшись темному безумию Тернового Венца.

Завернув в семейное крыло, Эрик постучал в дверь десятилетнего Эйнара.

Мальчик сидел на сундуке, поджав под себя тонкие ноги. Комната Эйнара была светлее и теплее других, но на полу всё равно лежали лишь сухие медвежьи шкуры. Эйнар был совсем другим: щуплый, с темными взъерошенными волосами. При появлении старшего брата мальчик торопливо спрятал за спину маленький кованый ножик и кусок сосновой коры, из которого пытался вырезать фигурку волка.

— Эрик! — выдохнул Эйнар, мгновенно забыв про ножик. — Снизу, из города, проезжали воины! Это правда, что будет война?

Эрик подошел ближе, опустился на одно колено прямо перед сундуком, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и мягко взъерошил мальчишке густые волосы.

— Войны пока нет, Эйнар, — спокойным, уверенным тоном произнес яр. — Но замок сейчас полон чужих людей. Клятвенники привезли своих воинов, а на улицах неспокойно. Ты должен слушаться учителей и не выходить за внутренние ворота без стражи. Понял меня?

Мальчик серьезно, совсем по-взрослому кивнул и неожиданно крепко вцепился пальцами в кожаный наплечник Эрика:

— Понял, яр. А ты правда едешь на восточный тракт? Привезешь мне клык лесного зверя, когда вернешься?

— Я привезу тебе клык, — без улыбки, но с абсолютной твердостью пообещал Эрик.

Затем Эрик зашел к шестнадцатилетней Мире.

Сестра стояла у узкого стрельчатого окна, закутавшись в плотную песцовую шаль. Комната Миры пахла сушеной лавандой и восковыми свечами. Девушка была стройной, бледной и высокой. В отличие от братьев, Мира обладала цепким, наблюдательным умом и с малых лет умела читать людей между строк. Она обернулась на стук тяжелых сапог Эрика, и в ее глазах отразилась недетская печаль.

— Отец кричал так, что его голос долетал даже до верхней галереи, — тихо произнесла Мира, сделав шаг навстречу. — Вассалы напуганы до смерти, Эрик. Они боятся отца больше, чем голодной зимы и корденских арбалетов. Если ты уедешь из Торнхолла... здесь всё окончательно утонет в страхе.

— Я не могу остаться, Мира, — ровным тоном ответил старший яр. — В лесу происходят нападения. Если там затаилась угроза, она сожрет нас быстрее, чем полки короля Бранта. Не выходи из покоев без гвардейцев.

Мира подошла вплотную и прижалась лбом к его холодному стальному наплечнику, на мгновение закрыв глаза, а затем отступила, благословляя его коротким северным жестом.

Спустя час отряд Эрика выезжал из подъемных ворот Торнхолла. Восемь отборных ветеранов верхом на крепких меринах шли в ногу за вороным жеребцом яра. Погода донимала даже самых тертых бойцов.

— Чертовы боги, — прохрипел шрамованный ветеран по имени Хорн, плотнее затягивая промерзший плащ на подбородке. — На таком морозе яйца начинают звенеть громче, чем мечи в бою. Быстрей бы добраться до замка Вальда.

— Мечтай, старый пес, — со смешком отозвался второй гвардеец, ехавший рядом. — На Вороньем Утёсе тебя ждет только кислый эль да ветры с гор.

— Даже кислый эль согревает желудок, Торн! А если повезет, на кухне найдется баба, которая не испугается твоей рожи и разрешит погреть руки под ее юбкой!

— С твоим-то рылом, Хорн, бабы в Вороньем Утёсе скорее спустят на тебя волкодавов, чем пустят на порог!

Солдаты глухо расхохотались. Эрик даже не обернулся, лишь чуть пришпорил коня, пропуская ветеранские шутки мимо ушей. На суровом Севере это был единственный способ не сойти с ума от выстуженного воздуха и ожидания войны.

Отряд добрался до Вороньего Утёса за три часа безустанной скачки. Форт Вальда высился на суровом утесе: серые стены, узкие бойницы и постоянный столб дыма из кузниц. Здесь всё было пропитано суровой военной дисциплиной, смешанной с дерзким духом молодых рекрутов.

Во внутреннем дворе крепости стоял оглушительный гул. Воины в промасленных кожаных жилетах рубились на деревянных мечах, а у входа в конюшню двое солдат орали друг на друга, деля деревянную бочку с элем.

Шестнадцатилетний Вальд лично вышел на крыльцо главной башни. Несмотря на свой юный возраст, Вальд уже вымахал чуть ли не на голову выше Эрика. Это был мощный, широконогий юноша с простым, открытым лицом, короткой светлой щетиной и тяжелым подбородком. Отец выделил ему Вороний Утёс, потому что Вальд рос воином до мозга костей — он не любил придворные интриги, зато намертво заслужил уважение солдат.

— Эрик! — басом ухмыльнулся Вальд, сбегая по каменным ступеням и бросая на скамью засаленный фартук. — Какими судьбами из нашего мрачного Торнхолла в мою глушь? Клятвенники на совете уже успели перегрызть друг другу глотки или отец опять заставил всех пить кровь?

— Корден подтягивает полки к границе, — ответил Эрик, спешившись и пожав крепкую руку брата. — А отец требует от клятвенников людей и ополчения. В Торнхолле всё держится на пределе, Вальд. Но я проездом — иду дальше на восток, прочесать тракт. Там пропадают люди.

Вальд хмыкнул, зачерпнул ковшом эль из стоящей у крыльца бочки, сделал глубокий глоток и почесал светлую щетину:

— Пропадают? Да в моих землях зимой люди пропадают только по двум причинам, брат: либо упились в хлам в Нижнем посаде и замерзли в сугробе, либо сбежали к девкам в соседнюю деревню. Тут у местных баб такой нрав, Эрик, что от них и без всяких монстров в лес убежишь — кусаются больно и готовят стряпню из подгоревшей саранчи! Мои парни на прошлой неделе ели эту дичь — двое до сих пор из нужника не вылезают!

Гвардейцы Эрика за спиной тихо заржали.

— На тракте находят обглоданные кости, Вальд, — холодным, сухим тоном перебил его Эрик. — Это не бабы и не перепой.

Улыбка мгновенно сползла с лица Вальда. Простой юношеский задор испарился, уступив место хмурому взгляду молодого коменданта крепости. Он тяжелой, горячей ладонью сжал плечо старшего брата:

— Черт... Серьезно? Брат, забирай половину моего гарнизона. Мои парни с пятидесяти шагов бьют из арбалетов и пустят любую тварь на мясо. А то они у меня от скуки уже все трактиры в округе перевернули и вчера переругались насмерть из-за одной рыжей кухарки.

— Я возьму только свою гвардию, — качнул головой Эрик. — Ты нужнее здесь, Вальд. Твой замок — первая крепость на пути от Кордена и от лесной чащи. Держи воинов в боевой готовности и не спускай глаз с нашего восточного рубежа.

Вальд тяжело вздохнул, но спорить со старшим яром не стал. Он лишь крепко сжал кулак и кивнул:

— Понял тебя. Я удвою дозоры на стенах. Возвращайся живым, брат. А потом мы завалимся в трактир и напьемся так, что патрули будут вытаскивать нас из сугробов!

Спустя полчаса Эрик поднялся на самую высокую башню Вороньего Утёса.

Морозный ветер с воем обрушился на него, трепля меховой воротник плаща. Внизу кипела шумная жизнь форта — слышался смех солдат, ругань конюхов и звон кузнечных молотов. Но взгляд старшего яра устремился дальше — на восток, туда, где за заснеженными холмами граничили владения Кордена, а прямо у подножия кряжа начиналась непроглядная, монолитная стена темного леса.

Где-то там, среди занесенных снегом веток, затаилось нечто неизвестное и зловещее. Эрик тяжело оперся о промерзший камень зубца и въедливо всмотрелся в заснеженную даль. Зима только начиналась, и она обещала быть обильно политой кровью.

Глава Четвёртая. Знамена Юга и Костяной Брод

За замковыми стенами Белого Отрога шум морского прибоя смешивался с криками чаек и перестуком копыт по чищенным мостовым. На юге зима казалась лишь умеренным похолоданием, приносившим соленый ветреный морок и мелкий дождь.

В просторном малом кабинете короля подавали ранний обед. На блюдах из тонкого фаянса дымились запеченная с розмарином утка, политая брусничным соусом, свежий пшеничный хлеб и пряные южные сыры. На серебряных подносах исходили паром пряные каштаны. Над башнями замка гордо развевались стяги Доминиона Корден: на тяжелом ярко-синем шелке горело шитое золотом палящее солнце, закованное в железную корону, а под ним распростер крылья оскаленный белый грифон — символ военной мощи и нерушимого порядка южной династии Арденов.

За большим столом из полированного ореха восседал молодой король Брант Арден. На нем был темно-синий бархатный камзол с золотым шитьем, а на каштановых волосах покоилась тонкая корона. Брант аккуратно отрезал кусочек утиной грудки серебряным ножом, молча разглядывая расстеленную прямо на скатерти карту континента.

Напротив стоял Советник Люциан. На его груди покоилась тяжелая цепь из литого золота с гербовыми звеньями династии Арденов. В руках он держал пергамент с примятой сургучной печатью Торнхолла.

— Наш посол вернулся с Севера два дня назад, — ровным, сухим голосом произнес Люциан, пока слуга бесшумно подливал в кубок короля густое рубиновое вино. — Владыка Севера отказался платить по обязательствам за поставленный хлеб. Посол сообщает, что северный правитель при вассалах швырнул наше письмо в камин, заявив, что «южане могут подавиться своими договорами».

Люциан аккуратно сложил пергамент:

— Владыка Севера открыто демонстрирует неуважение к знамени Белого Отрога. Наместники соседних Протекторатов уже интересуются, почему Доминион молчит. Они принимают наше терпение за слабость.

Брант Арден отложил приборы, взял кубок и сделал небольшой глоток, смакуя терпкий виноградный вкус.

— Владыка думает, что его мороз и черные башни дают ему право забывать о законах, — спокойно произнес Брант. — Он привык держать свои роды в страхе. И считает, что под знаменем Грифона живут лишь избалованные дворяне, не способные поднять меч.

От камина шаг сделал Маршал Вальтер — широкоплечий военачальник, закованный в вороненую кирасу с золотой чеканкой. От него густо пахло оружейным маслом, свежей кожей и вином.

— На границе стоят полки первой линии, Ваше Величество, — басом проговорил Вальтер. — Четыре тысячи арбалетчиков в тяжелых панцирях, две тысячи пикинеров и полтора десятка эскадронов кавалерии. На их шелковых знаменах — солнце и грифон. Если вы дадите приказ, мы перейдем реку через три дня.

— Мы не пойдем слепо жечь их деревни, Вальтер, — качнул головой Брант, поднявшись из-за стола и подступив к карте. — Мы заберем у Севера то, что делает их сильными.

Брант опустил палец на карту — прямо туда, где на землях северного рода Влар был нарисован их герб: черная наковальня и тяжелый молот.

— Рудники семьи Влар снабжают весь Север железом и серой. Маршал Вальтер, выдвигайте войска к восточному перевалу. Займите горные кручи и водрузите там знамёна Кордена. Если Владыка Севера не умеет уважать наши договоры, мы заберем его железную жилу в счет долга.

— Будет исполнено, — сурово склонил голову Вальтер.

За сотни миль к северу, за неприступными стенами Вороньего Утёса, весна даже не планировала начинаться. Воздух обжигал легкие, а морозная дымка висела над трактом плотной серой пеленой.

Отряд из девяти всадников во главе со старшим яром Эриком двигался шагом вдоль каменистого русла замерзшей реки. На щитах воинов высился герб рода Торнвудов — грозный черный медведь на багровом поле, увенчанный шипастой короной.

Погода донимала даже самых бывалых ветеранов. Морозный ветер швырял в лица ледяную крупу, кони тяжело дышали, а выдыхаемый пар тут же оседал инеем на ресницах и кожаных наносниках воинов.

— Скоро сумерки, мой яр, — придерживая жеребца, прохрипел ветеран Хорн. С его густой седой бороды свисали сосульки. — В Костяном Броде есть придорожный постоялый двор. Если не срежем через овраг, придется ночевать прямо в сугробе. А на таком морозе у моих коленей суставы трещат громче, чем сухие дрова в камине.

— Ты скулишь каждую версту, Хорн, — отозвался ехавший рядом Торн, поправляя заскорузлый овчинный плащ. — На Костяном Броде эль вечно разбавляют речной водой, а от местных шлюх разит кислым капустным отваром и собачьим жиром за три шага.

— Зато у этих шлюх есть теплый тюфяк и очаг, глухой ты пень! — заворчал Хорн. — А капустный отвар согревает получше твоих дурацких шуток. У меня от этого холода яйца уже в сапоги сыплются.

Эрик не вмешивался, привычно пропуская солдатский бубнеж мимо ушей. На суровом Севере такие разговорчики про баб, выпивку и замерзшие ноги были единственным спасением от сумасшествия. Но предложение Хорна было разумным. Заходить в чащу в наступающих сумерках — безумие, а лошадям после трехчасового перехода требовался отдых и сухой овес.

— Повернем к Броду, — ровно приказал Эрик. — Ночуем там, на рассвете выходим на восточный тракт.

Спустя полчаса из пелены метели вынырнули приземистые черные силуэты Костяного Брода. Это поселение едва ли заслуживало называться деревней — полтора десятка покосившихся бревенчатых изб, крытых соломой и дерном, да низкая бревенчатая палисада, полусгнившая от сырости. Свое название Брод получил из-за мелководья, где веками находили окаменелые кости древних лесных ящеров и диких быков.

В центре деревни возвышался единственный двухэтажный сруб — постоялый двор «Слепой Волк». Из его кривой каменной трубы валило густое кольцо сизого дыма, а в узких оконцах, затянутых бычьим пузырем, теплился тусклый желтый свет.

Когда всадники Эрика въехали на деревенскую улицу, вокруг царила странная, настороженная тишина. Обычно при виде стражи Владыки на улицу высыпали мальчишки или выбегали лающие собаки, но сейчас ворота дворов были наглухо заперты на засовы, а за шторами проглядывали испуганные лица местных жителей.

— Не нравятся мне эти крысиные норы, — вполголоса пробормотал Торн, кладя ладонь в кожаной перчатке на эфес меча. — Будто покойника в доме прячут.

Эрик спешился у привязи «Слепого Волка». Его сапоги с сухим, громким скрипом погрузились в заледеневший снег. Подав знак воинам оставаться снаружи и проверить конюшню, яр толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри постоялого двора стоял густой, тяжелый дух: пахло прелым сеном, дегтем, жареной сальной салакой, дешевым элем и кислым человеческим потом. В углу у камина полуголая девка с синяком под глазом уныло чесала застарелые вши в паклевых волосах. У большого очага из дикого камня грелись пятеро местных жителей — угрюмые лесорубы в рваных тулупах и местный староста, худой старикан с жидкой бородкой и бегающими глазами.

При появлении высокого воина в богато подбитом песцовым мехом плаще и с гербовым медведем на груди шум в зале моментально стих. Мужики за столом переглянулись, и староста торопливо поднялся, заискивающе кланяясь.

— С-старший яр... — забормотал старикан, утирая нос рукавом. — Какими судьбами в наш бедный Брод? Не ждали государевых людей в такой мороз...

— Нам нужен овес для девяти коней, сухие спальные места и горячая еда, — Эрик стянул с головы тяжелый шлем в виде рычащего медведя. Густые темные волосы рассыпались по стальным наплечникам. Его прозрачно-белые глаза с багровым ободком медленно скользнули по присутствующим. — И я хочу знать, почему у вас деревня вымерла, будто перед набегом.

Староста побледнел и нервно сжал сухие пальцы:

— Да что вы, мой яр... Зима лютует, вот народ по избам и прячется. Урожай паршивый был, греться нечем...

— Не ври мне, староста, — спокойно, но с такой ледяной угрозой произнес Эрик, что мужик напротив икнул. — У вас на воротах засовами щелкают так, что на тракте слышно. Кого боитесь?

В этот момент из дальнего темного угла таверны, где стоял одинокий стол за плетенной ширмой, раздался глухой, задыхающийся кашель.

— Они боятся того, что принесли из чащи три часа назад, яр, — раздался сиплый голос.

Из-за ширмы поднялся местный охотник — коренастый, широкоплечий мужчина с перевязанной грязными тряпками рукой. Из-под повязки проступали бурые пятна запекшейся крови и липли желтые капли гноя.

— Молчи, Олаф, проклятый дурак! — прошипел на него староста, замахиваясь сухой палкой. — Владыка нас всех на кол посадит, если слухи пойдут!

— Заткнись, староста, — перебил его Эрик, делая шаг к охотнику. — Что вы принесли из леса?

Охотник по имени Олаф тяжело дышал. Он шагнул из тени, и Эрик увидел, что его лицо изрезано мелким сыпным лишаем, а глаза расширены от пережитого ужаса.

— Вьюга в обед утихла, и мы с напарником пошли проверить петли на зайцев в двух верстах от Брода, — заговорил Олаф, глотая слюну. — У оврага нашли Берна. Он три дня назад ушел за валежником и не вернулся.

— Напали волки? — спросил вошедший в дверь Хорн, встряхивая снег с наплечников.

— Если бы волки, воин... — охотник нервно сглотнул. — Берн стоял на коленях у старой ели. Живой... но не совсем. Он не дышал, глаза белые, как мелок, а из рта и ушей текла черная, густая дрянь, пахнущая дегтем и гнилым железом. Мы окликнули его, а он... он повернулся к нам, и суставы у него в руках хрустнули, как сухие сучья. Он бросился на моего парня и просто перекусил ему горло за один жим! Мне пришлось пробить Берну голову топором... Но топор застрял! У него внутри вместо костей будто дерево моренное выросло!

В зале таверны воцарилась давящая тишина. Было слышно только, как в камине с треском прогорает полено да где-то за перегородкой скрипит усохшая койка.

Эрик перевел взгляд на старосту, который сжался в угол и дрожал всем телом.

— Где тело Берна? — тихо спросил яр.

— В сарае за таверной... — пролепетал староста, едва не плача. — Мы его цепями к столбу привязали и замком заперли. Мой яр, не губите! Если Владыка узнает, что у нас тут нечисть или мор, он же всю деревню сожжет вместе с детьми!

Эрик ничего не ответил.

Прежде чем выйти во двор, яр замер у колодца. Пожилая баба в прожженном овчинном тулупе с трудом крутила обледенелый ворот, вытаскивая дубовое ведро, обросшее толстой ледяной коркой.

— Помочь, бабушка? — окликнул ее Торн.

— Своим помогай, служивый, — проворчала старуха, отхаркнув на снег серую мокроту. — Ездят тут... Воины Владыки. От вас в Броде один убыток: кони весь овес сожрут, девок оббрюхатите, а заплатите деревянными медяками, на которые весной и горсти ржи не купишь.

— Язык-то прибереги, — хмыкнул Хорн. — За такие слова Владыка твоему старосте кишки на колодезный ворот намотает.

— А пусть наматывает! — зло выплюнула баба. — Все одно с голоду дохнуть. Во Вларовских рудниках горняки третий месяц без расчета сидят. На прошлой неделе двое парней из нашей деревни подались на восток, к корденской границе — так их свои же дозорные на дереве вздернули как дезертиров. Вот вам и вся северная правда.

Эрик молча вытащил из кошеля на поясе мелкую серебряную монету и бросил ее в бадью с водой. Монета с тихим звоном опустилась на ледяное дно. Старуха замерла, уставившись на тусклый блеск серебра, а затем низко поклонилась.

У конюшенного навеса стоял крытый рогожей воз. Возле него суетился заезжий торговец мелочевкой — низкорослый южанин в подбитом лисьем мехом кафтане. На его плаще красовалась выцветшая эмблема Протектората — речной мост и три медных гроша. Южанин пытался отогреть дыханием замок на сундуке.

— Стой, парень, — Эрик окликнул торговца.

Южанин вздрогнул и с заискивающей ухмылкой поклонился, разглядывая богатый песцовый плащ яра и гербового медведя.

— Пресветлый яр! Чем порадовать слугу северной короны? Есть южные пряности — корица, сушеный инжир! Есть крепкая настойка на каштанах, есть бритвенные лезвия из заморской стали...

Эрик подошел ближе, разглядывая содержимое разложенного товара. Среди пряжек и сушеных трав его взгляд зацепился за небольшую костяную фигурку волка с раззинутой пастью.

— Откуда фигурка? — спросил яр, крутя костяную игрушку в латной перчатке.

— Из южных уделов, мой яр! Местные умельцы из моржового клыка режут. Отдам за пару медяков...

Эрик вспомнил обещание, данное маленькому Эйнару в Торнхолле, и выудил из кошеля еще одно серебро.

— Держи. И скажи мне, торговец... Каково сейчас на южном тракте?

Торговец торопливо цапнул монету и понизил голос до шепота:

— Паршиво, мой яр. У южных границ полки Доминиона Корден стоят — ровные, красивые, знамёна с синим грифоном на ветру хлопают. Арбалетчики в стальных кирасах, кавалерия. Купцы шепчутся, что моложавый король Брант готовит большой поход на ваши рудники. На трактах южане скупают всё фуражное зерно за чистый серебряный нал, а наши северные векселя даже в кабаках не берут.

— Много войск у Кордена? — сурово перебил Хорн.

— Тысяч пять, не меньше. А с ними полки из соседних Протекторатов. Слух идет, они ждут только сигнала из Белого Отрога, чтобы перевалить через реку и занять горные шахты рода Влар.

Эрик ничего не ответил. Сжав костяного волчка в кулаке, он убрал его за пазуху и надел латную перчатку, повернувшись к своим гвардейцам: