Замри. Роман с театром

Тиран, тиран… Когда Мольер остаётся без «Тартюфа», без Мадлены и Арманды, он приходит к этому «тиран, тиран». Десяток зрителей зааплодирует. Другие будут жалеть Мольера: что ж он так поздно понял всё. Некоторым станет обидно, что унижался. Молодой любитель честных правил пригвоздит – не стоило. Что ему напоминать об Овидии, Пушкине, Булгакове? Мы с Ефремовым представляли зал и пытались понять, о чём с ним говорить.

Эта работа задумывалась, когда Ефремов не мог предположить, что в Москва получит два МХАТа. Мы сдавали макет в каземате на Тверском бульваре, а к репетициям приступили спустя пару лет в шехтелевском здании, передвинутом строителями на несколько метров. За это время Олег Николаевич устал. Его покидают актёры, которых по «современниковской» закваске он числил единомышленниками, отчаянный шаг раздела труппы не принёс ожидаемого. За бодрым тоном, с каким он планировал, совещался, реформировал, проступала тоска. Скоро эта тоска станет неотделима от Олега и болью отзовётся в каждом, кому он дорог. И всё же оставалось в Ефремове что-то вызывающее восхищение: умудрённость театром, мужество, с которым он встречал превратности судьбы, и упорство в театральной вере.

Роли Ефремова накрепко связаны с определённым жизненным периодом. В этом сила (и, возможно, слабость) уникального таланта. Он не брал верхние ноты в сценах, где Мольер полон надежд, но с какой же глубиной и горечью проживал его одиночество. «Не унижайся, Бутон!» ефремовский Мольер говорит не потому, что раскаивается в прошлом. Чего там – за «Тартюфа» боролся. И не потому, что человек вроде бы звучит гордо. «Не унижайся» – потому что тщетны попытки переломить предопределённость развития событий. Остаётся писателю – писать, актёру – играть. И, конечно, последний спектакль он доиграет до конца. В ответ на обещание Елены Сергеевны переписать роман для печати Мастер произнёс: «Чтобы знали… чтобы знали…»

Что до мольеровских слов о Людовике, мы с Ефремовым сговорились играть не обличение, а наитие умирающего художника. Теперь он понял, как надо писать тирана, как его сыграть. Нет, не хромающий горбун. Да, глаза изумрудные давят. Он напишет эту пьесу. Что такое святоша, уже написал, теперь надо про короля. Мольер-Ефремов оглядел пустую комнату. Нет времени – утекло.

О смерти Смоктуновского узнал в Америке. Яркий солнечный день. Серый Олег Табаков. Он шепнул о несчастье так тихо, словно до поры об этом никто не должен знать. Так сообщают об уходе главы клана или человека, определявшего характер общества. Со Смоктуновским и без него – театр разных времён.

Великий актёр – это актёр, само пребывание которого на сцене становится фактом искусства. Что он произносит, слышно или нет – вторично. Смысл в том, как он ходит, смотрит, держит шляпу, сидит в кресле, опирается на трость. Всё отмечено особой притягательной грацией. Точно сегодня играет или нет, в ударе или не в настроении – не важно. Всё равно глаз не отвести. Как от Смоктуновского.

Он чувствовал власть над зрителем. Порой устанавливал контакт с ним вопреки логике действия. Выйдя на сцену в «Кабале святош», Смоктуновский держал огромную паузу. Пристально всматривался в публику, словно обращая её внимание на то, что нельзя упустить: «Видите, кто сегодня король!» Зал замирал в благоговейной тишине и ждал. Ждал ровно столько, сколько считал нужным Иннокентий Михайлович. Только убедившись в полном осознании зрителями выпавшего на их долю счастья, он начинал действовать. После, в гримёрной, я напоминал ему о неправомочности такой паузы. Он удивлённо протягивал: «Д-да? Вам показалось?..» На следующем спектакле пауза сокращалась, но вскоре опять разрасталась. И вновь: «Д-да? А мне показалось…» Хотел учесть замечание, но не мог отказать залу в праве понять, кто Король.

Роль Людовика ему нравилась. Это было заметно с начала. Он был настроен на спектакль. Осознавал многоплановость пьесы, в которой отразился жизненный путь её автора, не менее трагичный, чем биография французского классика. Занимаясь «Кабалой», не пройти мимо летописи жизни Булгакова. Зритель должен обнаружить её страницы. Как в пушкинских строках, взятых Булгаковым эпиграфом к «Последним дням»:

И, сохранённая судьбой,Быть может, в Лете не потонетСтрофа, слагаемая мной…

Об этом шла речь на наших репетициях. Смоктуновский стремился выявить в роли опыт и мольеровских, и булгаковских, и наших дней. Булгакова с Мольером разделяло три столетия, нас с Булгаковым – пятьдесят лет. Но каких лет! И если засчитать год за три-пять-семь, окажется, что дистанции Мольер – Булгаков и Булгаков – мы соразмерны. Его догадки о природе власти вызывали отклик. Он много вспоминал, рассказывал, показывал, сочинял… Поэтому утром я шёл в театр как на творческий вечер Смоктуновского.

МХТ им. Чехова, 1991 г. После прогона спектакля «Кабала святош» («Мольер»). Слева направо: О. Табаков, А. Фрейбергс, О. Ефремов, А. Шапиро.

«Когда меня ввели в роскошный зал, знаете, что я сделал?» – интригующе спросил Иннокентий Михайлович. Мы работали над сценой прихода Муаррона к королю, и молодой актёр никак не находил верное самочувствие. Смоктуновский попросил разрешения кое-что рассказать. В знак признания успеха фильма «Гамлет» принцессой Маргрете был дан приём. «Когда меня ввели в богато инкрустированный зал, знаете, что я сделал?» Вскинул голову, уверенно вошёл в воображаемую дверь, сделал несколько шагов и… стал вытирать ноги об пол, как это делают, входя с грязной улицы в чистую избу.

«Я ведь только после Мышкина стал говорить, что родился в деревне», – обронил как-то Смоктуновский. В связи с чем – не помню.

Визит короля, благосклонный приём спектакля, приветственных стихов Мольера, соизволение посмотреть ещё и интермедию, деньги, присланные Людовиком после представления, – толчки к последующим событиям. Но Булгаков даёт исполнителю только несколько реплик. Смоктуновский, обычно бесконечно переменчивый, играл посещение Людовиком театра хитро – на одной краске, на одной интонации. Король-Солнце не мельчил. Он нёс королевское бремя с достоинством избранника богов. Это была маска благодетеля, который являл себя народу, несмотря на усталость от забот. Как опытный политик Король Смоктуновского знал главное – они должны запомнить его облик, унести с собой. Подобно ещё одному «другу всех артистов и театра» (цитата из мхатовской многотиражки 1939 года), который на мавзолее вяло помахивал рукой, Людовик вяло аплодировал в ответ на мольеровское приветствие. Мы не обговаривали это на репетиции. Просто артист чувствовал, что это животное должно вести себя именно так.

Что-то предельно элементарное и очаровательно наивное таилось в его подступе к роли. Изощрённые психологические мотивировки, тонкость переходов, углублённость в характер – это всё потом. В репетиционной комнате Иннокентий Михайлович поражал лёгким, не обременённым «высокими материями» стремлением постичь персонаж как некий экземпляр человеческой породы. Он постоянно искал – какой? как ходит? как говорит? как ест? Для Смоктуновского поиск «зерна роли» не нудное, а весёлое занятие.

Он уехал в Ленинград для завершения каких-то съёмок. По возвращении сказал, что было тяжело, ни минуты свободной. А через пару часов: «Как это передать? Людовик, наверное, голову держит вот так…» И странно, по-павлиньи, вытянул шею. «У него ведь кадык». – «Откуда вы взяли?» Он смутился: «Забегал в Эрмитаж посмотреть портрет. У него большой кадык». И снова вытянул шею, пытаясь найти посадку головы Короля.

Он искал пластику, выражавшую характер Короля-Солнца. Людовик XIV как бы любовался отражением в зеркалах. Производимое впечатление – его главная забота. Король знает силу воздействия этого оружия на окружающих (и на потомков тоже). Поэтому соизмеряет даже незначительные действия с производимым эффектом. Не человек, а менуэт. Руки, ноги в танцевальной позиции. Даже нож с вилкой у него выделывают замысловатые па. Ежеминутно корректирует себя. Отпил вина, поставил бокал, подумал, ещё отпил, поставил, ещё подумал и ещё пригубил. Король не просто ест цыплёнка. Рассматривает каждый кусочек, несколько раз открывает рот, примериваясь, и отправляет мясо в рот, движением головы помогая его продвижению. Повязывание салфетки, складывание прибора на тарелку, мытьё рук – действия, обычно механические, полны значения. Король Смоктуновского без устали давал окружающим показательный урок. В этом ему мнилось его историческое предназначение.

Заметив у маркиза краплёные карты, Людовик поинтересовался, как закон на это смотрит, и посадил на месяц в тюрьму. Затем отправил в имение, дал средства к существованию и добавил: «В карты больше не садитесь играть, у меня предчувствие, что вам не повезёт в следующий раз». То есть лишил маркиза любимого занятия, в котором ярко проявлялся его талант. Эту сцену Иннокентий Михайлович играл подробно, находя тонкие нюансы для каждого слова.

Напрасно партнёры считали, что Кеша затягивает проходной эпизод. Он ощутил его нешуточный смысл. Ведь подобным образом будет наказан и Мольер, получив запрещение исполнять «Тартюфа». Таков стиль этой власти.

Именно это: стиль власти – играл Смоктуновский. Король врастяжку произносил слова, нанизывая их, как цветные бусинки, на нитку фразы. И она становилась нарядной, праздничной. Однако светский тон не мог скрыть, что он ведёт одному ему известную игру. На этой тайне артист держал напряжение сцены. В его галантном внимании читалось глубокое презрение к пешкам, которым не выйти в короли. Болезненная брезгливость распространялась даже на вещи. И карты, и подсвечник, и свиток с доносом Людовик держал, будто боясь заразиться. И приговор маркизу выносил брезгливо, едва цедя слова. Лишь – «у меня предчувствие, что вам не повезёт в следующий раз» – Смоктуновский выделял. И мягкое «у меня предчувствие» звучало зловеще. Сам ритм фразы напоминал стиль того, кому Булгаков адресовал письмо с просьбой о работе. Булгаков знал эти шуточки, знал, каково писать пьесы и не видеть их на сцене. Иннокентий Михайлович больше предпочитал удивляться жизни, чем распахивать душу (кроме как в ролях, разумеется).

В его рассказах-показах о фронте отсутствовала патетика. Побег из плена. Эсэсовцы, колючая проволока, овчарки остались за скобками. Иннокентий Михайлович поделился тем, как его, обессилевшего и изнурённого голодом, подобрали деревенские бабы. Прежде всего стали отмывать дистрофика от грязи и коросты. Он стоял в бадье, а женщины со смехом и шутками тёрли его и забавлялись той частью тела, которая, как и целое, была ко всему равнодушна. Артист незабываемо показал веселье женщин, соскучившихся по радостям, и свою отрешённость от каких-либо жизненных реакций. С нежностью вспоминал спасительниц. Это было про войну, про настоящую.

Как о каждом большом актёре, о Кеше до сих пор ходят россказни. Свидетельствую: Иннокентий Михайлович не опаздывал, не задерживался, никаких ссылок на обстоятельства. Несколько раз просил отпустить на съёмки. И делал это исключительно деликатно. Оттого запомнилось, когда не обратился с просьбой, а информировал, что завтра прийти не может. Заметив взгляд, пояснил: встреча с однополчанами. И, помолчав: «Их мало осталось».

«Смоктуновский и фронт. Не представляю», – сказал приятель. Ну да, несовместимость артистической натуры с жестокой действительностью. А я представляю. Фронтовое сообщество ценит не только силу, но и людей образованных, несхожих с большинством. Возможно, напоминают о мирной жизни. Отличают же в тюремной камере тех, кто способен пересказать Дюма или Достоевского. И относятся с почтением, бережно, ценят. Так, как Смоктуновский сыграл скрипача на фронте в фильме «Солдаты», мог артист, знающий, до какого падения и до какой высоты доходит тот, кто увидел смерть.

В Короле-Солнце Смоктуновский играет смерть – холодную, бездушную и… обольстительную. Подмостки театра Людовика пышно декорированы, подлинный смысл представления не улавливает даже такой дока, как Мольер. «Купил!..» – восклицает он за кулисами после спича во славу короля. Нечто подобное – только по поводу Мольера – было на уме у короля, покидавшего театр.

Их противостояние всегда выпячивалось и делало пьесу пресной, несмотря на актуальные приправы. Иннокентий Михайлович чувствовал это в силу тонкой натуры (или когда-то познанного страха). Он не любил лишних слов… Только что кончилось всевластие цензуры и глупо кричать вдогонку. Теперь стоило говорить о вечной драме – художник и власть.

Король Театра (Иннокентий Смоктуновский) будет королём Франции (Людовик XIV).

Хрестоматийную сцену приглашения комедиографа к королевскому столу Смоктуновский играл, почти не общаясь с Мольером. Их величество занимались цыплёнком, иногда не без удивления обнаруживая присутствие Мольера: «Остро пишете». Так опытный фехтовальщик долго готовит выпад, дезориентируя беднягу, и потом внезапный укол. Иннокентий Михайлович, с его вкусом к неожиданным поворотам, наслаждался этой игрой.

Отложили текст, приступили к импровизации. Ефремов слегка оторопел: король – весь в цыплёнке. Попробовал обратить на себя внимание. Бесполезно. Смоктуновский обгладывал косточки и облизывал пальцы. Олег предпринял ещё одну попытку. На его лице мелькнуло раздражение, но он тут же понял, какие возможности даёт ему эта ситуация. Стал искать новые приспособления, чтобы пробить броню королевской невозмутимости, и сцена пошла.

«Ты серьёзно думаешь, что Кеше нужен партнёр?» – спросил после очередной репетиции Ефремов. Признаюсь, затруднился с ответом. Но в голосе Олега Николаевича было столько любви и великодушия, что необходимость говорить отпадала. Тем более что вопрос, кажется, не требовал ответа.

Макет к Булгакову принят, и каждый похож на себя: И. Смоктуновский, В. Невинный, И. Саввина, И. Мирошниченко, Л. Эрдман, О. Ефремов (сидят), А. Калягин и А. Смелянский (стоят). 1988

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Признан Минюстом РФ иностранным агентом.

2

Мой требовательный редактор Наталья Игрунова предложила сократить этот абзац, заметив, что чересчур смахивает на Оруэлла. Что за беда? Подобное совпадение лишь свидетельство прозорливости англичанина, который знал про крыс всё.

3

Признан Минюстом РФ иностранным агентом.