В счёт долга боссу. Теперь ты моя

Слепая, бешеная ярость затопила ее сознание.

— Тварь! — выдохнула она, теряя контроль.

Алина рванулась вперед всем телом, вцепляясь обеими руками в ворот его белой рубашки. Хлопок с треском натянулся под ее пальцами, верхняя пуговица отлетела и покатилась по сланцевым плитам пола. Она колотила кулаками в его широкую, твердую, как броня, грудь, вкладывая в удары всю свою беспомощность, всю ненависть и отчаяние:

— Ненавижу! Какая же ты бессердечная мразь! Чтоб ты сдох, Громов! Слышишь?! Чтоб ты сдох на своих миллиардах!

Громов принял град ударов с каменной невозмутимостью, словно скала принимает брызги прибоя. Но когда ее кулак едва не задел рану на его скуле, его реакция была молниеносной.

Тяжелые, обжигающе горячие ладони метнулись вперед, железным кольцом перехватывая оба ее запястья. Короткое выверенное движение — и он заломил ее руки за спину, притянув Алину вплотную к себе.

Она с размаху врезалась грудью в его монолитный торс.

Воздух с хрипом выбило из легких. Ее бедра оказались вжаты в его бедра, ее запрокинутое лицо — в считаных миллиметрах от его губ. Алина замерла, парализованная этой дикой близостью. Сквозь разорванный ворот его рубашки она видела раскаленную кожу. Его грудь толкалась в ее грудь при каждом тяжелом вдохе; рук за спиной не удавалось сдвинуть ни на сантиметр.

Его сердце колотилось с яростной силой загнанного зверя.

— Выговорилась? — прохрипел Громов.

Его дыхание обжигало ее пересохшие губы. В серых глазах бушевала настоящая буря. Он заметил ее слабый рывок, и хватка тут же изменилась: он перехватил ее запястья выше и прижал к пояснице. Следующий рывок лишь сильнее притиснул ее к его груди.

— Пусти… — едва слышно прошептала она, пытаясь вывернуть затекшие руки. Но от его прикосновений по ее предплечьям разливался парализующий жар, от которого подкашивались колени.

— Бумагу и краски тебе привезут сегодня вечером, — каждое слово он вбивал в ее сознание, как раскаленный гвоздь. — Лучшие кисти из соболя и холсты из Италии. Нарисуешь свои фрески заново. Но если ты еще раз посмеешь устроить бунт перед прислугой… если откажешься надеть то, что выбрано для этого дома — охрана срежет с тебя эти джинсы прямо в коридоре. Собственными руками. Ты поняла меня, Алина?

Она молчала, прерывисто хватая ртом воздух. Ее грудь тяжело вздымалась, терлась о его рубашку, и Алина с ужасом почувствовала, как под ее собственными ребрами сердце пускается в такой же безумный ритм.

— Я спросил: ты поняла меня? — пальцы на ее запястьях сжались чуть сильнее, причиняя почти сладостную, отрезвляющую боль.

— Да, — выдавила она сквозь зубы.

Громов медленно разжал пальцы. Между их лицами оставалось расстояние в один вдох. Его взгляд скользнул по ее лицу, зацепился за дрожащую нижнюю губу, опустился к тонкой девичьей шее, где отчаянно билась синяя жилка, и вернулся к ее глазам.

— Десять минут, — бросил он, отступая на шаг и поправляя воротник. — Серое платье. И выходи на кухню. Если остынет завтрак — будешь давиться холодным.

Он развернулся и зашагал по коридору к своему крылу, оставив ее одну посреди ледяного холла.

Алина медленно опустилась на колени прямо на холодный камень. Ее руки мелко, непрерывно дрожали. На бледной коже запястий багровели четкие отпечатки пяти пальцев Даниила Громова.

* * *

Кашемир оказался обманчиво мягким.

Когда Алина натянула темно-серое платье через голову, ткань скользнула по ее коже с ласковой, невесомой нежностью. Платье сидело безупречно, словно сшитое лучшим миланским портным по индивидуальным меркам: глухой вырез-лодочка целомудренно закрывал ключицы, узкие рукава доходили до самых запястий, пряча следы громовских пальцев, а юбка закрывала колени, оставляя на виду тонкую талию и округлую линию бедер. Но для Алины этот кашемир ощущался колючей кольчугой. Чужая вещь. Чужая жизнь. Цена безопасности ее брата.

Алина нагнулась над раковиной и плеснула в лицо ледяной водой из смесителя в ванной, отделанной черным мрамором с золотыми прожилками, и скрутила влажные темно-русые волосы на затылке в тугой узел, заколов его простой деревянной шпилькой, чудом уцелевшей в кармане джинсов.

Ровно через десять минут она толкнула стеклянные двери и вошла в кухню-гостиную.

Пространство поражало размахом. Сквозь гигантские стеклянные плоскости небо подступало прямо к каменному полу. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая холодным золотым светом латунь, светлый ясень и полированный гранит. Вдоль окон тянулась терраса с ограждением из прозрачного триплекса, за которым на сотни метров вниз расстилалась Москва — крошечные коробки высоток, серебряная лента реки, игрушечные цепочки автомобилей.

Посередине кухни доминировал исполинский остров из цельного монолита черного лабрадорита с синими и серебристыми искрами в глубине породы.

За островом на высоком кожаном стуле сидел Громов.

Он успел сменить рубашку: теперь на нем был безупречный угольно-черный бадлон из тонкой мериносовой шерсти, подчеркивавший мощный размах плеч и широкую грудь. Перед ним дымилась миниатюрная белая чашка с двойным ристретто и лежал тонкий углепластиковый планшет, по экрану которого бежали биржевые графики и валютные котировки.

Возле плиты бесшумно колдовал повар в белоснежном кителе. Стоило Алине переступить порог, повар выставил на гранит две широкие тарелки из матового фарфора: воздушный паровой омлет с нежными лепестками зеленого лука, веточки черри на гриле, половинка авокадо с оливковым маслом и ломтики хрустящего багета.

Аромат свежей выпечки и кофе заставил сведенный от голода желудок Алины болезненно сжаться. Она не ела со вчерашнего дня.

Повар поклонился Громову, бросил на Алину сочувственный взгляд из-под бровей и растворился за служебной дверью.

Они снова остались вдвоем.

Алина прошла через зал, стараясь ступать твердо. Босые ноги утопали в густом шелковом ковре. Она обошла остров кругом и села на самый дальний стул — на противоположном конце пятиметровой гранитной плиты, разделявшей их, как нейтральная полоса.

Тарелка с омлетом стояла перед ней. Алина смотрела на Громова, кончиками пальцев отодвигая прибор от себя на середину стола.

Громов перелистнул вкладку на планшете. Затем еще одну. Серебро прибора осталось лежать между ними.

— Ешь, — не отрываясь от чтения, бросил он. Он произнес это тем же тоном, каким вчера велел вызвать врачей для Матвея. Алина спрятала дрожащие пальцы под стол.

— Я не голодна, — холодно отозвалась Алина.

— Ты весишь сорок восемь килограммов, Алина Сергеевна. Я изучил твою медицинскую карту еще ночью. Гемоглобин на нижней границе нормы, давление девяносто на шестьдесят. Если завтра вечером на закрытом рауте ты потеряешь сознание под прицелом репортеров светской хроники — мне придется поднимать тебя с ковра. А я не люблю выглядеть нелепо из-за чужой инфантильности. Возьми вилку.

Алина сжала салфетку под столом так, что ногти врезались в ладони:

— Какое тебе дело до моего гемоглобина? Ты запер меня здесь, выбросил мои вещи в мусорку, отобрал связь. Чего ты ждешь? Что я скажу спасибо за омлет и буду раболепно заглядывать тебе в рот? Где мой брат, Громов? Ты обещал, что ростовщики его не тронут. Где Матвей?

Громов наконец оторвал взгляд от экрана.

Его серые глаза посмотрели на нее прямо. Холодные, непроницаемые, лишенные малейшего намека на человеческую мягкость. На скуле пульсировал пластырь.

— Твой брат жив. И пока еще цел.

Глава 6

Вместо долгих объяснений Громов положил планшет на полированный гранит и одним точным щелчком пальца отправил его скользить по камню. Устройство замерло ровно перед сложенными руками Алины.

— Смотри, — скомандовал он.

Алина опустила взгляд на экран.

Картинка была кристальной — прямая трансляция в высоком разрешении. Светлая палата загородного медицинского центра премиум-класса. Бежевые панели, многофункциональная кровать с электроприводом, бесшумно мерцающие мониторы жизненных показателей, капельница.

На кровати спал Матвей.

Его лицо было бледным, но ссадина на лбу была аккуратно зашита тонкими косметическими швами. Правая рука парня — та самая, на которую бандит Седого наступал берцем, — лежала на мягком валике, надежно зафиксированная белым полимерным лангетом от кончиков пальцев до середины предплечья. За матовым окном палаты угадывался силуэт охранника холдинга.

Горячая волна облегчения, смешанная с горькими слезами, обожгла глаза Алины. Жив. Чистый, в безопасности, под присмотром врачей.

— Частный медицинский комплекс в Одинцовском районе, — негромко произнес Громов. Голос звучал сухо, как приговор. — Лучшее отделение микрохирургии кисти в стране. В десять утра начнется операция: профессора будут сшивать разорванные связки на его пальцах, чтобы парень через год мог держать ложку и не остался калекой. Сутки его пребывания там стоят восемьдесят пять тысяч рублей. Без учета медикаментов и работы хирургической бригады.

Алина оторвала взгляд от экрана:

— Зачем ты тратишь такие деньги? Сорок миллионов долга… Теперь еще и клиника. Ты мог просто сдать его в полицию.

Громов сделал неторопливый глоток ристретто и поставил чашку на блюдце с едва слышным звоном:

— В полиции твоего брата сломали бы в первый же вечер. В изоляторе у Седого свои люди. Матвей подписал вексель на бланке моего инвестиционного фонда. Этой печатью замахнулись на мой холдинг. Попытка рейдерского подкопа под мою репутацию перед закрытием крупнейшей финансовой сделки года. Твой брат будет жив, пока мне выгодно его спасать. А ты сделаешь так, чтобы это оставалось выгодно.

Он подался вперед, положив локти на край острова.

— Запомни расклад, птичка. Очень простое уравнение. Пока ты находишься в этом пентхаусе, носишь то, что тебе дают, выполняешь мои распоряжения и играешь роль моей послушной невесты на публике — твоего брата лечат лучшие врачи Европы. Его долг заморожен. Мои люди держат ростовщиков за воротами, а материалы по мошенничеству лежат у меня.

Громов сделал паузу, и его зрачки опасно сузились:

— Но если ты устроишь бунт… если посмеешь сбежать, объявишь голодовку или выкинешь фокус на завтрашнем приеме — охрана клиники снимет посты ровно через минуту. Санитары выкатят каталку с твоим недолеченным братом прямо на улицу, за шлагбаум. А там его уже ждут следователь с наручниками и парковщики Седого, жаждущие вернуть свои проценты. Выбирай.

Воздух в легких Алины словно превратился в толченое стекло.

Он просчитал каждый шаг с аптекарской точностью. Он держал ее брата на коротком поводке, а ее саму посадил на золотую цепь.

— Ты чудовище, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Бездушная, расчетливая скотина.

Громов чуть заметно усмехнулся одними уголками губ:

— Я в курсе, Алина Сергеевна. Можешь повторять это себе каждое утро перед зеркалом. А теперь — возьми вилку и съешь свой завтрак.

Алина опустила дрожащую руку на черенок серебряной вилки. Пальцы свело судорогой. Она ненавидела эту еду, этот гранитный остров, этот стеклянный аквариум на высоте птичьего полета. Но на экране планшета ровно дышал Матвей — единственный родной человек, оставшийся у нее после гибели родителей.

Она подцепила кусок теплого омлета. Поднесла ко рту.

Громов смотрел на нее в упор, наблюдая, как напрягаются мышцы на ее тонкой шее, когда она с усилием проталкивает кусок в пересохшее горло.

Она проглотила. Затем взяла ломтик черри, отправила в рот и медленно разжевала, глядя на него с незамутненной ненавистью:

— Доволен?

— Вполне, — Громов легко поднялся на ноги.

Он взял пиджак со стула, набросил его на плечо и убрал планшет во внутренний карман:

— В десять у меня правление холдинга, затем встреча в министерстве. До вечера ты предоставлена сама себе. Можешь читать книги в библиотеке, заказывать повару любую еду. Одно правило: лифтовой холл и пожарные выходы заблокированы. За попытку взлома или контакт с внешним миром — штраф вычитается из здоровья твоего брата. Павел дежурит внизу.

Он развернулся и пошел к выходу. У самых дверей Громов на секунду притормозил:

— И постарайся поспать днем, птичка. Завтра вечером тебе понадобятся силы. На приеме у Раевских слабых сжирают живьем.

Двери лифта в холле сомкнулись с глухим звуком сейфа.

Алина осталась одна. Она выронила вилку, которая со звоном ударилась о край тарелки, уронила голову на скрещенные руки и зажмурилась, сдерживая обжигающие слезы.

* * *

Часы в гостиной, встроенные в панель из темного ореха, неслышно отсчитывали секунды. Было без двадцати два.

Пентхаус напоминал роскошный мавзолей. Тишина давила на барабанные перепонки. Повар ушел около полудня. Теперь Алина слышала собственные шаги через всю гостиную и на каждом повороте поднимала глаза к потолку, ища темный кружок камеры.

Она медленно шла по широкому коридору восточного крыла в мягких кожаных слипонах, которые нашла в гардеробной. Она методично исследовала пространство, как реставратор, исследующий заброшенный храм в поисках скрытых трещин.

Результаты были безнадежными.

Лифтовой холл представлял собой глухой бункер: створки приватного лифта не имели кнопок вызова — только темный глазок сканера сетчатки глаза и цифровую панель. Массивная стальная дверь на пожарную лестницу была намертво притянута электромагнитным замком промышленного класса с аварийным алым индикатором. Панорамные окна были выполнены из монолитного триплекса толщиной в четыре сантиметра — их нельзя было даже приоткрыть, вентиляцию полностью контролировала автоматика.

И повсюду были камеры.

Алина обладала редкой зрительной памятью архивиста: ее взгляд мгновенно вычленял скрытые детали. В углах гостиной, над кухонным островом, в прихожей, на террасе — везде под потолочными балками прятались крошечные полусферы из темного дымчатого стекла. Без слепых зон. Вся ее жизнь на этих четырехстах квадратных метрах просматривалась, как на ладони.

Единственным местом, где камер на первый взгляд не было видно, оставался кабинет Громова.

Тяжелая двустворчатая дверь из мореного дуба в самом конце коридора была приоткрыта на пару сантиметров: уезжая утром в спешке, хозяин не захлопнул магнитный доводчик до конца.

Алина замерла перед щелью, затаив дыхание. Сердце глухо застучало в ребра.

Сидеть покорной овцой и ждать, пока хищник нацепит на нее поводок для выхода в свет, она больше не могла. Ей нужны были факты. Ей нужно было понять, во что на самом деле вляпался Матвей и какую игру ведет человек, держащий ее в заложниках.

Она толкнула дверь кончиками пальцев. Створка бесшумно подалась вперед.

Кабинет дышал тяжелой мужской силой. Здесь царил полумрак: плотные шторы из графитового льна приглушали яркий дневной свет. Вдоль стен высились открытые стеллажи с чертежами небоскребов в кожаных тубусах, редкими фолиантами по архитектуре и рядами юридических справочников. В воздухе стоял плотный аромат дорогого кубинского табака, кожи и того самого громовского одеколона, от которого у Алины начинала кружиться голова.

В центре комнаты возвышался циклопический стол из цельного куска мореного дуба.

На столе царил идеальный порядок: блокнот в черном кожаном переплете, перьевая ручка из титана, хрустальная пепельница с огарком сигары и выключенный монитор моноблока с матовой поверхностью.

Алина обошла стол и встала перед креслом с высокой спинкой. Пальцы сами потянулись к клавише питания на торце монитора.

Экран ожил с тихим гулом. Вспыхнул логотип холдинга — две перекрещенные стальные балки и лаконичная надпись «ГРОМОВ ГРУПП». Но уже через секунду операционная система выдала окно авторизации: темное поле пароля и синий контур сканера отпечатка пальца.

Алина коснулась сенсора подушечкой пальца.

Тотчас из скрытых динамиков стола раздался короткий, сухой, мерзкий зуммер ошибки. Экран вспыхнул багровым: «Доступ заблокирован. Несанкционированная биометрия. Координаты терминала переданы в службу безопасности».

Алина отшатнулась от монитора, прижав руку к груди. Кровь зашумела в ушах.

Ее взгляд соскользнул с пустой столешницы в открытую нишу выдвижной тумбы. Там лежали три папки. Две верхние были чертежами жилого квартала. Но нижняя привлекла ее внимание мгновенно: толстая картонная папка песочного цвета с завязками из сурового шпагата и красным штампом: «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. ОСОБЫЙ КОНТРОЛЬ СБ. ЭКЗЕМПЛЯР № 1».