В счёт долга боссу. Теперь ты моя

Ровно через четыре минуты и двадцать секунд она застегнула молнию рюкзака.

Выйдя в прихожую, она на секунду замерла перед братом. Наклонилась, коснулась губами его горячего лба:

— Не открывай никому. Я позвоню, как только смогу.

Она вышла за порог и не оглянулась, слыша за спиной глухой щелчок засова.

Во дворе ледяной ливень уже превратился в сплошную стену серой воды. Павел, начальник охраны, стоял под дождем, вытянувшись в струну, и держал открытой тяжелую заднюю дверь «Майбаха».

Алина перешагнула через порог автомобиля и опустилась на широкое кожаное сиденье. Дверь за ее спиной захлопнулась с глухим, тяжелым, вакуумным звуком бронированного сейфа.

Все звуки внешнего мира умерли мгновенно.

Шум ветра, дробь ледяных струй по асфальту, гудки далеких машин — всё исчезло. Внутри салона царила мертвая, противоестественная тишина.

Воздух здесь был теплым, сухим, кондиционированным, пахнущим дорогой темно-бордовой кожей Nappa, полированным деревом и антисептиком. Скрытая светодиодная лента под карнизами заливала пространство холодным, приглушенным лазурным светом.

На противоположном сиденье, закинув ногу на ногу, сидел Даниил Громов.

Он уже переоделся — во встроенном гардеробном отсеке лимузина нашлась свежая белоснежная сорочка из тончайшего египетского хлопка. Ворот был расстегнут на две пуговицы, открывая мощную шею и темные завитки волос на груди, рукава были закатаны до предплечий, обнажая вздутые вены и плотные мышцы.

К левой скуле он прижимал белоснежный батистовый платок. На ткани уже расплылось яркое, темно-вишневое пятно.

Лимузин плавно, словно океанский лайнер, качнулся и бесшумно тронулся с места.

Алина вжалась в самый дальний угол кожаного дивана, подтянув колени и прижимая к груди потрепанный рюкзак, словно щит. Она смотрела в тонированное стекло, за которым с бешеной скоростью проносились размазанные огни ночного шоссе.

— Ты можешь купить весь этот город, Громов, — глухо, чеканя каждое слово, произнесла она, не глядя на него. — Ты можешь запереть меня в золотой клетке, заставить носить твои платья и стоять рядом с тобой. Но ты никогда не получишь меня настоящей. Ты получишь только куклу, которая ненавидит тебя каждой клеткой своего тела.

В салоне раздался тихий звук: Громов опустил платок.

Рана на его скуле была глубокой — рваные края подсохли, подчеркивая хищную, пугающую скульптурность его лица. Темная запекшаяся полоса превращала его из холеного миллиардера в опасного, матерого зверя со шрамом.

— Мне не нужна твоя душа, Алина, — произнес он, и в его низком баритоне послышалась ленивая, насмешливая уверенность. — Искренность — товар для нищих неудачников. Мне нужно твое безупречное присутствие. Твоя порода. Твой диплом. Твой взгляд, когда я положу руку тебе на бедро перед объективами светских хроникеров.

Он нажал сенсорную кнопку на консоли между сиденьями. Бесшумно выехал мини-бар из полированного палисандра. Громов достал тяжелый граненый графин с ледяной водой и два массивных стакана из горного хрусталя.

Он наполнил один из них до половины. Прозрачная жидкость закружилась, отражая холодный синий свет салона.

— Пей, — он протянул стакан через разделяющее их пространство. — У тебя губы синие от холода. Мне не нужна обморочная невеста в пентхаусе.

Алина хотела гордо отказаться, оттолкнуть стакан, но горло драло так, будто она наглоталась битого стекла. Адреналиновый спазм сковал гортань, язык прилип к нёбу. Она помедлила секунду, затем медленно протянула дрожащую руку и взялась за холодный хрусталь.

Она рассчитывала, что он разожмет пальцы.

Но Громов не отпустил стакан.

Его широкая, горячая ладонь скользнула вверх, накрывая ее пальцы.

Удар был почти физическим. Словно оголенный провод под напряжением в двести двадцать вольт коснулся ее кожи. Его ладонь была невероятно горячей — сухой, шершавой, мозолистой на костяшках, пульсирующей звериным жаром. Контраст между ее ледяной кожей и его пылающим теплом был настолько резким, что Алина вскрикнула.

Она резко дернула руку на себя.

Стакан накренился. Ледяная вода выплеснулась, окатив ее свитер и темную ткань брюк Громова на бедре. Хрусталь со звоном ударился о деревянную панель консоли.

Вода темнела на его брюках. Громов медленно опустил пустую руку, глядя, как мокрая ткань ее свитера облепила ключицу, делая ткань полупрозрачной.

Его губы растянулись в медленной, хищной улыбке:

— Нервы сдают, птичка? Привыкай. Теперь это твой воздух. И эти руки будут касаться тебя каждый день.

— Только попробуй тронуть меня, — прошептала она, и слезы бессильной ярости обожгли ее веки. — Только посмей…

— Я возьму тебя тогда, когда ты сама придешь в мою постель, — спокойно, без тени сомнения ответил он. — На коленях. Умоляя меня сделать тебя своей. А до тех пор — учись держать спину ровно.

Лимузин плавно пошел под уклон.

За окном мелькнули бетонные своды, массивные колонны и яркие неоновые огни указателей: «Башня Олимп. Приватный сектор. Въезд только по спецпропускам».

Машина въехала в подземный туннель. Позади них с тяжелым гидравлическим лязгом опустилась массивная стальная решетка весом в несколько тонн. Металлические зубья вошли в пазы пола, наглухо отрезая внешний мир, свободу и всё, что связывало Алину с прежней жизнью.

Лимузин остановился на минус третьем уровне. Двое охранников в черных костюмах уже стояли у дверей, почтительно склонив головы.

Павел распахнул дверь.

Громов вышел первым, расправив широкие плечи, словно хозяин, вернувшийся в свое логово. Он повернулся и молча протянул раскрытую ладонь, ожидая Алину.

Она проигнорировала его жест. Сжав лямку рюкзака побелевшими пальцами, Алина выбралась из машины сама, стараясь не упасть на подкосившихся ногах.

Прямо перед ними зеркальным блеском сияли двустворчатые хромированные двери скоростного приватного лифта, ведущего на самую вершину башни.

* * *

Лифт взлетел на 54-й этаж за двадцать две секунды.

Скорость была такой, что у Алины заложило уши, а желудок подкатил к горлу. Хромированные створки кассетного лифта разошлись абсолютно бесшумно, и перед ней открылось пространство, от масштаба которого кружилась голова.

Это был пентхаус, занимавший весь верхний уровень исполинского небоскреба.

Потолок уходил вверх метров на пять. Пол из цельных плит черного матового керамогранита с едва заметным внутренним подогревом, от которого исходило сухое тепло. Гостевая зона тянулась от лифта до стеклянной стены; среди этого простора темная мебель казалась крошечной. Огромный камин из колотого черного сланца, в котором трещали сухие березовые поленья, бросая пляшущие оранжевые блики на серые стены из полированного бетона.

Но главным было стекло.

Вся внешняя стена пентхауса представляла собой сплошное панорамное остекление от пола до потолка. За ним, на глубине двухсот метров, лежала ночная Москва. Бескрайнее, мерцающее море холодных огней, нити автострад с крошечными каплями фар, уходящие за горизонт тучи, подсвеченные снизу заревом мегаполиса.

Казалось, этот дом парил в открытом космосе, холодный, стерильный и абсолютно неприступный.

Громов переступил порог, небрежно стянул с себя пиджак и бросил его на широкую гранитную консоль у входа.

— Павел, кофе в кабинет. И свяжись с клиникой на Новой Риге. Пусть выделят отдельную палату и бригаду травматологов для пацана.

— Будет сделано, Даниил Андреевич, — донесся глухой голос начальника охраны из холла лифта.

Алина замерла у входа, чувствуя себя чужеродным, грязным пятном в этом стерильном царстве роскоши. Ее старый свитер, потертые джинсы и пыльные сапоги кричали о нищете на фоне итальянского мрамора и дизайнерской кожи.

Но мысль была только об одном.

Ее работа.

Реставрационная мастерская при Государственном историческом архиве. Если она завтра не выйдет на смену в девять утра, если не продолжит консервацию уникального темперного триптиха семнадцатого века — ее работу передадут другому. Прогул. Ее лишат допуска к фондам, перечеркнут пять лет каторжного труда, ночей над книгами и химическими реактивами.

Пока Громов шел к стеклянному шкафу с напитками спиной к ней, Алина лихорадочно сунула руку в карман кардигана.

Пальцы нащупали старый потертый смартфон с паутиной трещин на защитном стекле. Она быстро сдвинула шторку блокировки, прикрывая экран телом.

Ей нужно было написать Петру Сергеевичу, заведующему сектором. Всего одно сообщение. Предупредить. Попросить экстренный отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам.

Пальцы судорожно застучали по клавиатуре: «Петр Сергеевич, простите ради бога, у меня тяжелая ситуация с братом, я не смогу выйти неделю, пожалуйста, не передавайте триптих Кузнецову, я всё сделаю сама, только не увольня…»

Она занесла палец над синей кнопкой отправки в мессенджере.

И в этот момент значок мобильной сети в углу экрана моргнул.

Четыре белые полоски 4G стремительно исчезли. Вместо них загорелась тусклая, мертвая надпись: «Нет сети. Только экстренные вызовы».

Алина замерла. Сердце пропустило удар. Палец в панике нажал на отправку — рядом с текстом сообщения возник серый вращающийся кружок, безнадежно пытающийся пробить цифровую стену.

— Что за… — вырвалось у нее.

Она подняла глаза. В дверном проеме холла, в трех метрах от нее, стоял Павел. В его опущенной правой руке лежал тяжелый матовый кейс размером с дипломат. На панели прибора тускло горел красный светодиод.

Подавитель радиочастот армейского образца.

— Сеть не ловит на такой высоте, Алина? — раздался за спиной тихий, насмешливый голос.

Глава 4

Алина резко обернулась, инстинктивно пряча телефон за спину и прижимаясь лопатками к холодной гранитной колонне.

Громов стоял в двух шагах. В руке он держал тяжелый хрустальный рокс, на дне которого мерцали янтарные капли выдержанного шотландского скотча и таял кубик льда. Его взгляд был направлен точно на ее руки, спрятанные за поясницей.

— Отдай телефон, — негромко произнес он.

— Нет! — выкрикнула Алина, и ее голос дрогнул от подступающих слез отчаяния. — Нет! Это моя вещь! Там контакты преподавателей, архивные описи, связь с директором! Я должна предупредить начальство, иначе меня уволят! Вы не имеете права лишать меня связи с миром!

Громов сделал один шаг в сторону и с сухим, резким стуком опустил стакан на каменную столешницу. Звук удара толстого стекла о гранит прозвучал в тишине пентхауса, как щелчок взведенного курка.

Затем он шагнул к ней.

Алина попыталась метнуться вправо, к выходу на террасу, но он перекрыл ей траекторию одним плавным, хищным движением. Его тело нависло над ней, прижав ее к колонне. Сильные руки уперлись в камень по обе стороны от ее головы, запирая в капкан.

— Ты не поняла, птичка, — прошептал он, и его глаза, серые и глубокие, как океанская впадина, обожгли ее холодом. — Твоя прежняя жизнь закончилась пятнадцать минут назад на капоте моей машины. Петр Сергеевич получит другого работника. Твои картины отдадут другому реставратору. А ты останешься здесь.

— Пусти… — задохнулась она, упираясь ладонью в его твердую, как бронежилет, грудь под тонкой рубашкой.

Громов проигнорировал ее сопротивление. Его правая рука опустилась, нашла ее запястье за спиной и одним властным, неотвратимым движением вытянула руку Алины вперед.

Она до побелевших суставов вцепилась ногтями в пластиковый корпус старого смартфона. Ее пальцы дрожали от напряжения, но она держала его так, словно это была ее последняя связь с человечеством.

Громов накрыл ее маленькую кисть своей широкой, тяжелой ладонью.

Его пальцы начали медленно, безжалостно разгибать ее фаланги.

Сила в его руке была чудовищной. Алина закусила губу до крови, пытаясь удержать хватку, но сопротивляться этой монолитной мощи было физически невозможно — словно пытаться остановить руками падающую бетонную балку. Палец за пальцем, он разжал ее ладонь.

Смартфон выскользнул и упал в его руку.

Громов поднял аппарат к глазам. На разбитом экране все еще крутился серый значок неотправленного сообщения.

Он подцепил ногтем большого пальца пластиковый лоток на боковой грани смартфона. Лоток выскочил с тонким треском. Громов вытащил крошечную золотистую сим-карту, положил ее на подушечку пальца и с коротким, сухим щелчком переломил пластик пополам.

Обломки чипа полетели на пол. Сам телефон он небрежным движением швырнул в хромированную урну для бумаг у камина. Глухой металлический стук прозвучал как погребальный колокол.

— Ты чудовище… — прошептала Алина, сползая спиной по колонне. Слезы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. — Ты просто дикий зверь в костюме.

Громов полез во внутренний карман брюк и вытащил плоский матовый брусок из темного титанового сплава. Тяжелый, холодный, без единого логотипа на корпусе. Он шагнул к ней и опустил аппарат прямо в карман ее растянутого кардигана.

Тяжесть металла неприятно оттянула ткань.

— В этом терминале зашиты три номера, — произнес Громов, заглядывая ей в самое нутро. — Мой личный. Павла. И начальника охраны башни. Любой исходящий сигнал на внешние номера заблокирован на уровне корпоративного сервера холдинга. Никому писать не нужно. Руководитель архива еще в одиннадцать часов вечера получил официальное письмо с твоей верифицированной цифровой подписью о предоставлении отпуска без содержания на шесть месяцев по уходу за больным родственником. Все заявления подписаны. В архиве считают, что ты ухаживаешь за братом. Матвей знает, что ты у меня. Можешь ждать звонков сколько угодно, Алина.

Земля окончательно ушла у нее из-под ног.

Он просчитал всё. До того, как войти в ее подъезд. До того, как прижать ее к капоту. Он расставил капканы за несколько часов до того, как захлопнуть ловушку.

Алина подняла на него глаза, полные жгучей, бессильной ненависти.

Громов медленно протянул руку. Его длинные пальцы легли на ее подбородок. Хватка была жесткой — подушечка большого пальца легла точно на ямочку, заставляя ее поднять лицо еще выше. Его пальцы были обжигающе горячими, а на скуле все еще темнела свежая корка запекшейся крови от ее ключа.

— Завтра в девять утра сюда приедет портниха и стилист, — негромко сказал он. Его большой палец медленно, с пугающей чувственностью очертил контур ее нижней губы, стирая остатки крови. — Твое тряпье сожгут. Ты наденешь шелк и выучишь наизусть каждую деталь нашей личной жизни за последний год. А сейчас — спать.

Он отпустил ее лицо и указал рукой на дальний конец коридора, где чернела массивная дубовая дверь с электронным замком.

— Твоя спальня там. Замок снаружи запирается автоматически. Завтра начинается твой персональный ад, Алина. Постарайся не сломаться в первый же день.

Громов развернулся и широкими, неслышными шагами ушел в полумрак восточного крыла пентхауса.

Тяжелая дверь его личного кабинета захлопнулась с глухим стуком, отрезая его присутствие.

Алина осталась одна.

Посреди мертвого, стерильного безмолвия 54-го этажа, над черной бездной ночного города, где бушевал ледяной ливень. Она сжала в кармане холодный титановый брусок и медленно побрела к своей комнате, зная, что прежней Алины Ветровой больше не существует.

* * *

Тяжелый рассвет медленно вползал в панорамные окна, разрезая полумрак огромной спальни. Алина прислушалась, пытаясь по привычке определить время по шуму улицы. С высоты пятьдесят четвертого этажа город был немым. У самого потолка монотонно шелестела климатическая система, вдувавшая в комнату стерильный воздух с легким ароматом сухого кедра и озона.

Алина открыла глаза и несколько минут лежала совершенно неподвижно, уставившись в пятиметровый потолок с матовыми спотами точечных светильников.

Ее тело ломило. Каждая мышца ныла тупой болью после вчерашнего кошмара: сырой подъезд с облупленной краской, хрип Матвея, вдавленного лицом в линолеум, вонь перегара ростовщиков Седого, блеск кухонного ножа в ее затекшей руке… И затем — неспешные, тяжелые шаги на лестничной площадке. Запах дорогой мокрой шерсти, табака и ледяного превосходства, от которого перехватывало дыхание. Даниил Громов. Человек, который одним коротким жестом пальцев сломал хребет уличной банде, забрал сорокамиллионный вексель и на мокром капоте бронированного лимузина вывернул ее жизнь наизнанку.

Алина медленно повернула голову.

Она лежала на циклопической кровати среди простыней из дымчато-серого египетского хлопка. Все здесь кричало о бешеных деньгах — о той породе роскоши, которую она чувствовала кожей: простыня скользила под пальцами, безупречно ровный шов подушки почти терялся на ткани. На прикроватной консоли из матового стекла лежал тонкий брусок титанового смартфона без опознавательных знаков — с тремя вшитыми номерами в памяти. Ее собственный старый телефон Громов вчера швырнул в металлическую урну, а сим-карту переломил ногтем большого пальца с той же небрежностью, с какой смахивают пепел с лацкана.

А рядом на полу сиротливо приткнулся ее старый брезентовый рюкзак цвета хаки с выцветшей нашивкой реставрационной мастерской имени Грабаря. Единственный осколок прежнего мира, который она успела схватить в прихожей перед тем, как захлопнулась дверь «Майбаха».

В тишине раздался мягкий электронный зуммер.

Замок на массивной звукоизолированной двери тихо щелкнул, отпуская ригель. Дверь плавно скользнула внутрь, и в спальню вошли двое.

Впереди шествовала высокая женщина лет сорока пяти с идеально гладким каре цвета платины, в строгом графитовом костюме и на острых шпильках, цокавших по темному дубовому паркету, как часовой механизм. За ней молоденькая девушка в белых перчатках аккуратно толкала перед собой два хромированных рейла на резиновых колесиках.

На вешалках плотными шелестящими рядами висела одежда: кашемировые джемперы сливочных и жемчужных оттенков, юбки из тончайшей шерсти, шелковые блузы с глухими воротниками, строгие платья-футляры. Сбоку, на бархатном лотке, лежали стопки тончайшего шелкового белья пудровых тонов, капроновые чулки и ряды коробок с дорогой обувью.

Алина мгновенно подобралась, натянув одеяло до подбородка. Взгляд ее васильковых глаз вспыхнул колючей настороженностью загнанного зверька.

— Доброе утро, Алина Сергеевна, — произнесла женщина безупречно вышколенным тоном. — Меня зовут Инга. Я ведущий стилист студии персонального гардероба. Даниил Андреевич распорядился сформировать вашу базовую капсулу до полудня. Нам необходимо снять мерки и провести примерку дневного комплекта.

Инга сделала шаг к кровати, на ходу доставая гибкую сантиметровую ленту.

Алина резко отбросила одеяло и поднялась на ноги.

Под свитером, в котором она приехала, была растянутая серая футболка брата. На ночь Алина оставила только ее. Босые ступни коснулись прохладного дубового пола. Алина подошла к стулу, рывком натянула вылинявшие синие джинсы, застегнула медную пуговицу и надела старый свитер грубой вязки с закатанными рукавами.

— Уберите это отсюда, — ее голос прозвучал глухо, но в нем звенела стальная нота.

Инга остановилась с растянутой между пальцами сантиметровой лентой. Ее вежливая улыбка пережила окрик Алины:

— Боюсь, вы не вполне понимаете ситуацию, дорогая. Весь этот гардероб отбирался персонально по параметрам, переданным службой Даниила Андреевича. Шелк Loro Piana, кашемир Brunello Cucinelli. Сдержанная роскошь, соответствующая статусу спутницы господина Громова. Снимите свитер, пожалуйста. Мне нужно зафиксировать обхват груди и длину плеча.

— Я сказала: пошли вон, — Алина сделала шаг вперед, загораживая собой комнату. Ее пальцы сжались в кулаки. — Я не кукла для переодевания и не шлюха, которой суют шелка в обмен на молчание. Передайте вашему господину, что я наемный работник по принуждению. Мой долг — сорок миллионов, и я отработаю его в своей одежде. Убирайтесь вместе со своими вешалками!

Девушка-ассистентка испуганно втянула голову в плечи. Инга медленно опустила руки с лентой, окинула Алину ледяным взглядом и достала тонкий телефон:

— Препятствие на объекте. Клиентка отказывается от примерки.

Прошло меньше минуты.

Тяжелые, размеренные шаги в коридоре заставили воздух в комнате сгуститься. Этот ритм шагов Алина узнала бы теперь из тысячи: неторопливая, уверенная поступь хищника, не знающего преград на своей территории.

В дверном проеме выросла фигура Громова.

Глава 5

Он заполнил собой все пространство. На нем были простые черные брюки безупречного кроя и белая рубашка из плотного хлопка с расстегнутым воротом и закатанными по локоть рукавами, обнажавшими мощные предплечья с рельефными венами. На левой скуле мужчины, от виска до середины щеки, темнел ровный телесный хирургический пластырь.

Под этим пластырем горел вчерашний порез — след от длинного квартирного ключа, которым Алина исполосовала его лицо на мокром капоте.

Серые, штормовые глаза Громова медленно скользнули по застывшей стилистке, по лотку с бельем и остановились на Алине. Взгляд был тяжелым, свинцовым, просвечивающим насквозь.

— Выйдите, — негромко бросил он, не поворачивая головы.

Инга коротко кивнула помощнице, и через три секунды обе женщины бесшумно выскользнули в коридор, прикрыв за собой тяжелую створку.

В спальне повисла удушающая тишина.

Громов не спеша подошел ближе. От него пахло морозным воздухом открытой террасы, горьким эспрессо и терпким древесным одеколоном с нотами черного перца и кожи. Этот запах мгновенно заполнил легкие Алины, вытесняя кедровый дух кондиционера.

— Ты тратишь мое время, птичка, — произнес он низким, густым баритоном. Голос вибрировал в грудной клетке, отдаваясь в теле Алины мелким дрожанием. — Через десять минут у меня селектор с Лондоном. А я вынужден подниматься сюда и слушать капризы вздорной девчонки.

— Я не девчонка! — выплюнула Алина, вздергивая подбородок и заставляя себя смотреть прямо в его жесткие зрачки. — И не твоя вещь, Громов! Ты купил вексель Матвея, но не купил право решать, что надевать на мое тело! Оформи мои обязанности официальным трудовым договором. Пропиши пункт за пунктом: реставрация твоих коллекций, инвентаризация архива, что угодно! Но прекрати этот цирк с платьями!

Громов слушал ее с убийственным спокойствием. Он дослушал ее до слова «платьями», потом его взгляд переместился за ее плечо, к тумбочке.

Алина ждала ответа про договор. Он смотрел на ее рюкзак.

Вместо этого Громов сделал два шага в сторону тумбочки и подцепил двумя пальцами лямку ее старого брезентового рюкзака.

Сердце Алины оборвалось и ухнуло в пустоту.

— Положи на место, — севшим голосом сказала она, делая шаг к нему. — Не смей его трогать.

Громов молча повернулся к выходу из спальни, неся рюкзак так, словно это был мешок с отходами.

— Громов, стой! — закричала она, срываясь с места.

Босые ступни обожгло холодом дубового паркета в коридоре. Алина выскочила за ним в широкий холл, отделанный серым полированным сланцем. Громов остановился возле металлической панели в стене. Прикосновением ладони к сенсору он активировал технический стволовой шлюз — мусоропровод глубокой утилизации, встроенный в несущую колонну башни. Стальная створка с мягким шипением ушла в стену, открывая черную пасть шахты, уходящей на двести метров вниз.

— Там мои эскизы! — в отчаянии выкрикнула Алина, хватая его за запястье обеими руками. — Слышишь ты, скотина?! Там планшеты с дипломной работой! Пять лет реставрационной кафедры! Мамина серебряная иконка! Не смей! Пожалуйста!

Ее пальцы впились в его руку, пытаясь разжать железную хватку. Но запястье Громова было словно выковано из закаленной стали. Он даже не шелохнулся под ее весом.

Громов повернул к ней голову. Расстояние между их лицами сократилось до десяти сантиметров. Его близость лишала взгляд глубины: белая полоска пластыря над играющим желваком заслонила всю комнату, а запах кофе и древесного одеколона стал слишком густым, чтобы вдохнуть полной грудью.

— Твое вчерашнее дерьмо закончилось, Алина, — негромко произнес он, глядя ей прямо в зрачки. — Закончилось в ту секунду, когда твой сопливый брат подписал фальшивку с моей печатью. Твоя нищета, твои старые тряпки, твои дипломы и твои слезы — все это больше не имеет веса. Здесь действуют только мои правила. Ты выглядишь так, как нужно мне. Ты носишь то, что приказано мной. А твое прошлое отправляется туда, где ему самое место.

Его пальцы разжались.

Рюкзак качнулся и рухнул в темноту шахты. Из глубины трубы донесся протяжный свист рассекаемого воздуха, а через три секунды — глухой хлопок пневмозатвора на минус четвертом этаже.

Все было кончено.

Внутри Алины что-то лопнуло с сухим треском. Годы бессонных ночей над старинными фолиантами, кропотливая расчистка темперных слоев тончайшим скальпелем, память о матери, единственный клочок ее собственной чистой жизни — все это чудовище только что растерло в пыль одним движением пальцев.