В счёт долга боссу. Теперь ты моя

Анна Шилд, Ада Огнева

В счёт долга боссу. Теперь ты моя

В счёт долга боссу. Теперь ты моя

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Первый удар в дверь прокатился по квартире тяжелым металлическим треском. Дрогнули тонкие стены панельной пятиэтажки, в прихожей посыпалась штукатурка. Кто-то снаружи сминал косяк вместе с замком.

Алина вздрогнула так, будто разряд тока пробил ее от макушки до босых ступней. В руке застыл стальной поварской нож с широким тяжелым лезвием — она только что резала плотный картон для паспарту в маленькой кухне, где пахло льняным маслом, растворителем и сыростью осеннего сквозняка.

Второй удар сорвал хилый китайский замок с мясом. Коробка из дешевого ДСП лопнула с сухим пулеметным звуком, осыпая на грязно-коричневый линолеум прихожей труху штукатурки. Металлическая дверь распахнулась настежь, ударившись о стену, и в узкий полумрак квартиры ввалился вой ледяного октябрьского ветра с лестничной площадки.

Вместе с ветром в прихожую влетел Матвей.

Его швырнули, как мешок с тряпьем. Девятнадцатилетний парень рухнул на четвереньки, судорожно зажимая лопнувшую губу. Его лицо было превращено в сплошное багровое месиво: левый глаз заплыл плотной синюшной гематомой, на худой скуле алела свежая глубокая ссадина, тонкая металлическая оправа очков погнулась и висела на одном ухе. Серая толстовка была разорвана на груди почти до пояса, открывая ребра, ходившие ходуном от свистящего, захлебывающегося дыхания.

— Аля… — выдавил он в пол, выплевывая на линолеум сгусток темной крови вместе со слюной. — Аля, закройся… уходи через балкон…

Следом за ним в коридор шагнули двое.

Первым шел верзила в мокрой черной кожанке — налитые мутной злобой свиные глазки, перебитый боксерский нос и оскал редких, тронутых гнилью зубов. Алина знала его: «Кислый», подручный Седого. За ним, не торопясь, переступил порог сам Игорь Варягов. Высокий, жилистый уголовник лет сорока пяти с коротко стриженным серебряным ежиком на голове, в расстегнутой дубленке, из-под которой виднелась синяя наколка с крестом на ключице. В зубах Седого тлела сырая сигарета, пуская в низкий потолок едкий, ядовитый дым дешевого табака.

— Ну здравствуй, художница, — хрипло, дребезжа прокуренным нутром, процедил Седой. Он лениво сплюнул под ноги, прямо на разбросанную у вешалки обувь. — Мы к твоему вундеркинду в гости. Пацан решил, что самый умный в этом районе. Думал, сорок лямов с нас спишут за красивые глазки и левую печать?

Седой сделал шаг вперед и с размаху опустил носок тяжелого армейского ботинка на правую руку Матвея. Пальцы парня вдавило в пол. Раздался резкий, влажный хруст сустава.

Матвей взвыл — высоко, по-бабьи, захлебываясь слезами и собственной кровью, извиваясь на линолеуме, как червяк под подошвой.

— Где документы на родительскую трешку на Пресне, мразь? — наклонился к нему Седой, вдавливая ботинок сильнее. — Где дарственная? Ты сегодня подпишешь всё, щегол. И квартиру сдашь, и почки продашь, а твоя сестричка прямо сейчас поедет отрабатывать проценты в сауну к моим пацанам.

Ярость вспыхнула внутри Алины мгновенно — чистая, белая, испепеляющая всякий страх.

Алина перехватила нож острием вперед. В два шага она преодолела расстояние от кухонного проема до прихожей, выставив длинное стальное лезвие вперед на уровне груди. Ее пальцы побелели от силы, с которой она сжимала рукоять. Темно-русые волосы рассыпались по плечам, васильковые глаза потемнели до цвета ночной грозы.

— Убери ногу, сука, — ее голос прозвучал тихо, но с такой ледяной вибрацией, что Кислый невольно дернулся. — Убери с него ногу, или я вспорю тебе яремную вену раньше, чем ты успеешь достать ствол. Полиция уже на подъезде. Три минуты — и эта лестница будет забита ОМОНом.

Седой на мгновение замер, изумленно уставившись на острие ножа, замершее в двадцати сантиметрах от его кадыка. Потом его лицо перекосила глумливая, омерзительная ухмылка.

— Слышь, Кислый, глянь на нее. Тигрица, блядь. Кого ты там резать собралась, дура сопливая? Ты курицу в жизни не потрошила.

Он полез во внутренний карман дубленки и медленно, с показным наслаждением вытащил тяжелый четырехствольный травматический пистолет «Оса». Черные металлические стволы уставились прямо в переносицу Алины.

— Бросай перо, сучка. На колени встала. Если я сейчас нажму спуск — твои мозги будут соскребать со стены кухни вместе с обоями. Считаю до одного.

Алина не опустила нож. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в гортани, оглушая собственным пульсом, но позвоночник превратился в раскаленный стальной прут. Она знала: если она отступит хотя бы на полшага, их с братом просто уничтожат.

— Стреляй, тварь, — выдохнула она сквозь зубы. — Стреляй, если кишка не тонка.

Седой помрачнел. Палец лег на тяжелый спусковой крючок. Матвей на полу забился в истерике, пытаясь дотянуться здоровой рукой до штанины бандита:

— Не надо… не трогайте ее… заберите всё…

И в эту самую секунду за их спинами, в подъезде, умерли все звуки.

Снизу по лестнице донесся шаг.

Шаг. Пауза. Еще шаг — тяжелая кожаная подошва ударила по бетону этажом ниже. Между ударами Алина слышала, как сипит Матвей под ботинком Седого. Человек на лестнице поднимался размеренно, отдавая всем в квартире время услышать его приближение.

Кислый первый почувствовал это. Он резко крутанулся назад, к дверному проему, но среагировать не успел.

Из темноты площадки вынырнула широкая ладонь в черной перчатке из плотной матовой кожи. Движение было коротким, страшным по своей механической точности: ребро ладони вошло Кислому точно под адамово яблоко. Здоровяк раскрыл рот, глотка издала сдавленный свист, глаза вылезли из орбит, и он кульком осел на пол, судорожно скребя ногтями по побелке.

Второй боец в глухом черном кашемировом пальто, появившийся следом, перехватил руку Седого с пистолетом. Раздался сухой щелчок вывихнутого лучезапястного сустава. Седой взвыл, роняя пистолет на линолеум, но тут же второй охранник намертво вдавил его лицом в косяк, заломив вторую руку за спину так, что затрещали швы дубленки.

В проеме выбитой двери появился Даниил Громов.

Алина забыла, как дышать.

Мужчина был огромен. Он почти доставал головой до верхнего края дверного проема: под метр девяносто два тяжелой мужской массы, закованной в безупречный темно-серый костюм-тройку и распахнутое графитовое пальто из тончайшей шерсти Loro Piana. На его широких плечах и черных, жестких волосах искрились капли растаявшего ледяного дождя. Лицо казалось высеченным из темного базальта: тяжелая квадратная челюсть, покрытая густой трехдневной щетиной, жесткие складки у тонких губ и глаза.

Его глаза цвета штормовой стали остановились на Седом. Мужчина разглядывал прижатое к косяку лицо так, словно выбирал место для удара. Алина держала нож, чувствуя, как рукоять становится скользкой в ладони.

Воздух в прихожей мгновенно изменился. Запах мокрой штукатурки, дешевого курева и бандитского перегара был сметен горьким, тяжелым ароматом селективного парфюма — черный перец, сандал, морозный воздух и мокрый табачный лист. От этого запаха у Алины перехватило дыхание, а по спине прокатилась волна раскаленного холода.

Громов переступил порог.

Его правый ботинок — начищенный до зеркального блеска оксфорд из телячьей кожи — опустился прямо на разбитую металлическую оправу очков Матвея. Стекло лопнуло с отчетливым хрустом. Матвей дернулся к очкам, но подошва уже вдавила оправу в пол. Громов смотрел поверх его головы на Седого.

Седой, прижатый к стене лицом, косил единственным свободным глазом, и Алина с ошеломлением увидела, как с лица наглого ростовщика сходит вся спесь. Кожа бандита посерела, губы мелко задрожали.

— Даниил… Даниил Андреевич… — залепетал Седой, задыхаясь от боли в вывернутом плече. — Мы… мы понятия не имели… Пацан с улицы пришел, штамп строительного фонда стоял… Мы свое забирали, честное слово, проценты набежали… Если б знали, что он ваш…

Громов медленно повернул голову к Седому. Этот взгляд длился не больше двух секунд, но ростовщик под ним буквально сжался, втягивая голову в плечи.

— Ты зашел на мою территорию, Варягов, — произнес Громов.

Его голос был низким, бархатным, глухо вибрирующим на самых дрожащих частотах. Казалось, от этого баритона вибрирует сам пол под ногами.

— Ты решил, что можешь выбивать долги по моим документам в моем городе? — продолжил Громов без малейшего повышения тона. — Ты решил, что имеешь право дышать здесь без моего разрешения?

— Бес попутал, Даниил Андреевич! — взмолился Седой, по его виску катился крупный пот, смывая дорожку подъездной грязи. — Бумаги у меня! Всё отдам! До копейки!

Громов протянул раскрытую ладонь. Седой осекся на полуслове, уставившись на длинные тяжелые пальцы с ухоженными ногтями.

— Бумаги.

Седой задергался, зашипел от боли:

— В правом кармане… лейтенант, достань, в кармане всё…

Охранник в черном пальто ловко сунул руку под полу дубленки ростовщика и вытащил сложенный вчетверо плотный лист гербовой бумаги с синими печатями и росписями. Он почтительно вложил документ в раскрытую ладонь Громова.

Громов развернул лист двумя пальцами. Его серые глаза скользнули по строкам векселя. Долговое обязательство на сорок миллионов рублей. Внизу — размашистая, неумело скопированная подпись и синий оттиск гербовой печати холдинга «Громов Групп».

Уголок рта мужчины дернулся вверх. Он держал сорокамиллионный вексель двумя пальцами, и Алина вдруг поняла: эта бумага для него — удача.

— Статья 159, часть четвертая. Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц по предварительному сговору, — негромко проговорил он, аккуратно складывая бумагу вдвое и убирая во внутренний карман своего пиджака. — До десяти лет строгого режима.

Затем Громов бросил короткий взгляд через плечо на начальника службы безопасности — коренастого, сероглазого мужчину с военной выправкой:

— Павел. Очисти площадку. Если этот биомусор появится ближе пяти километров к моим стройкам — похорони в бетоне фундамента на набережной.

— Принято, Даниил Андреевич, — коротко отозвался Павел.

Охранники дернули Седого и стонущего Кислого за шивороты, выволакивая их на лестничную клетку, словно мешки со строительным мусором. Послышался глухой удар тела о перила, судорожная возня на ступенях и затихающий топот спускающихся вниз ног.

В разбитой прихожей повисла тишина. Тяжелая, душная, наполненная запахом крови и адреналина.

Алина стояла не шевелясь. Ее руки продолжали сжимать тяжелый кухонный нож, хотя в суставах уже пульсировала ноющая, тупая боль. Она смотрела на гиганта, стоящего в полутора метрах от нее, и всем своим нутром чувствовала: те уличные шакалы были ничем по сравнению с тем хищником, который стоял перед ней сейчас.

— Спасибо, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не сорвался на дрожь. — Мы… мы не просили вашей помощи, но я благодарна. Если Матвей виноват перед вами, я не стану отпираться. Мы решим это законным путем. Я продам мастерскую. У меня есть доля в квартире родителей. Я возьму кредит, составлю график… Я верну вам эти сорок миллионов до последнего рубля.

Громов медленно, невероятно плавно перевел взгляд с лезвия ножа на ее лицо.

Его глаза скользнули по ее растрепанным волосам, по тонкой шее, где под прозрачной кожей бешено колотилась сонная артерия, по растянутому серому свитеру, скрывающему тонкую талию и высокую грудь, и опустились к ее босым пальцам, прижатым к холодному линолеуму.

Этот взгляд был почти осязаем. Он ощущался как медленное, тяжелое прикосновение шершавой мужской ладони к обнаженной коже. Алине захотелось закрыться руками, спрятаться, закричать, но она лишь крепче стиснула рукоять ножа и выше вздернула подбородок.

— Твоя мастерская на вторичном рынке стоит полтора миллиона, — произнес Громов, и в его низком голосе прорезались издевательские нотки. — Твоя доля в этой халупе — три. Чтобы вернуть сорок миллионов с процентами, тебе придется продавать свои органы на черном рынке ближайшие тридцать лет. Но твои гроши меня не интересуют, девочка.

Глава 2

Он сделал один медленный, неотвратимый шаг вперед.

Пространство между ними схлопнулось. От него пахнуло жаром мощного, тренированного тела. Тень Громова накрыла Алину целиком, отрезая свет единственной тусклой лампочки.

— Твой брат украл у меня имя, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза с высоты своего гигантского роста. — Завтра в девять утра материалы по поддельной печати лягут на стол начальнику следственного управления. К полудню он будет сидеть в Бутырке. С его лицом и характером он не протянет на пересылке и сорока восьми часов.

Матвей на полу судорожно всхлипнул, вжимая голову в плечи.

Алина почувствовала, как по ее спине сползает холодная капля пота. В горле встал ком.

— Что вам нужно? — выдохнула она, не отводя взгляда.

Громов посмотрел на ее побелевшие пальцы, все еще сжимающие нож, и его глаза потемнели, блеснув опасным, звериным огнем.

— Одевайся. Разговор на улице. У тебя две минуты, Алина. Опоздаешь на секунду — твой брат поедет в изолятор прямо сейчас.

* * *

Двор встретил ее ударом ледяного ветра в грудь.

Воздух был пропитан колючей, водянистой снежной крупой, которая мгновенно оседала на ресницах и таяла ледяными каплями на пылающих щеках. Алина выскочила из темного подъезда, едва успев натянуть поверх старого свитера тонкий вязаный кардиган и сунуть босые ноги в осенние полусапожки на тонкой подошве. В правом кармане пальцы судорожно сжимали тяжелую связку домашних ключей — холодный, зазубренный металл больно впивался в ладонь, служа единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Посреди грязного, разбитого асфальта спального двора, между покосившимися мусорными баками и ржавой детской каруселью, урчал двигатель черного бронированного монстра.

Удлиненный Mercedes-Maybach S680 казался космическим кораблем, случайно приземлившимся на этой забытой богом свалке. Светодиодные фары рассекали ночную тьму двумя мощными лучами белого света, в которых кружились мириады снежинок. Шестилитровый двигатель V12 работал неслышно, выдавая себя лишь низкой, басовой вибрацией, отдававшейся в подошвах через мокрый асфальт.

Даниил Громов стоял у переднего крыла лимузина.

Он был без пальто — в одном темно-сером костюмном жилете и белоснежной сорочке с расстегнутым воротом. Морозный ветер трепал его короткие темные волосы, бросал в лицо мокрый снег, но этот человек стоял абсолютно неподвижно, заложив руки в карманы брюк. Ледяная крупа таяла на белых плечах рубашки.

Алина остановилась в трех шагах от него, обхватив себя руками за плечи. Зубы начинали выбивать мелкую, позорную дробь от пронизывающего холода, но она заставила себя расправить плечи.

— Я слушаю вас, Даниил Андреевич, — ее голос сорвался от ветра, но она тут же вернула ему твердость. — Назовите ваши условия. Я подпишу любое долговое обязательство. Официально, через нотариуса. Буду отдавать всю зарплату, найду вторую работу, третью… Только оставьте Матвея в покое.

Громов молча повернул голову к стоявшему у дверцы лимузина Павлу и сделал едва заметный жест подбородком. Начальник охраны тут же шагнул вперед, держа в руках снятое шерстяное пальто босса.

Громов перехватил тяжелую ткань одной рукой и, сделав шаг к Алине, властным, не терпящим возражений движением опустил пальто ей на плечи.

Алина придержала чужие лацканы у груди. Тело жадно принимало тепло, а взгляд Громова уже скользил по пальто на ее плечах, словно он проверял, впору ли ей его власть.

Тяжелая шерстяная ткань обрушилась на нее, как свинцовая плита. Шелковая подкладка хранила концентрированный, обжигающий жар его тела. Запах Громова — горький сандал, терпкий мускус, запах дорогого табака и чистого, хищного тестостерона — мгновенно заполнил легкие Алины, вытесняя морозный воздух двора. Пальто было огромным: полы доставали ей почти до щиколоток, рукава свисали плетьми. Она почувствовала себя запертой в его личной клетке, одурманенной чужой, подавляющей силой.

— Твоя зарплата реставратора в государственном архиве — семьдесят две тысячи рублей в месяц, — раздался над ее головой его ровный, безжалостный голос. — Тебе потребуется сорок шесть лет непрерывных выплат без учета процентов и инфляции, чтобы покрыть этот долг. У меня нет сорока шести лет, Алина. И твой нищенский труд мне не нужен.

— Тогда зачем вы здесь? — выкрикнула она, отступая на полшага назад, но тяжелые полы пальто сковывали движения. — Зачем этот спектакль? Если хотите посадить Матвея — вызывайте полицию! Чего вы ждете?!

Громов медленно подошел вплотную. Его фигура заслонила свет фар, оставив Алину в глубокой, интимной тени своего тела.

— Мне нужно то, чего нельзя купить за сорок миллионов в открытую, — произнес он, и в его тоне зазвучала холодная деловая сталь. — Через месяц мой холдинг выходит на подписание генерального инвестиционного соглашения с пуританским консорциумом Раевских. Речь идет о сорока миллиардах рублей и застройке всей береговой линии. Старик Раевский — религиозный ханжа старой закалки. Он не ведет дел с неженатыми хищниками, меняющими эскортниц каждую субботу. По условиям его протокола, партнер должен демонстрировать семейную стабильность, благонадежность и безупречный моральный облик.

Алина замерла. Глаза ее расширились. Ужасная, дикая догадка обожгла мозг.

— Ты… ты с ума сошел…

— Ты переезжаешь в мой пентхаус, — продолжил Громов, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба ее прежней жизни. — Ровно на шесть месяцев. Живешь под моей крышей. Соблюдаешь мой режим. Ты выходишь со мной на все протокольные рауты, держишь меня под руку перед прессой, смотришь мне в рот на приемах и изображаешь мою невесту. Ту самую чистую, скромную девочку-интеллектуалку из приличной профессорской семьи, в которую безумно влюбился циничный строительный магнат.

— Нет! — выдохнула она, мотая головой. Ее затопила волна слепой ярости. — Нет! Ни за что на свете! Я не кукла для твоих сделок! Я не товар! Купи себе шлюху из элитного агентства, надень на нее бриллианты и води на поводке перед своими банкирами!

— Эскортница продается любому, у кого есть пачка купюр, — жестко оборвал Громов. — А у тебя красный диплом реставратора темперной живописи, профессорская семья и такая злая гордость, что ты сейчас готова мне в горло вцепиться. Вот это они увидят. Банкиры чуют фальшивку за километр. А ты — настоящая.

— Я никогда не стану твоей! — крикнула она, задыхаясь от ненависти.

Дрожащими от ярости руками Алина схватилась за лацканы его пальто, сорвала тяжелую ткань со своих плеч и со всей силы швырнула ее вниз.

Пальто из тончайшего кашемира стоимостью в миллион рублей с глухим плеском шлепнулось прямо в черную, раскисшую жижу разбитой дворовой колеи, под колеса лимузина.

У стоявшего в пяти метрах Павла перехватило дыхание. Охранник дернулся вперед, но замер, словно налетев на невидимую стену.

Громов посмотрел на свое пальто в колее, потом на Алину. Его глаза сузились, превратившись в два лезвия из раскаленной стали. На челюсти вздулись тугие, каменные желваки. Медленно, с убийственным спокойствием он сделал один широкий шаг вперед, наступив начищенным оксфордом прямо на растоптанный в грязи кашемир.

Алина попыталась отшатнуться, но было поздно.

Его рука метнулась вперед, тяжелая, как кованый захват, и сомкнулась на ее талии.

Пальцы впились сквозь шерсть свитера в ее ребра с сокрушительной силой, вышибая весь воздух из легких. Одним рывком Громов притянул ее к себе, впечатав спиной в раскаленный металл капота «Майбаха».

Из решеток радиатора вырывался жар работающего двигателя, согревая ее поясницу, но спереди ее прижимала к машине ледяная, гранитная масса его тела. Громов навис над ней, уперев вторую руку в крыло автомобиля у самого ее бедра. Она оказалась в железном капкане между его руками и горячим капотом.

— Ты забываешься, птичка, — прошептал он ей прямо в лицо.

Его дыхание обожгло ее губы — горькое, перечное, бешеное. Алина видела каждую пору на его коже, темную щетину, застывший в зрачках темный, первобытный огонь самца, привыкшего ломать хребты любому сопротивлению.

— У тебя нет права голоса. Твое право голоса сгорело в тот момент, когда твой сопливый брат поставил фальшивую печать на вексель. Ты будешь спать под моей крышей. Ты будешь носить мои платья. Ты будешь дышать только тогда, когда я разрешу тебе сделать вдох. Или твой Матвей отправится в ад уже этой ночью. Выбирай, Алина. Гордость или жизнь твоего брата?

Внутри Алины что-то оборвалось. Рассудок помутился от запаха его кожи, от чудовищного унижения, от близости его губ, нависавших над ней. Слепая, бешеная ярость загнанного в угол зверька вырвалась наружу.

Ее правая рука, все это время сжимавшая в кармане ключи, вылетела вперед.

Она ударила наотмашь, сжав пальцы в кулак так, чтобы длинное стальное жало ключа от сувальдного замка торчало между костяшками.

Острый металлический зубец с глухим, влажным звуком вспорол кожу на левой скуле Громова.

Лезвие ключа прочертило глубокую рваную борозду от скуловой кости почти до самого виска. Из раны мгновенно хлынула густая, темно-алая кровь, крупными каплями срываясь на белый воротник его рубашки.

Павел за спиной выхватил табельный «Глок»:

— Даниил Андреевич!

— НАЗАД! — рявкнул Громов.

Его рык заглушил вой ветра. Одновременно он с чудовищной силой обрушил свободный кулак на капот автомобиля. Металл отозвался гулким, пушечным ударом, по корпусу прошла дрожь. Охранник застыл на месте, опустив оружие.

Кровь стекала к уголку его рта. Алина почувствовала, как он еще теснее прижал ее к капоту.

Его железная ладонь перехватила тонкое запястье Алины. Пальцы сжались, безжалостно пережимая лучевой нерв. Острая, пронизывающая боль обожгла руку до самого плечевого сустава. Пальцы девушки судорожно разжались, и окровавленный ключ со звоном упал в лужу у их ног.

Громов медленно, не сводя с нее горящего, дикого взгляда, поднял левую руку.

Кончиками двух пальцев он провел по своей рассеченной скуле, собирая горячую, сочащуюся кровь. А затем, не дав Алине опомниться, с силой провел окровавленным большим пальцем по ее нижней губе.

Вкус чужой горячей крови осел на ее языке — соленый, медный, обжигающий.

— Дикая, — прошептал он, и его зрачки расширились почти на всю радужку. Он произнес это почти с наслаждением, глядя на кровь у нее на губах. Алину обдало ужасом: ее удар разжег его. — Ты пометила меня. Хорошо. Теперь ты сполна ответишь за каждый миллилитр этой крови.

Он разжал пальцы на ее талии, резко оттолкнув ее от капота. Алина покачнулась, едва удержавшись на ногах на скользком асфальте.

— У тебя ровно пять минут, — Громов повернулся к ней спиной, смахивая кровь тыльной стороной ладони. — Паспорт, диплом, пара тряпок. Если через триста секунд ты не выйдешь из этого подъезда — расписка уходит в прокуратуру, а Матвея выносят вперед ногами. Время пошло.

Глава 3

Ступени подъезда пролетели мимо Алины в мутном тумане.

Она влетела в квартиру, где все еще стоял тяжелый дух недавнего погрома. Матвей сидел на полу в прихожей, привалившись спиной к ободранным обоям. Здоровой рукой он прижимал к распухшим, сломанным пальцам мокрое вафельное полотенце, уже пропитавшееся бурыми пятнами. Его лицо было бледным до синевы.

— Аля… — прошептал он пересохшими губами, увидев ее. Он дернулся, заметив красную полосу на ее лице: — У тебя… у тебя кровь на губах… Он тебя тронул?! Я убью его… я сам пойду…

— Заткнись, Матвей, — перебила она его жестким, звенящим шепотом.

Она швырнула на тумбочку автомобильную аптечку, схваченную с полки: бинты, ампулы с обезболивающим, хлоргексидин.

— Сиди тихо. Дверь захлопнешь на нижний засов и подопрешь шваброй. Если ты еще раз в своей жизни прикоснешься к покеру, к костям или к чужим печатям — я лично сломаю тебе вторую руку. Ты понял меня?

Матвей заплакал — тихо, позорно, размазывая сопли и кровь по щекам:

— Куда ты уезжаешь, Аля? Что он с тобой сделает?..

— Я спасаю твою шкуру, идиот. Молчи и лечи пальцы. Утром вызовешь скорую, скажешь — упал с лестницы.

Она метнулась в свою крошечную комнату. Движения были быстрыми, выверенными, механическими — адреналин выжег слезы, оставив лишь холодную ярость. Старый брезентовый рюкзак полетел на диван. Внутрь отправились: паспорт, диплом реставратора в твердой синей корке, рабочий блокнот с записями по старинным рецептам левкаса, кожаный пенал с колонковыми кистями, папка с эскизами, сменное белье и простая черная шерстяная водолазка. Уже у двери она вернулась к тумбочке за маленькой серебряной иконкой матери и сунула ее в рюкзак поверх белья.