Подпись карандашом

Совещание проводили в актовом зале, потому что переговорной на двадцать человек на заводе не было. Зал на триста мест, бордовые шторы с бахромой, сцена. Слева от сцены на постаменте бюст первого директора, Константина Фёдоровича Луговского, бронзовый, с лысиной, натёртой до блеска. Кто-то, видимо, трогал её на удачу. Перед сценой поставили длинный стол, накрытый зелёным сукном, и проектор. На экране проектора висел Рябов. Он подключался из Москвы, из своего кабинета, и картинка запаздывала на полсекунды, так что он кивал чуть позже, чем надо.

Сомов был на месте раньше меня. Он встал, когда я вошла, и пожал мне руку. Рука у него была сухая и твёрдая. Пиджак серый, на лацкане заводской значок «ЗМЗ 1956». С ним были трое: главный инженер, главный технолог Шубин и начальник ремонтного цеха, большой человек с бородой, который за всё совещание сказал одно слово. Ещё была женщина из планового отдела, с папками.

До начала оставалось двенадцать минут, и Сомов предложил мне чаю. Буфет был на втором этаже. Буфетчица в белом колпаке посмотрела на меня так, как смотрят на врача, который приехал из области с плохими анализами.

— Вы из Москвы, что ли?

— Из Москвы.

— Тогда с капустой берите, они свежие. С ливером вчерашние.

Пирожки стоили сорок рублей. Я взяла с капустой и чай в гранёном стакане с подстаканником. Пирожок был горячий, тесто чуть сладкое. Я съела его стоя, у окна, с видом на заводскую трубу, и он был лучше всего, что я ела в командировках за год. Сомов стоял рядом и пил чай без пирожка.

— Хорошие у вас пирожки, — сказала я.

— Хорошие, — согласился Сомов. — У нас буфет тридцать лет одна семья держит. Вы ещё возьмите, в дорогу.

Я и это записала бы, но блокнот остался в зале.

Совещание началось в три. Вела его я. Повестка у меня была на одну страницу, три пункта, и главный из них назывался «Согласование графика мероприятий по прекращению производственной деятельности». Закрыть вопрос нужно было сегодня. В понедельник был совет директоров, Рябову нужна была строчка «согласовано с менеджментом площадки», и у меня был обратный билет на завтра, на 10:20.

Сомов попросил слово первым. Я дала.

Он раздал всем папки. На папках было напечатано: «Программа сохранения производства. Заречинский механический завод». Двадцать три страницы. В бумагу он не заглядывал, он знал её наизусть.

Сократить численность вдвое, до тысячи ста семидесяти человек. Оставить ремонтный цех, четыреста человек, на ремонте железнодорожных узлов: под это уже был предварительный разговор с депо в Перми. Литейку законсервировать, но не резать. Механосборочный перепрофилировать под сельхозтехнику. Вложения триста восемьдесят миллионов. Окупаемость четыре года, если не сорвётся депо, пять, если сорвётся. Он не завышал. Я проверяла его цифры потом, ночью, и они сходились. Это меня, помню, удивило: директора заводов на таких совещаниях обычно приносят цифры, сделанные под ответ.

Рябов выслушал с экрана. Полсекунды запоздания, кивок.

— Геннадий Иванович, спасибо, работа серьёзная, — сказал он. — Но у холдинга нет четырёх лет. И пяти нет. Решение по площадке принято, мы сегодня обсуждаем график, а не решение.

— Решение кем принято? — спросил Сомов.

— Правлением, Геннадий Иванович. Выписку из протокола вам пришлют.

Это была правда. Правлением, по представлению финансовой службы. Представление писал Рябов.

Сомов помолчал. Паузы у него были длинные, я тогда впервые их заметила. В паузах он смотрел на бюст Луговского, как будто сверялся.

— Вы только, Ирина Сергеевна, слово «оптимизация» при мне не говорите, — сказал он наконец. — Говорите уж прямо: закрыть.

— Хорошо, — сказала я. — Закрыть.

Дальше пошёл мой пункт. Я рассказала про сроки. Уведомить профсоюз и службу занятости не позднее чем за три месяца, потому что сокращение массовое. При массовом государство хочет знать заранее, хотя сделать ничего не может. Уведомить каждого работника лично и под подпись не позднее чем за два месяца. Выходное пособие, сохранение среднего заработка на период трудоустройства, программа переобучения «Новый старт», автобусы до Перми для желающих пройти собеседования на предприятиях холдинга. Всё было сделано по закону и даже немного сверх. Этим «сверх» можно было гордиться, и я гордилась.

Главный инженер спросил про сроки демонтажа. Женщина из планового отдела спросила, что будет с заводским детским садом. Я ответила про демонтаж и пообещала уточнить про садик. Шубин, главный технолог, не спросил ничего. Он сидел, сложив руки на папке, и смотрел на зелёное сукно.

Было без десяти четыре, когда Сомов заговорил снова.

Он говорил про город. Про то, что ближайшее другое предприятие в девяноста километрах, и оно само на ладан дышит. Что возить людей автобусами до Перми на собеседования хорошо, но жить они будут здесь, в Заречинске, потому что квартиру тут не продашь, кому она нужна. Что у него в ремонтном цехе три династии, деды, отцы и внуки, и он не знает, как им сказать. Говорил он медленно, и чем дальше, тем медленнее.

— Вчера у меня в кабинете жена Шубина сидела, — сказал он. — Антонина Петровна. Час сидела. Плакала. Она в бухгалтерии у нас, двадцать два года. Он вот сидит, а она плакала. И я не знал, что ей сказать.

Шубин не поднял глаз.

Рябов на экране покосился куда-то вбок, на второй монитор. Кто-то в зале кашлянул. Я взглянула на часы. Было 15:56 по-местному, в Москве на два часа меньше. Мне нужна была строчка «согласовано» до пяти, потому что в три по Москве Рябов уходил на бюджетный комитет и после него был недоступен до понедельника. Я давно знала эту точку на совещаниях, где разговор переходит из цифр в слёзы и дальше может идти сколько угодно. Меня учили её закрывать.

— Геннадий Иванович, — сказала я. — Слёзы в смету не закладываем.

Паузу перед «смету» я держала, как учила стажёров.

В зале стало тихо. Даже проектор, кажется, перестал гудеть. Начальник ремонтного цеха, большой человек с бородой, медленно положил ручку на стол. На стороне заводских, среди папок, лежал чей-то телефон, экраном вниз. Телефоны на совещаниях лежат у всех. Я скользнула по нему взглядом и перевела глаза на Сомова.

Сомов закрыл свою папку. Аккуратно, двумя руками, как закрывают книгу, дочитав.

— Понял, — сказал он. — Давайте ваш график.

К пяти мы всё согласовали. Рябов поблагодарил («Ира, спасибо, отлично») и отключился. Экран стал синим. Сомов снова пожал мне руку той же сухой, твёрдой ладонью и ушёл, не дожидаясь замов.

Гостиница «Кама» стояла на центральной площади, напротив Дома культуры. Номер на втором этаже, «полулюкс»: ковёр, телевизор на тумбочке, батарея, которая грела так, что я открыла форточку. Из окна были видны заводские трубы и два освещённых окна в заводоуправлении. Ужинать я не пошла.

В одиннадцать по-местному я позвонила домой. На Ленинский, на городской, потому что мобильный у Димы вечером лежал где попало. Трубку снял он.

— Дим, это я.

— Привет. Ну как там?

— Нормально. Всё согласовали, завтра лечу. Вы как?

— Нормально. Поужинали вот.

— А что ели?

— Гречку с котлетами. Я пожарил.

— А Никита дома?

— Дома. В наушниках, у себя.

— Позови его, пожалуйста.

Я слышала, как Дима положил трубку на тумбочку и пошёл по коридору. Как постучал в дверь Никитиной комнаты. Как что-то сказал. Шаги вернулись одни.

— Говорит, потом. Он с ребятами играет, у них там… командное что-то.

— Ладно, — сказала я. — Ничего. Передай, что я звонила.

— Передам. Ложись давай, у вас там уже ночь.

Никите было девятнадцать. Командное что-то у него было каждый вечер, а я звонила не каждый.

Спать я не могла. В номере был электрический чайник и два пакетика чая «Принцесса Нури» в бумажной корзиночке. Я заварила оба в одной чашке, достала ноутбук и села за стол у окна составлять план мероприятий по высвобождению персонала. Две тысячи триста сорок человек. Три очереди. Первая очередь, литейный и механосборочный, восемьсот девяносто человек. Вторая, вспомогательные службы. Третья, ремонтный цех и заводоуправление: их увольняли последними, потому что кто-то должен был оформить увольнение остальных. В таблице было двадцать шесть столбцов: фамилия, табельный номер, должность, стаж, наличие льгот, иждивенцы. Я работала до четырёх утра. Чай остыл, я его допила холодным.

В четыре в заводоуправлении ещё горело одно окно. Третий этаж, угловое. Я знала, чей это кабинет, мне показывали днём.

Приказ я подписала по доверенности через десять дней, в понедельник, в Москве, у себя в кабинете на сорок втором этаже, своей ручкой Parker. Подпись вышла ровная, с длинным хвостом у «Т». Чернила высохли за три секунды. Секретарь забрала приказ, и я поехала обедать.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 715 830 просмотров.

Римма_буфет: Я её помню. Пирожок с капустой брала и чай. Сказала, хорошие пирожки. Я потом думала, она хоть поела нормально, раз такое приехала говорить. Глупая я.

Сергей Ватутин: @Римма_буфет Римма Фёдоровна, это вы? Живы-здоровы? Пирожки ваши по сей день снятся.

Римма_буфет: @Сергей Ватутин я, Серёжа, я. Внучка мне тут всё настроила. Буфета нет, а пирожки пеку, заходи.

Глава 7

Люк

В июне, через месяц после увольнения, я улетела в Париж. Одна, на две недели, «отдышаться». Так я сказала Диме по телефону, и он ответил «давай», как отвечал на всё последние лет десять.

Летела я через Белград, по старой пятилетней французской мультивизе, оформленной ещё для командировок: отдышаться по ней можно было ровно до августа. Отель я забронировала возле Лионского вокзала, окнами во двор.

Из аэропорта я доехала до этого вокзала на электричке, и там, на выходе с перрона, у чемодана отломилось колесо. Хрустнуло, и чемодан лёг на бок, как корова. Я стояла посреди зала в льняном брючном костюме и не могла сообразить, кому звонить. Раньше в таких случаях я звонила помощнице. Помощницы у меня больше не было. Был телефон, в котором половина контактов не брала трубку.

— Attendez, — сказал кто-то сзади. — Подождите. Одну секунду.

Первое слово было французское, остальные английские. Мужчина под шестьдесят, загорелый, с седыми волосами, которые давно пора было постричь. Он присел на корточки, перевернул мой чемодан, как переворачивают черепаху, и осмотрел колесо.

— Так. Ось вылетела, — сказал он. — Ерунда, пять минут.

Он достал из кармана складной нож. Деревянная ручка, тёмная от рук, лезвие узкое. Из другого кармана вынул канцелярскую скрепку, разогнул её и через пять минут поставил колесо на место. Я стояла рядом и держала его сумку, потому что он сунул мне её в руки, не спросив.

— Voilà, — сказал он и прокатил чемодан передо мной туда и обратно. Колесо ехало. — До Москвы не доедет. До отеля доедет.

— Подождите. А откуда вы знаете, что я из Москвы?

— Бирка. — Он постучал пальцем по багажной бирке на ручке, где стояло SVO. — И потом, вы похожи на женщину, которая приехала оттуда, где холодно.

Его звали Люк. Он был из Лиона, ждал группу американцев с поезда из Ниццы, чтобы везти их в Бургундию. Поезд опаздывал на час двадцать.

— Хотите кофе? — спросил он. — Мне всё равно ждать.

Я предложила «Голубой поезд», ресторан с золотыми потолками там же, на вокзале, где когда-то обедала с французскими партнёрами СПХ. Люк поморщился, как будто я предложила ему пообедать в музее, и повёл меня через дорогу, в кафе с пластиковыми стульями на тротуаре. За два кофе заплатил он, мелочью, долго выбирая монеты на ладони.

Американцы прислали Люку сообщение: в Ницце им понравилось, и в поезд они не сели. Люк прочитал его вслух, пожал плечами и сказал:

— Ну вот. У меня есть фургон и неделя. У вас чемодан на трёх с половиной колёсах. По-моему, это уже почти план.

Я сказала «нет». Я сказала, что у меня забронирован отель. Что я его совсем не знаю. Что мне пятьдесят три года, и в пятьдесят три года женщины не садятся в фургон к незнакомому французу на Лионском вокзале.

Через два дня я сидела у него в фургоне.

Фургон был старый белый «Ситроен Джампер», с лионскими номерами. Внутри пахло кофе и соляркой, и мешочек сухой лаванды под сиденьем ничего с этим не делал. На зеркале заднего вида висел синий шарф в клетку. Люк сказал, что шарф висит там на случай, если вдруг станет холодно. В июне холодно не становилось. Шарф висел.

Неделю мы ездили. Два дня в Париже, потом Бургундия: Бон, Нюи-Сен-Жорж, деревни, которые я раньше видела только на винных этикетках по пятнадцать тысяч за бутылку. Люк чинил всё, что ломалось, от моего чемодана до ставни в придорожном кафе, и через пять минут разговора его угощали.

В Боне на рынке он купил кило черешни у старика с белыми усами, и мы ели её на капоте фургона, плюя косточки в канаву наперегонки. Я проиграла. Косточки я не плевала с пионерского лагеря, и навык, как выяснилось, не восстанавливается.

За гостевой дом в Боне, девяносто евро за ночь, платила я. Люк не возражал и не благодарил, кивнул, как кивают, когда за столом передали соль, и пошёл чинить хозяйкиному внуку велосипед.

Рядом с ним можно было не составлять план на завтра. Спала я плохо, как весь тот год, по три-четыре часа, но в пять утра над виноградниками стоял туман, и можно было смотреть на туман.

Люк спрашивал меня обо всём. Люблю ли я устрицы. Как по-русски «улитка». Есть ли у меня дети. Я ответила: сын, двадцать один год. Он сказал: «Взрослый. Хорошо». И больше про сына не спрашивал.

Одного вопроса он так и не задал. Он ни разу не спросил, кем я работаю.

Первые три дня я ждала, с отрепетированным ответом наготове: «Консультант по управлению. Сейчас в перерыве между проектами». Он спрашивал про устриц. На четвёртый день ответ из головы ушёл, на шестой я перестала ждать.

Это было главное. Человек смотрел на меня и видел женщину в льняных брюках, которая не умеет есть улиток. Он вообще не знал, что есть запись.

В последний вечер он спросил:

— А осенью приедешь?

— Не знаю, — сказала я. — Правда не знаю.

— Это хороший ответ, — сказал Люк. — Честный. Я тоже никогда не знаю.

В июле я вернулась в Москву. Через три дня поехала на Ленинский.

Дима был на кухне, мыл посуду после ужина. Я села за стол, раздвижной, который мы покупали вместе в «Ленинском» универмаге. Клеёнка была та же, в мелкую синюю клетку. Я сказала, что хочу развода. Что уезжаю. Куда, пока не знаю. Надолго. Что квартиру на Ленинском делить не буду, пусть остаётся ему.

Дима выключил воду, вытер руки и повернулся ко мне. Снял очки и долго протирал их краем футболки. Протирал он их так долго, что я успела рассмотреть на клеёнке пятно от утюга, которое поставила сама, лет пятнадцать назад, когда гладила на кухне блузку перед правлением.

Он надел очки.

— Никите сама скажешь, — сказал он.

Больше он ничего не сказал. Ни про двадцать два года брака, ни про четверги. Повернулся и включил воду. Тарелок в раковине оставалось три.

Никита в тот вечер был у отца: заехал за чем-то, остался ужинать. Он сидел в своей старой комнате за компьютером, в больших наушниках, спиной к двери. На экране кто-то бегал с автоматом по пустому городу. Я постучала по косяку. Он не услышал. Я подошла и тронула его за плечо.

Он снял один наушник.

— Никит, на минутку. Мы с папой разводимся. И я уезжаю. Надолго.

Он глянул на меня, затем на экран, где его персонаж стоял неподвижно и в него кто-то стрелял.

— Ну, удачи, — сказал он.

И надел наушник обратно.

Я постояла ещё немного. Персонажа на экране убили, и экран стал серым. Никита нажал что-то, и всё началось заново.

Заявление на развод мы подали только в декабре, когда я уже жила в Лиссабоне. Дима ничего не оспаривал и ни о чём не спрашивал.

Остаток лета я собирала документы на португальскую визу D7 для тех, кто живёт на пассивный доход, а пассивный доход у меня был: квартира на Соколе, сто десять тысяч в месяц.

Визу дали в начале октября, и в октябре я улетела. Шереметьево, рейс через Стамбул в Лиссабон. Люк обещал встретить, но я на всякий случай распечатала адрес квартиры, которую сняла в Алфаме. Колесо на скрепке держалось. Пропуск СПХ лежал в кошельке. Выложить его я не догадалась. Точнее, догадалась и не выложила.

Перед тем как выключить телефон, я написала Никите: «Улетаю. Буду писать. Люблю тебя». Сообщение доставилось. Две серые галочки.

Самолёт набрал высоту, принесли воду, я откинула кресло. И уснула. Сразу, до того как погасили свет в салоне, впервые за год. Без снов. Спала я до самого Стамбула, и стюардесса разбудила меня перед посадкой, тронув за плечо и показав на спинку кресла.

Я включила телефон. Галочки стали синими. Прочитано в 14:12.

Ответа не было. Я пересела на лиссабонский рейс и проспала его весь.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 716 412 просмотров.

Natasha_perm: Кто-то писал, что она давно за границей. Уехала тихо, как будто ничего не было. Красиво жить не запретишь.

Вовка_ЗМЗ: Сомову бы кто-нибудь так уехать дал. Он до сих пор тут. Вчера видел его у почты, с пакетом, газету покупал.

Lena_Kungur: А я бы тоже уехала. Не от стыда. Просто. Куда угодно, где никто не знает, как тебя зовут.

Сергей Ватутин: Пусть едет куда хочет. Только голос свой пусть с собой заберёт, а то он тут у нас остался.

Глава 8

Собеседование

Ксения Дорохова позвонила восемнадцатого декабря, в четверг, в половине девятого утра. Так звонят люди, которые хотят успеть до первого совещания и заранее знают, что разговор будет коротким. Мы были знакомы лет пятнадцать: сидели в одном комитете при отраслевом союзе, ездили на одни и те же форумы и раз в год обедали, чтобы обменяться новостями о чужих реорганизациях. Теперь Ксения входила в наблюдательный совет банка «Меридиан».

— Ир, привет. Слушай, у нас ищут директора по персоналу, — сказала она. — Я тебя порекомендовала. Только сразу говорю: решаю не я.

— Ксюша, спасибо. Правда.

— Да пока не за что. Начнёшь с директора по подбору, она молодая, но толковая. Котова. Знаешь такую? Председатель попросил её провести первый разговор. Ну, без лишних глаз, сама знаешь.

Алёну Котову я знала. Восемь лет назад она пришла ко мне в холдинг стажёркой, на три месяца, по программе для выпускников. Ей был двадцать один год, она носила одну и ту же серую юбку и записывала за мной в блокнот всё подряд, включая «добрый день». После своего первого сокращения (сорок восемь человек, складской комплекс в Домодедове) она заперлась в туалете на сорок втором этаже. Я нашла её у раковины: она плакала и извинялась перед кем-то по телефону. Я дождалась, пока она положит трубку, и объяснила ей две вещи. Первая: держи паузу, человек напротив заполнит её сам и скажет больше, чем собирался. Вторая: никогда не извиняйся перед кандидатом. Извинение означает, что решение можно обсуждать. Она записала обе в блокнот, не вытерев лица.

— Знаю, — сказала я Ксении. — Моя стажёрка.

— Ну вот, тем более, — обрадовалась Ксения. — Значит, общий язык найдёте. Всё, Ир, бегу, у меня правление. Держи в курсе.

Директор по подбору подчиняется директору по персоналу. Выходило, что Алёна будет выбирать себе начальницу.

Собеседование назначили на вторник, двадцать третье, на одиннадцать утра.

Готовилась я три дня. Это было смешно, и смешнее всего было то, что я делала это с удовольствием. Я прочитала годовой отчёт банка, все сто сорок страниц, и выяснила, что в «Меридиане» одиннадцать тысяч двести сотрудников, а текучесть в розничной сети тридцать восемь процентов: за год из каждых трёх операционистов уходит больше одного, и в правлении никто не успевает запомнить их лица. Выписала на карточки вопросы, которые задала бы сама. Вышло двадцать шесть. На каждый я ответила вслух, перед зеркалом в прихожей, засекая время по телефону. Накануне примерила серый «бюджетный» костюм: в нём я каждый год защищала бюджет перед советом директоров. Костюм сел. Это я отметила отдельно.

Из ящика кухонного стола я достала перьевой Parker, которым подписывала приказы, и положила в сумку. Писать им я не собиралась. В сумке он лёг во внутренний карман, где в рабочие годы лежал пропуск.

Офис «Меридиана» был у Павелецкой, в стеклянном здании, которое я помнила ещё котлованом. В лобби стояла ёлка в фирменных цветах банка, синих с серебром, и шары висели на ней через равные промежутки. Кто-то из хозяйственников, у которых лежат ключи от всех дверей, потратил на это рабочий день. Охранник выдал мне гостевой пропуск с надписью «Посетитель» и попросил вернуть на выходе. Свой пропуск, с фотографией и сорок вторым этажом, я доставать не стала. Он лежал в кошельке, за картой «Азбуки вкуса».

Переговорные в «Меридиане» назывались по меридианам. Меня проводили в «Пулково». За стеклянной стеной был «Гринвич», дальше по коридору «Ферро». Тому, кто это придумал, наверняка дали премию. Я бы тоже дала.

Алёна вошла в одиннадцать ноль три и не извинилась.

Она стала другой, и это было видно сразу. Короткая стрижка, дорогие белые кроссовки к брючному костюму, планшет и тонкий серый стилус. Кроссовки к костюму в банке можно начальству, остальным на усмотрение начальства. Блокнота не было. Она села напротив, положила стилус параллельно краю планшета и улыбнулась мне так, как улыбаются фотографу в бюро пропусков.

— Ирина, добрый день. Спасибо, что нашли время.

Без отчества. В банках теперь все по имени, это называется «плоская структура». На практике это значит, что начальника зовут Денис, а увольняет он ровно так же, как увольнял Денис Петрович.

— Добрый день, Алёна.

— Кофе, воду?

— Спасибо, ничего не нужно.

— Тогда начнём с компетенций, если вы не против.

Я была не против. Кандидат рассказывает историю из своего опыта, интервьюер раскладывает её по четырём графам и ставит баллы. Когда я вводила эту методику в холдинге, Алёна сидела на тренинге в третьем ряду и чертила на полях таблицу. Теперь у неё на планшете была та же таблица, только красивее.

— Расскажите о проекте, в котором вам пришлось проводить изменения против воли большинства.

Я рассказала про Липецк. Слияние двух заводов, тысяча девятьсот человек, восемь месяцев, два профсоюза, которые ненавидели друг друга сильнее, чем меня, и ни одного судебного иска. Рассказывала так, как рассказывала когда-то совету директоров: цифры в начале, цифры в конце, одна живая деталь посередине (председатель профкома приносил на переговоры термос и пил чай один, не предлагая). Алёна писала стилусом. Когда я закончила, она подняла глаза и замолчала.

Я увидела, как она считает. На каждую секунду у неё чуть опускался подбородок. Я тоже так кивала, лет до тридцати пяти, пока не научилась считать про себя. Тишина в «Пулково» была дорогая, с еле слышным гулом вентиляции. На пятой секунде Алёна кивнула последний раз и перешла к следующему вопросу. Я мысленно поставила ей «отлично» и тут же на себя за это разозлилась.

Дальше были вопросы про вовлечённость персонала, про цифровизацию HR-процессов и про то, как я выстраиваю отношения с финансовым директором. На последнем я чуть не засмеялась. Ответила гладко, про «общий язык цифр» и «совместную ответственность за фонд оплаты труда». Вадим Рябов, с которым у нас была совместная ответственность, ровно неделю назад ушёл от меня из «Сыроварни», не доев.

— У вас в резюме пробел, — сказала Алёна. — Девятнадцать месяцев. Расскажите, пожалуйста.

Я рассказала. Коротко: ушла из компании, взяла год, чтобы понять, хочу ли возвращаться в профессию. Жила за границей. Вернулась, потому что хочу. Никакого «восстановления ресурса» (так теперь называют год, когда человеку не хочется вставать с дивана). Про Люка я не сказала ни слова. В анкете нет графы «француз с фургоном».

Алёна положила стилус на стол. Параллельно краю планшета, как в начале.

— Ирина, я обязана задать вопрос о медийной ситуации, — сказала она. — Вы понимаете.

«Медийную ситуацию» она произнесла аккуратно, кончиками пальцев, как берут горячую тарелку. «Вы понимаете» прозвучало почти так же, как в мае по видеосвязи, только без «Ира» и без «же».

— Понимаю.

И я ответила. Ответила лучше, чем на все предыдущие вопросы, лучше, чем репетировала в прихожей. Я сказала, что фраза на записи моя. Что решение о закрытии принимала не я, но это не имеет значения: голос мой, и отвечать мне. Что банк, который меня возьмёт, получит единственного в Москве директора по персоналу, который точно знает цену одной фразы, сказанной в зале, где кто-то положил телефон на стол экраном вниз. Что сотрудники будут слышать от меня только то, что я готова потом услышать в записи. Я говорила спокойно, в нужных местах держала паузу и ни разу не извинилась.