Подпись карандашом

Никита ушёл первым, в девять с минутами: у него созвон. Он поцеловал меня возле уха, кивнул отцу, а Оле сказал «пока» уже в куртке, в сторону вешалки.

Я ушла в половине десятого. Дима подал мне пальто и придержал рукав, как раньше. На полочке под зеркалом лежали его ключи и пропуск на синем шнурке: «СПХ. Лаврентьев Д. П., руководитель технического управления». Мой, с такой же синей полосой, лежал у меня в кошельке.

— Приходи ещё, — сказал он. — Оля будет рада.

Оля стояла рядом и всё слышала. Она кивнула, как будто Дима правильно передал её слова, и вдруг сунула мне в руки стеклянный контейнер.

— Пирог. На завтра. Вы же одна, для себя одной готовить неохота. Я знаю.

— Спасибо, Оля, не нужно, правда, — сказала я.

— Берите, берите, — сказала Оля. — У меня ещё есть, Дима завтра доест.

Я взяла. Спорить в прихожей, в пальто, с контейнером в руках, я не умела. Этому меня тоже нигде не учили.

Дома я поставила контейнер в холодильник. Горчица, оливки и Олин пирог в стеклянной коробке с синей крышкой. Больше там ничего не было. Я постояла с открытой дверцей, пока холодильник не запищал.

Пирог выбрасывать я не стала. Контейнер был хороший, тяжёлый, с резинкой по краю крышки. Такие возвращают.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 713 544 просмотра.

tanya.k_1987: у неё же наверное семья есть. дети. интересно как они с ней живут. приходишь домой а там тебе смету на ужин

Marina_Zar: Мама в тот год пекла пироги на продажу, возле автостанции стояла. С капустой по тридцать, с картошкой по двадцать пять. На них и жили, пока папа сидел дома.

Lena_Kungur: @Marina_Zar с капустой по тридцать. Господи. Я вчера в кофейне за круассан двести девяносто отдала и ещё ворчала.

Гость_4711: А директор ихний куда смотрел? Довёл завод, теперь кино снимает. Оба хороши.

Глава 4

Выходное пособие (Никита)

В среду, третьего декабря, Никита вышел из дома в 8:34. Даша спала лицом к стене, под двумя одеялами: батареи в новой студии грели вполсилы, хозяин третью неделю обещал прислать мастера. Никита съел два яйца, выпил кефир из пакета и закрыл за собой дверь, придержав ручку, чтобы не щёлкнула.

От двери до офиса тридцать восемь минут: пешком до «Савёловской», потом с пересадкой на кольцо на «Новослободской». Самокат с ноября стоял в прихожей, сложенный. В вагоне Никита открыл чат команды. Там висело сообщение тимлида Егора, отправленное в 7:40: «Двойные списания. Кто первый, смотрите». Ниже скриншот из поддержки. За ночь сорок три жалобы. Люди платили за такси, за кофе, за коммуналку, и деньги уходили два раза. Никита прочитал все сорок три, пока доехал до «Белорусской». Одна женщина писала капслоком, что это у неё последние до зарплаты.

В офис он пришёл в начале десятого. Бизнес-центр у «Белорусской», шестой этаж, опенспейс на восемьдесят мест. Занято было одиннадцать.

Никита снял куртку, повесил на спинку стула и открыл логи.

К десяти он нашёл причину. Кнопка «Оплатить» не блокировалась после первого нажатия. При плохой сети ответ от сервера шёл три-четыре секунды. Человек не видел реакции и нажимал ещё раз, приложение отправляло второй запрос, сервер принимал оба.

— Ну что, нашёл? — спросил Егор. Он стоял за спиной с кружкой.

— Ага. Кнопка не дизейблится. Сеть тупит, люди жмут второй раз.

— Сколько чинить будешь?

— Там три строки. Ну и тесты.

— Давай. Бэк тоже пусть закроет, — сказал Егор. — Чтобы повторный запрос с тем же ключом не проходил. Я им напишу.

Три строки Никита написал за восемь минут. Тесты за сорок. Ещё час ушёл на то, чтобы воспроизвести плохую сеть на тестовом телефоне. В переговорке «Транзакция» был самый слабый вайфай на этаже. Он сидел там с двумя телефонами и нажимал «Оплатить» по два раза, пока второй запрос не перестал уходить.

В 12:30 пришёл ответ от матери. Над ним в чате висело его вчерашнее, ночное.

Мам, есть вопрос по деньгам. Лучше лично.

Привет. Давай увидимся сегодня? Кафе на Цветном, напротив цирка, в 18:30. Я забронировала.

Он прочитал. Минут через двадцать ответил «ок». Сорок пять тысяч в ноябре пришли через минуту после звонка, на ходу. Семьсот тысяч на ходу не просят.

Обедал за столом, шаурмой из ларька у метро, за триста двадцать. Даша прислала фото: в новой студии отвалилась ручка шкафа. Он ответил: «Вечером прикручу». Ручка была третья за неделю. Студия была на шесть метров больше старой, у той же Савёловской, на пятом этаже. Коробки разбирали вторую неделю.

Бэкенд выкатил проверку ключа в 15:20. В 16:05 поддержка написала, что новых жалоб нет. Сборку с Никитиной кнопкой отправили на ускоренное ревью. Егор поставил в чате большой палец и написал: Кнопку чинил Лаврентьев. С меня пицца. Пиццу привезли через час, четыре штуки на девять человек. Никита съел кусок с грибами стоя, у окна. Внизу по Лесной шла снегоуборочная машина, за ней два дворника с лопатами. Сорок три человека, которым списали дважды, получили деньги обратно к пяти. Это тоже было в чате. Никита закрыл ноутбук в 17:50, проверил, не отвалилось ли что-нибудь ещё, и поехал на Цветной.

На метро от «Белорусской» до «Цветного бульвара» двадцать две минуты с пересадкой. Он был в кафе в 18:24.

Стол у окна, на двоих. Табличка «Резерв. Твердохлебова». Никита сел лицом к улице. Официантка принесла меню и воду. Сырники в меню стоили шестьсот девяносто. Он заказал американо за двести девяносто.

Напротив, через дорогу, горел цирк. Над входом бежали красные буквы, по кругу. По Цветному шли машины, Никита считал белые. До 18:30 прошло четыре, потом ещё семь.

Лет с четырнадцати по четвергам он сидел на подоконнике в комнате на Ленинском и считал белые машины. Служебная машина у матери была белая. Мать обещала приезжать в четверг вечером. Приезжала в пятницу. Иногда в субботу.

Она вошла в 18:37. Пальто тёмно-синее, сумка на сгибе руки. Ещё в дверях глянула на часы.

— Прости, пожалуйста, — сказала она, садясь. — Пробка на Садовом. Я должна была заложить время. Это моя ошибка.

— Да ничего.

— Нет, это неправильно. Семь минут. Ты ждал.

— Мам, да нормально всё. Я сам недавно пришёл.

Она сняла перчатки и положила их на край стола, одну на другую, пальцами в одну сторону. Заказала зелёный чай. Чай принесли в чайнике со стеклянной колбой. Она налила одну чашку и пить не стала.

— Ну, рассказывай. Как работа?

— Нормально. Релиз сегодня был.

— И как, удачно?

— Да вроде.

— А что за релиз? Объясни мне, я же в этом ничего не понимаю.

Он подумал, как объяснить.

— Там люди платили два раза. Теперь один.

— Это хорошо, — сказала она. — Двойные списания очень бьют по лояльности.

Никита кивнул.

— А Даша как? Выздоровела?

— Да. Нормально.

— Обжились на новом месте?

— Почти.

— Квартира-то хорошая?

— Нормальная. Ручки отваливаются.

Она засмеялась. Коротко, сразу перестала. Посмотрела на него внимательно, будто сверяла с чем-то. Никита отпил американо. Он был горький и уже остыл.

— Ты похудел, — сказала она.

— Не знаю. Не взвешивался.

— Папа как?

— Нормально.

— Ты у них часто бываешь?

— Ну так. Иногда.

Она повернула перчатку на столе пальцами в другую сторону.

— Оля хорошо готовит, — сказала она.

Никита ничего не ответил. Она подождала и тоже больше ничего не сказала. Официантка подошла спросить, не нужно ли чего-нибудь ещё. Мать сказала, что нет, спасибо, всё прекрасно.

— Что тебе подарить на Новый год?

— Да ничего не надо, мам.

— Ну ты подумай. Потом скажешь.

На улице у цирка остановился автобус с детьми. Дети выходили парами, в одинаковых жёлтых шапках. Никита смотрел на них.

— Мам, — сказал он. — Я, собственно, по делу. Мне нужно семьсот тысяч. На первый взнос, за машину.

Она не спросила, какую машину. Не спросила, зачем машина человеку, который ездит на самокате. Взяла со стола телефон, открыла приложение и набрала сумму быстро, не глядя на клавиатуру, как набирают пароль. Никита видел, как двигается её большой палец. На заставке телефона у неё стояла стандартная картинка, горы и озеро. Кольца на безымянном пальце не было. Следа от него тоже.

Через четыре секунды его телефон на столе завибрировал.

Поступление 1 400 000 ₽. Ирина Сергеевна Т.

Никита посмотрел на экран, потом на неё.

— Мам, тут в два раза больше.

— Пусть будет, — сказала она. — Машина всегда выходит дороже, чем считаешь. Страховка, резина, парковка. Возьми нормальную.

— Спасибо, мам.

— Не за что.

Она снова взяла чашку, подержала и поставила. Чай в ней был холодный.

Никита допил американо. На часах в телефоне было 18:47.

— Мам, извини, мне бежать. У меня созвон в семь.

— Конечно, — сказала она сразу. — Иди. Работа.

Он встал, надел куртку. Она тоже привстала, и он наклонился и поцеловал её в щёку, у уха.

— Пока, мам.

— Пока. Пиши.

В календаре у него на вечер ничего не стояло.

На улице было минус четыре. Через окно кафе он видел, что мать сидит, как сидела, и смотрит в телефон. Официантка шла к ней со счётом. У цирка дети в жёлтых шапках уже зашли внутрь. До метро было сто сорок метров.

Станция «Цветной бульвар», серая ветка. До «Савёловской» две остановки, семь минут. Вагон был полный. Никита встал у дверей, напротив схемы, и достал телефон.

Банковское приложение. Главный экран. Карта: 1 438 212 ₽.

Ниже, следующей строкой, отдельный счёт. Название «Мама». Баланс 1 627 000 ₽.

Он нажал «Перевести между своими». С карты на «Мама». Сумма: 1 400 000. Приложение спросило, точно ли. Он нажал «Да».

Поезд стоял на «Менделеевской». Двери открылись, вошли двое с лыжами. Один задел Никиту чехлом по плечу и сказал «извините».

Экран обновился.

«Мама»: 3 027 000 ₽.

Карта: 38 212 ₽.

Никита закрыл приложение и убрал телефон в карман. На «Савёловской» он вышел, поднялся по эскалатору, шагая через ступеньку. Сто шестьдесят две ступеньки, он когда-то считал. Наверху, у выхода, женщина в оренбургском платке продавала мандарины из коробки, двести рублей килограмм. Никита взял килограмм. Даша любила абхазские. Эти были абхазские, на коробке так и было написано, от руки.

Дома пахло жареным луком. Даша сидела на полу, на подушке, перед ноутбуком. На экране был макет банковского приложения, чужого, она делала его для клиента. Вокруг стояли три неразобранные коробки. На одной маркером было написано «КУХНЯ / ХРУПКОЕ», на другой «НИКИТА / РАЗНОЕ».

— Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Ручку прикрутишь?

— Прикручу. Я мандаринов взял. Абхазских.

Он разулся, снял куртку, поставил мандарины на подоконник и положил телефон на стол экраном вверх.

— Ну как она?

— Нормально.

Даша подняла голову. Телефон на столе загорелся: пришло сообщение в рабочий чат. Под ним на заблокированном экране висело непрочитанное уведомление от банка, ещё из метро: «Пополнение счёта „Мама“: +1 400 000 ₽». Три секунды, и экран погас.

Даша посмотрела на телефон. Потом на Никиту. Он стоял у двери шкафа, крутил в руках отвалившуюся ручку.

Она ничего не сказала. Встала, налила воду в чайник из фильтра и включила. Достала две кружки. Синюю, с отбитой ручкой, поставила ближе к нему. Эту кружку он привёз с Ленинского. Отец купил её ему в первый класс, в «Детском мире», вместе с ранцем. Ручку Никита отбил в девятом, о раковину. Кружку не выбросил.

— Мне мама звонила, — сказала Даша от плиты. — Мои зовут нас на Новый год в Калугу. С тридцатого по второе. Поедем?

— Поедем.

— Папа тебе хочет показать, как он баню утеплил. Он мне про это уже три раза писал. С фотками.

— Посмотрю.

Чайник шумел две минуты сорок секунд. Никита за это время нашёл в коробке «НИКИТА / РАЗНОЕ» отвёртку и прикрутил ручку. Подёргал. Держалась.

Около восьми телефон снова завибрировал. Мать.

Доехал?

Никита не сразу взял телефон. Даша поставила перед ним кружку.

Он напечатал «да, спасибо» и отправил.

Через минуту пришло сердечко.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 714 203 просмотра.

Валентина Ткач: Я с ней работала, в Липецке, восемь лет назад. Нас тогда тоже сокращали. Она одна на совещании добилась, чтобы людям дали три оклада, а не два, как хотели москвичи. Я не защищаю. Просто было и такое.

Вовка_ЗМЗ: а дети у неё есть? я бы на месте её детей фамилию сменил

Natasha_perm: @Вовка_ЗМЗ а дети при чём? Дети за родителей не отвечают. Их, может, и не спрашивал никто.

Глава 5

Резюме

Резюме я не писала двадцать два года. Последнее было для внутреннего конкурса, когда я из экономистов просилась в кадры: полторы страницы, с фотографией три на четыре и графой «Владение ПК: уверенный пользователь». С тех пор резюме мне только присылали. Прочитала я их, по самой скромной оценке, тысяч сорок. Я знала, как выглядит хорошее, и по первому абзацу могла сказать, сколько человек просидел без работы и сколько раз переписывал раздел «О себе».

Свой раздел «О себе» я переписала одиннадцать раз.

Села я за него в понедельник, восьмого декабря, в десять утра, как на работу. Сварила кофе, поставила ноутбук на кухонный стол у окна, рядом с фикусом на подоконнике. Открыла пустой документ. Шапку написала за минуту: «Твердохлебова Ирина Сергеевна. Директор по персоналу. Опыт в управлении персоналом: 22 года». Дату рождения ставить не стала. Я сама двадцать лет советовала кандидатам старше сорока пяти её не ставить и сама же первым делом высчитывала возраст по году окончания института. Год окончания института я тоже убрала.

Дальше шёл опыт работы. Он был простой: одна компания, двадцать шесть лет, четыре строчки. Экономист, менеджер по персоналу, директор по персоналу, член правления. Лояльна до потери рыночной стоимости. Хедхантеры любят людей, которые меняли работу раз в три-четыре года: значит, их хотели. Меня, получалось, хотели только один раз.

Потом я дошла до «Достижений».

В хорошем резюме достижения пишутся в цифрах. «Занималась подбором» вычёркиваем, пишем «закрыла сто двадцать вакансий за год со средним сроком двадцать один день». Цифры у меня были. Я выписала их столбиком, как всегда выписывала показатели для правления.

«Выстроила систему оценки персонала для 31 000 сотрудников в 14 регионах».

«Сократила текучесть линейного персонала на 18%».

«Внедрила корпоративный университет».

«Оптимизировала численность персонала на 4 100 человек».

На четвёртой строчке я остановилась. На правлении за эту строчку мне аплодировали. В буквальном смысле: Ковальчук сказал «коллеги, давайте поблагодарим Ирину Сергеевну», и коллеги похлопали, коротко, как в самолёте после посадки. Четыре тысячи сто человек. Две тысячи триста сорок из них были в Заречинске, остальные в Липецке, в Череповце и по мелочи.

Я стёрла строчку. Резюме сразу стало выглядеть как резюме человека, который двадцать два года проводил тренинги. Я вернула строчку обратно. Резюме стало выглядеть как приговор, подписанный в трёх экземплярах. Я заменила «оптимизировала» на «провела реструктуризацию», затем на «реализовала программу повышения эффективности», а затем на «обеспечила социально ответственное высвобождение персонала» и посмеялась вслух, одна, на кухне, потому что эту формулировку придумала тоже я, для годового отчёта, и её потом три года цитировали на отраслевых конференциях.

К вечеру строчка звучала так: «Руководила проектами реструктуризации производственных активов (более 4 000 сотрудников), включая разработку программ социальной поддержки». Это была правда. Программы были. Одна из них называлась «Новый старт» и включала в себя курсы бухгалтерского учёта для фрезеровщиков.

Раздел «О себе» в итоговой редакции состоял из одной фразы: «Ориентирована на результат». Остальные десять вариантов я сохранила в отдельную папку. Назвала её «Черновики». Подумала и переименовала в «Архив».

Отправила я резюме в четверг трём хедхантерам. Всех троих я знала лично: платила им по три оклада за позицию и пила с ними кофе на отраслевых форумах. Карина из агентства на Пресне ответила через сорок минут: «Ирина Сергеевна, рада слышать! Посмотрю, что есть, и вернусь». Евгений Борисович, который подбирал топов для всей металлургии, ответил на следующий день, длинно и тепло, с вопросом про мои зарплатные ожидания. Яна Дейнеко ответила одним словом: «Получила».

В тот же четверг я написала Вадиму Рябову.

Писать ему было неприятно, как неприятно звонить в банк, где тебе однажды отказали в кредите. Но Рябов был финансовым директором СПХ, Рябов знал всех, и Рябов, в конце концов, был мне должен. Решение по Заречинску было его. Голос на записи был мой. Мы оба это знали. На совете директоров, когда разбирали «медийную ситуацию», он сидел через два кресла от меня и смотрел в планшет.

Он ответил через час: «Ира, рад! Давай пообедаем во вторник, в „Сыроварне“, в Сити. 13:30 ок?»

Во вторник, шестнадцатого, я приехала на пять минут раньше. Рябов опоздал на десять, извинился («совет, сама знаешь») и обнял меня одной рукой, второй убирая в карман телефон. Он немного поседел и стал ещё лучше одеваться. Так бывает с финансовыми директорами: каждый удачный квартал оседает на них в виде кашемира.

Он заказал буррату и пасту с белыми грибами. Я заказала салат. Поговорили про погоду, про пробки на Кутузовском, про его дочь, которая поступала в Лондон и не поступила, и теперь он не знал, радоваться или нет. Я рассказала про Лиссабон, очень коротко, как рассказывают про командировку. Он сказал: «Молодец, правильно, отдохнуть надо было».

Тогда я и сказала, что ищу работу.

Рябов отложил вилку. Буррата у него была съедена наполовину, ровно, по диаметру.

— Ира, — сказал он. — Я тебе скажу как есть. Ты же меня знаешь.

Я его знала.

— Слушай, сейчас не время. Честно. Рынок осторожный. Все сидят, никто никого не берёт на такие позиции, бюджеты режут. А твоё имя… — Он покрутил в пальцах салфетку. — Ну, ты понимаешь.

Я понимала. За полтора года мне второй раз говорили «ты понимаешь» вместо всего остального. Первым был Ковальчук, на пятой минуте видеосвязи.

— Понимаю, — сказала я.

— Но я поспрашиваю, конечно. Ты не думай. Если что-то будет, сразу тебе. Сразу.

Телефон у него завибрировал. Он глянул на экран и сделал лицо, которое я сто раз видела на правлении: лицо человека, которого срочно вызывают туда, где без него рухнет квартальная отчётность.

— Ир, прости, ради бога. Надо бежать. Вот это вот всё, сама знаешь.

Он поднял руку, и официант принёс терминал раньше, чем счёт. Рябов приложил карту, не глядя на сумму. Поцеловал меня в щёку, сказал «держись» и ушёл. Пальто он надевал уже на ходу, у гардероба.

Паста с белыми грибами стояла нетронутая. Буррата наполовину. Я сидела перед ними ещё минут пятнадцать. Официант спросил, упаковать ли с собой. Я сказала, что нет.

Токсичным кандидатом у нас называли человека, после найма которого пресс-служба просит отпуск за свой счёт. Им может быть кто угодно: бывший топ, который судился с прошлым работодателем; финансист, чьё имя мелькало в деле о банкротстве; пиарщик, неудачно пошутивший в соцсетях; директор по персоналу, чей голос набрал миллион семьсот тысяч просмотров. Профессионально он может быть безупречен. Это не имеет значения. Таких кандидатов мы даже до финала не допускали. Я сама писала служебную записку о том, как выявлять их на раннем этапе. Пункт третий: проверка по открытым источникам.

Карина не вернулась. Ни через неделю, ни через две. Я написала ей вежливое напоминание, она его прочитала и не ответила. Евгений Борисович ответил на первое письмо, на второе написал «Ирина Сергеевна, держу в фокусе», на третье не ответил совсем. «Держу в фокусе» я знала. Так говорят, когда фокус давно сместился.

Яна Дейнеко позвонила сама, двадцать третьего, в половине девятого вечера. Ей было лет тридцать пять, она занималась подбором в промышленности и всегда говорила то, что думала, за что её и ценили, и не любили.

— Ирина Сергеевна, добрый вечер. Извините, что поздно. Можно честно?

— Нужно, Яна.

— Я ваше резюме двум клиентам показала. Неофициально, без фамилии. Оба сказали: «Класс, давай». Потом я назвала фамилию. — Она помолчала. — Ирина Сергеевна, гуглитесь вы плохо.

Я засмеялась. Яна, кажется, обиделась.

— Я вообще-то серьёзно.

— Я знаю, — сказала я. — Спасибо, Яна. Это лучшая обратная связь, которую я получала за последние двадцать лет.

Это тоже была правда.

Новый год я встречала одна. Так сложилось по графику. Никита с Дашей с тридцатого уехали в Калугу, к её родителям. Дима с Олей встречали дома. Меня никто не звал, и правильно: я бы не пошла.

Вечером Дима прислал фотографию. Их ёлка стояла в гостиной, у пианино, живая, до потолка. Под фотографией текст: «Ира, с наступающим! Здоровья, всего самого доброго в новом году. Дима и Оля». Я увеличила снимок. На третьей ветке снизу висел стеклянный космонавт в красном скафандре. Космонавта я купила в ГУМе, когда Никите было пять, потому что он просил ракету, а ракет не было. Космонавт висел на своём месте.

Я ответила: «Спасибо. И вам».

В 23:52 написал Никита: «С НГ, мам!» И сердечко.

Я набрала: «С Новым годом, зайчик. Целую. Привет Даше и её родителям». Стёрла «зайчик», он этого не любил. Потом вернула.

Без двух минут двенадцать я открыла в телефоне заметку «Фикус Б. Регламент». Пункт первый: полив раз в семь дней, суббота. Была среда, через две минуты четверг. Пункт второй: контроль, земля сухая на две фаланги, иначе не поливать, без исключений. Я сунула в горшок палец. Земля была сухая ровно на две фаланги. Батарея под подоконником работала на совесть. Пункт третий, «не ближе 1 м», я нарушала с первого дня: другого окна на реку на кухне не было.

Под бой курантов из соседской квартиры я налила в кружку «За верность делу» отстоянной воды и полила фикус. Медленно, по кругу, как велела продавщица. Вода ушла в землю за двенадцать ударов.

Я открыла шампанское, купленное днём в «Азбуке», и пошла искать бокал. Бокалов по-прежнему не было. В ящике кухонного стола, под пачкой бумажных салфеток, лежала моя ручка. Parker, чёрная, с золотым пером, в футляре. Мне её подарили, когда я стала директором. Ею я подписывала приказы. Все, за девять лет. Заречинский тоже.

Я подержала футляр и закрыла ящик.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 715 087 просмотров.

Сергей Ватутин: Всех с наступающим. Третий Новый год встречаю на Ямале. Жена пишет, что дома минус тридцать два и трубы держат. Хоть что-то держит.

Marina_Zar: С Новым годом, заречинские. Где бы вы ни были. Папа просил передать, что ёлку поставили, как раньше, на площади у проходной. Только проходной уже нет.

Глава 6

Совещание в Заречинске

Это было в ноябре, за три года до моего возвращения. Мне был пятьдесят один год, я восьмой год сидела в кресле директора по персоналу и летала в командировки так часто, что в Шереметьеве меня узнавала девушка на досмотре.

Рейс на Пермь был в шесть сорок. Я спала в самолёте час, остальное время читала справку по заводу. Справку готовил мой отдел, тридцать две страницы, с графиками. Заречинский механический завод, основан в 1956 году. Численность 2 340 человек. Средний возраст работника сорок семь лет. Убыток за три последних года такой, что финансовая служба выделяла его в отчётах красным, как опечатку. Город Заречинск, тридцать одна тысяча жителей. Градообразующее предприятие: если закрыть завод, город останется, но перестанет понимать, зачем.

В Перми меня встретил заводской водитель на сером «Патриоте». Он взял мой чемодан, открыл мне заднюю дверь и до самого Заречинска не сказал ни слова. Ехали три часа с небольшим. Сначала по трассе, потом по двухполоске через поля. Снег уже лёг, но неплотно, и из-под него торчала жёлтая сухая трава. Берёзы, ели, автобусная остановка с выбитым стеклом, снова берёзы. На второй час водитель включил радио, послушал прогноз погоды и выключил.

— У меня жена в литейке, — сказал он, когда мы въехали в город.

Больше ничего. Я сказала «понятно» и сделала пометку в блокноте. Пометку я сделала по привычке: литейный цех, жена водителя. Зачем, не знаю.

Заводоуправление стояло напротив проходной. Четыре этажа, колонны, над входом барельеф: рабочий с молотом и девушка со снопом. Девушку со снопом недавно покрасили, рабочего так и оставили. Внутри пахло мастикой и столовой. На стене висела Доска почёта, фотографии выгорели до одинакового цвета, и лица на них были похожи друг на друга, как бывают похожи родственники.