Подпись карандашом

Ада Норд

Подпись карандашом

Все персонажи, компании и события романа вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

© Ада Норд, 2026

Часть первая

Обходной лист

Глава 1

Обходной лист

В Шереметьеве шёл мокрый снег, ноябрьский, из тех, что падают сразу в лужу и считают работу выполненной. Я стояла у выхода из терминала с чемоданом, у которого после Лиссабона был отбит угол, и думала, что за двадцать два года в HR так и не научилась главному: красиво уходить самой.

Других я провожала безупречно. У меня был регламент: обходной лист с подписями бухгалтерии, службы безопасности и склада, ключи, пропуск, ноутбук. Человек обходил все кабинеты, и к вечеру его в компании больше не существовало. Я этим гордилась. Быстро и без истерик.

Себя я так и не оформила. Ушла из одной жизни, не сдав ни одного ключа, и теперь стояла с ними у выхода номер восемь, не понимая, какие двери они ещё открывают.

Таксист оказался разговорчивым и спросил, не из отпуска ли я.

— Из командировки, — сказала я по привычке.

— А, работа. И долгая командировка-то?

— Тринадцать месяцев.

Он присвистнул и больше ничего не спрашивал. Тринадцать месяцев звучит как срок.

Квартира на Фрунзенской набережной встретила меня запахом пыли и чистящего средства. Зоя Михайловна, которая двенадцать лет убиралась у меня раз в месяц, честно отрабатывала деньги: полы блестели, зеркала тоже. Фикус на подоконнике засох. Единственный сотрудник, не переживший моего отсутствия. Полива в договоре с Зоей Михайловной не было, а договор я составляла сама. Мой косяк.

В холодильнике были горчица, оливки и бутылка шампанского, которую я когда-то убрала «на повод». За два года повода так и не нашлось.

В шкафу висели костюмы в чехлах из химчистки, девять штук, от чёрного к светло-серому. Над ними стояли коробки с туфлями на каблуке, в которых я ходила от машины до лифта: улицу я в основном видела через тонированное стекло.

Я сняла пальто, села на диван, не разбирая чемодан, и сделала то, что всегда делала в первый день на новом месте. Провела аудит.

Активы. Три квартиры в Москве: эта, с окнами на реку и Нескучный сад; вторая на Соколе, сдаётся; третья в Раменках, купленная «на будущее Никите» и до сих пор без ремонта. Дом в Испании, где Люк очень убедительно собирался со мной стареть, я так и не купила. Денег на счетах хватит, если не сходить с ума, лет на пять. Может, на семь. Деньги я всегда умела считать лучше, чем людей.

Персонал. Здесь аудит застопорился.

Муж. Бывший. Дмитрий, двадцать три года брака. Развод мы подписали в электронном виде, пока я сидела в кафе в Порту и ела паштейш, потому что Люк сказал, что без паштейш Португалия не считается. В июне Дима женился снова. Я узнала об этом из фотографии, которую выложила его двоюродная сестра: он улыбался так, как улыбался, кажется, в первый год нашего брака. Я закрыла приложение и заказала ещё вина. Это и была моя антикризисная программа на весь тот год.

Сын. Никита, двадцать два года. Последний раз мы виделись в марте, когда я прилетала на три дня оформить документы.

Француз. Тоже бывший, хотя к Люку это слово подходит плохо. Он был не мужем, не женихом и даже не планом. Скорее погодой. Хорошей, пока не испортилась.

Друзья. Я открыла телефон и пролистала контакты. «Кузнецов, Липецк, директор». «Татьяна HR Сибирь». «Маслов юрист (НЕ БРАТЬ ТРУБКУ)». Половина этих людей когда-то сидела у меня в кабинете и слушала, как я спокойно объясняю, почему их должность сокращается. Другая половина сидела рядом со мной и кивала. Ни тем, ни другим нельзя было позвонить в девять вечера и сказать: «Я вернулась, мне страшно».

Никита был записан «Никита сын», как будто без уточнения я могла его с кем-то перепутать. Между «Максимов, Череповец» и «Маслов» стояла «Мама». Мамы не было пять лет, а номер я так и не удалила: телефон переспрашивает, точно ли, и на этом вопросе я каждый раз нажимаю «Отмена».

Итого персонал: ноль. Вакансии: все.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Зоя Михайловна натёрла его до блеска, спрятаться было некуда. Пятьдесят четыре года. Хорошая стрижка, сделанная в Париже две недели назад, когда я ещё думала, что всё будет иначе, и морщины у глаз, которые Люк называл «смешливыми», хотя в последние месяцы я смеялась мало.

Приди такая женщина ко мне на собеседование, я бы написала в заключении: «Опыт большой. Пробел в резюме восемнадцать месяцев, причины не раскрывает. Мотивация неясна. Рекомендую рассмотреть других кандидатов». Я всегда писала коротко. Все хвалили.

Я набрала Никиту. Гудок. Ещё один. На пятом я уже собиралась сбросить, но он ответил.

— Мам, привет.

На фоне играла музыка, кто-то смеялся.

— Привет. Я в Москве. Вот, прилетела сегодня.

— А. Круто. Насовсем или как?

Ответа я не знала, поэтому сказала:

— Да.

— Понятно. Слушай, мам, я сейчас занят, давай потом созвонимся? Скинь на карту, если что, у меня тут…

Дальше было что-то про залог за новую квартиру, но музыка стала громче.

— Хорошо, — сказала я. — Сколько?

— Ну… сорок пять.

Я перевела девяносто. Сама не знаю зачем. Хотя нет, знаю.

— Ого. Мам, я же сорок пять просил. Спасибо. Целую.

— Никит…

Но он уже отключился.

Банк прислал уведомление о переводе, Никита прислал смайлик с сердечком. Весь разговор: одна транзакция и одно сердечко. Такой порядок завёлся у нас лет пятнадцать назад, когда я решила, что деньги объясняют быстрее слов, и долгое время он работал без сбоев.

Через полчаса телефон снова завибрировал. Дима.

Никита сказал, что ты прилетела. С возвращением. Приходи к нам на ужин в субботу, 22-го. Оля будет рада.

Я перечитала сообщение раз пять. «К нам». Так говорят о компании, куда тебя не взяли: мы были рады знакомству, но выбрали другого кандидата. «Оля будет рада». Олю я видела один раз, на той самой июньской фотографии: светлые волосы, платье в мелкий цветочек, рука на плече моего бывшего мужа. Обычная женщина, даже немного скучная. Легче мне от этого не становилось.

Я написала «Спасибо, приду» и стёрла. Написала «Посмотрю по графику» и тоже стёрла. Какой у меня теперь график? Снова набрала «Спасибо, приду» и отправила.

Повод для шампанского наконец нашёлся, хотя и не тот, на который я рассчитывала. Бокалов в шкафу не оказалось: перед отъездом я отдала Зое Михайловне половину посуды, потому что решила, что больше сюда не вернусь. Пришлось пить из кружки с логотипом холдинга. Её мне подарили на двадцатилетии компании вместе с грамотой «За верность делу». Делу я действительно была верна. Оно мне взаимностью не ответило.

В сумке нашлись ручка и салфетка из самолёта. По старой привычке я расчертила её на две графы: слева «что сдать», справа «подпись ответственного».

Работа.Сын.Дима (сдан).Люк (сдан).Фикус (списан).Я.

На последней строчке я задержалась надолго. В правой графе, где должны были стоять подписи, было пусто.

За двадцать два года я подписала несколько тысяч обходных листов и всегда знала, кого поторопить. Здесь торопить было некого. Ответственным лицом по всем пунктам, как ни крути, была я.

Я допила шампанское и уснула прямо на диване, в одежде, рядом с неразобранным чемоданом. Последняя мысль перед сном была о том, что завтра надо купить новый фикус. С чего-то же надо начинать.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 712 406 просмотров.

Сергей Ватутин: Я на ЗМЗ двадцать шесть лет отработал, в инструментальном. Слушаю этот голос и не понимаю, как так можно. Слёзы у неё в смету не закладываются. А у меня ипотека в смету закладывалась.

Marina_Zar: Папа после закрытия полгода не выходил из дома. Говорил, что стыдно в магазин идти, все знают, что он теперь никто.

optimum_hr: Как специалист скажу: формулировка жёсткая, но по сути верная. Завод был убыточный.

Сергей Ватутин: @optimum_hr ну приезжай к нам, расскажи про суть.

Natasha_perm: Интересно, где она сейчас. Небось на Мальдивах.

Глава 2

Личное дело

Проснулась я в шесть сорок, на диване, в пальто, которое, видимо, надела ночью, когда замёрзла: квартира за тринадцать месяцев отвыкла от людей и грелась неохотно. Чемодан отбитым углом смотрел в сторону двери, как сотрудник, который давно написал заявление и ждёт только подписи.

Первым пунктом на субботу шёл фикус. У метро «Фрунзенская», у выхода на Комсомольский, сколько я живу на этой набережной, стоит цветочный ларёк. Ларёк стоял. Это была первая хорошая новость за сутки.

Продавщица, молодая, в пуховике и митенках, мне обрадовалась. По её словам, в девять утра в субботу к ней ходят только мужья, которые накануне что-то натворили.

Фикусов было три. Самый маленький, сантиметров тридцать, стоял в пластиковом стаканчике. Я пересчитала листья, их было девять. Восемьсот девяносто рублей.

— Вот этот, пожалуйста, — сказала я.

— Бенджамина, — одобрила продавщица. — Хороший. Он капризный, но если понять, как с ним, то нормальный. Вы раньше держали?

— Держала. Засох.

— Ой. А поливали как?

Я подумала, как ответить честно, и ответила:

— Никак. Меня не было тринадцать месяцев.

Она кивнула, как кивает врач, которому пациент наконец сказал, сколько он на самом деле пьёт, и подняла палец в митенке.

— Значит, так. Поливать раз в неделю, водой отстоянной. Перед поливом пальцем проверяете: если земля сухая на две фаланги, можно. Если нет, то нет, и не уговаривайте. От батареи подальше. И не переставляйте его, он переезды не любит, сразу листья скидывает.

Я открыла в телефоне заметки и записала. Получилось так:

Фикус Б. Регламент.1. Полив: 1 р. в 7 дн., суббота. Вода отстоянная.2. Контроль: земля сухая на 2 фаланги. Иначе не поливать (без исключений).3. Батарея: не ближе 1 м.4. Перемещения запрещены.

Продавщица заглянула мне через плечо.

— Вы бухгалтер, что ли? У меня сестра бухгалтер, она тоже всё по пунктам.

— Хуже, — сказала я. — Кадровик.

Почему хуже, она не поняла, но фикус завернула в два слоя крафтовой бумаги, чтобы не застудить. Я несла его перед собой двумя руками, как торт на юбилей отдела.

Старый фикус я вынесла на балкон. Выбросить сразу не смогла: девять лет стажа. Пусть числится в резерве. Новый встал на его место, на подоконник у окна на реку, и на фоне Нескучного сада выглядел как стажёр, которого посадили в кабинет генерального.

В воскресенье я перемыла все кружки, разобрала почту и сходила в магазин за кефиром, которого не хотела. Среди счетов за капремонт нашлось прошлогоднее приглашение на корпоративный Новый год СПХ, на моё имя, с золотым тиснением. Ноутбук лежал на кухонном столе с вечера пятницы. Я его обходила. Так обходят коллегу, которому должны деньги.

В девять вечера я его открыла.

Перед финальным интервью мы всегда проверяли кандидата по открытым источникам. В регламенте это называлось «анализ цифрового следа», в отделе говорили проще: погуглить. Правило появилось лет двенадцать назад, после того как мы чуть не взяли финансового директора, которого в Воронеже искали приставы. Себя я не гуглила ни разу. Меня ведь не нанимали.

Я набрала: «Твердохлебова Ирина Сергеевна». Поисковик подсказал, чем можно продолжить: «Твердохлебова слёзы в смету», «#слёзывсметунезакладываем», «Твердохлебова муж», «Твердохлебова возраст». На последнем я задержалась. Кому-то это было важно.

Первой строкой стояло видео. «Заречинск. Как нас закрывали». 1,7 млн просмотров. Ниже новость делового издания: «HR-директор СПХ покинула компанию по собственному желанию». Ещё ниже моя фотография с форума в Сочи, с той улыбкой, с какой на форумах держат микрофон.

В отделе кадров на каждого заводят личное дело: папку, где лежит всё, что компания о тебе знает. Хранится пятьдесят лет. Моё личное дело теперь вела поисковая система, и вела аккуратнее, чем мы.

Видео я смотрела один раз. В конце апреля, полтора года назад, на заднем сиденье служебной машины. Пресс-служба прислала ссылку с пометкой «Срочно. Для информации». Водитель Костя убавил радио. Я досмотрела до конца и сказала Косте, что радио можно вернуть. Он вернул. Пели что-то про любовь.

Теперь я смотрела второй раз, на кухне, с чашкой чая, как смотрят кино.

Одиннадцать минут сорок секунд. Сомов сидел за кухонным столом, в пиджаке, на лацкане заводской значок. Клеёнка в клетку, сахарница, рядом мобильный телефон. За спиной висел настенный календарь с фотографией цеха и тремя буквами «ЗМЗ», открытый на ноябре. Видео вышло в апреле. Я это отметила машинально, как отмечала в анкетах кандидатов несовпадение дат.

— Меня зовут Геннадий Иванович Сомов, — сказал он. — Тридцать один год я работал на Заречинском механическом заводе. Начинал мастером.

Говорил он медленно, с паузами, в которых я в Заречинске успевала посмотреть на часы. Рассказал, что город стоит вокруг завода, как дом вокруг печки. Сказал, что долго думал, выкладывать это или нет.

— Я слово «оптимизация» не люблю, — сказал он. — И объяснять ничего не буду. Я вам лучше дам послушать.

Он подвинул телефон ближе к камере и нажал на экран.

Сначала был шум. Скрипнул стул, зашуршала бумага, звякнула ложечка о стакан. Потом голос Сомова, тоже из телефона, тише и выше: «…он вот сидит, а она плакала. И я не знал, что ей сказать…» Пауза. Кто-то кашлянул. И мой голос.

— Геннадий Иванович, слёзы в смету не закладываем.

На записи голос у меня был ниже, чем я привыкла слышать его изнутри. Ровный голос, хороший для совещаний. Перед словом «смету» я держала паузу, короткую. Эту паузу я годами ставила стажёрам: пауза перед ключевым словом делает его окончательным. Пауза получилась отличная.

Секунды четыре на записи было тихо. Сомов остановил её, поднял глаза на камеру и сказал:

— Вот так. Две тысячи триста сорок человек.

Больше он ничего не сказал. Через двадцать секунд видео кончилось, и мне предложили посмотреть следующее, про ремонт ванной своими руками.

Я отмотала на полминуты назад и прослушала свою фразу ещё раз, и ещё. На третий раз я слушала уже только кашель перед ней и пыталась вспомнить, кто в зале кашлял. Не вспомнила. Чай остыл.

Через три недели после этого видео меня уволили.

Встреча была назначена на одиннадцать, по видеосвязи, хотя мой кабинет был этажом ниже кабинета Ковальчука. В приглашении стояло «Обсуждение текущих вопросов», без повестки. Повестку я знала. Документ у нас назывался «Регламент проведения встречи о прекращении трудовых отношений с руководителем уровня N-1», и сочинила его я, когда пришла в директора. Пункт второй: сообщить решение, не обосновывая его. Пункт седьмой: юрист присутствует, но не вмешивается.

Ковальчук шёл по пунктам, и глаза у него уходили влево, на второй монитор. За спиной у него висела карта присутствия холдинга, с красными флажками на заводах. Флажок Заречинска сняли давно, а дырочка от булавки осталась. Её было видно даже через камеру, если знать, куда смотреть. Юрист присутствовал в виде чёрного квадрата с подписью «Юридический департамент». Включать камеру регламент не требовал. Об этом я, когда писала, не подумала.

— Ира, ты же понимаешь, — сказал Ковальчук на пятой минуте.

Я понимала. Лучше меня в компании этого не понимал никто.

Мне предложили соглашение сторон (это когда обе стороны согласны, просто одна узнаёт об этом последней) и шесть окладов. Для прессы готовили формулировку «по собственному желанию». Встреча шла сорок минут, я говорила минуты четыре, если сложить. По регламенту сотруднику полагалось не больше трети времени, так что Ковальчук справился даже лучше нормы.

На следующий день приехал курьер, молодой, в бахилах поверх кроссовок, забрал ноутбук, служебный телефон и сим-карту и расписался в описи. Про пропуск он не спросил. Я не напомнила.

Пропуск лежал у меня в кошельке, за картой «Азбуки вкуса». Белый пластик, синяя полоса, логотип СПХ. Фотография десятилетней давности: я только стала директором, и на лице у меня было написано, что я знаю, как всё устроено. Деактивировали его в день увольнения, в шесть вечера, по моему же правилу. На сорок второй этаж он бы меня уже не пустил. Даже в лифт.

Я подержала пропуск и положила обратно.

Комментарии под видео я тогда, в апреле, не открывала. Пресс-служба прислала мне выжимку на четыре страницы, «Основные нарративы аудитории». Я прочитала заголовки и закрыла файл.

Сейчас под видео стояло двадцать три тысячи восемьсот шестнадцать комментариев. Я поставила сортировку «Сначала новые». Самый свежий появился девять минут назад. Кто-то сидел сейчас, в воскресенье вечером, может быть, тоже на кухне, и писал про меня. За окном по набережной проехал пустой автобус, освещённый изнутри, как аквариум.

Я придвинула ноутбук ближе и начала читать.

Комментарии

Под видео «Заречинск. Как нас закрывали». 1 712 958 просмотров.

Lena_Kungur: Пересматриваю, когда начальница доводит. Помогает. Понимаешь, что бывает хуже. #слёзывсметунезакладываем

Вовка_ЗМЗ: мне было двенадцать когда закрыли. помню только что батя продал гараж и мы больше никуда не ездили. ну и ГОЛОС этот теперь помню

Marina_Zar: Папа до сих пор, когда по телевизору говорят «смета», переключает канал. Даже если там про ремонт дороги.

optimum_hr: Разбирали эту запись у нас на тренинге по деловым переговорам. Тема была «Как не надо». Хотя пауза перед «сметой», честно, поставлена хорошо.

Глава 3

Знакомство с коллективом

В плане адаптации нового сотрудника первый день расписан по часам. В десять знакомство с коллективом: руководитель обходит с новичком кабинеты, и новичок кивает, ничего не запоминая. Я утверждала этот план раз двадцать, и ни в одной редакции не было пункта на случай, если новичка ведут знакомиться в квартиру, где он прожил двадцать лет.

В субботу, двадцать второго, я переодевалась три раза. Первое платье было для совета директоров. Второе для похорон. В третьем, сером, с длинным рукавом, я выглядела как женщина, которая заехала на минутку и скоро уйдёт. Его я и оставила.

Вино я купила с утра, на Остоженке: шабли премьер крю, четырнадцать тысяч бутылка. Продавец сказал, что к рыбе и к разговору. Рыбы, скорее всего, не будет, разговор будет точно. В «Пушкине» на Тверском взяла медовик, большой, в коробке с вензелями.

Такси довезло меня до Ленинского в шесть пятьдесят восемь. На связке в сумке до сих пор висел ключ от этой двери, длинный, с бородкой. Я нащупала его через подкладку и позвонила в домофон.

— Ира, здравствуйте! Заходите, пятый этаж! — сказал домофон женским голосом.

Этаж я помнила.

На четвёртом этаже в кабину лифта потянуло запахом. Тёплым, тяжёлым, с капустой и сливочным маслом. На пятом им пахло уже так, что не оставалось сомнений, откуда он. Из зеркала на меня смотрела я сама: серое платье, в одной руке коробка с медовиком из «Пушкина», в другой пакет с вином.

Пироги здесь пекли. Мне это могли бы сообщить заранее, но, если честно, никто не обязан был.

Оля открыла дверь в фартуке в мелкий горошек, с мукой на кармане, щёки красные от духовки. Она шагнула ко мне через порог и обняла, прямо с коробкой и пакетом. Обняла по-настоящему, двумя руками, и прижалась щекой. Я застыла с занятыми руками. Так стоят на тимбилдинге, когда ведущий велит обнять соседа справа, а сосед справа из службы безопасности.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала Оля. — Дима, Ира пришла!

Дима вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Свитер, который я не знала. Очки, которые я знала.

— Привет, Ир, — сказал он. — Проходи, раздевайся.

Я отдала ему вино. Оля взяла торт и прочитала надпись на коробке.

— Ой, «Пушкин»! — сказала она. — А я пирог сделала, с капустой. Ну ничего, будет два. К чаю.

Она понесла коробку на кухню так бережно, будто я принесла что-то хрупкое и ценное. Это было хуже, чем если бы она поморщилась. Тапочки мне дали гостевые, новые, и Оля сама сорвала с них целлофан.

Квартира была другая. Шторы в гостиной висели льняные, светло-зелёные, а наши были бежевые. Там, где стоял мой письменный стол, за которым я по воскресеньям проверяла бюджеты, теперь стояло пианино, электронная «Ямаха». Мои деловые книги в глянцевых обложках перекочевали на верхнюю полку, к потолку, а на уровень глаз встали сборники сольфеджио.

Дверь на балкон была закрыта, но через стекло я видела велосипед. Синий «Стелс» висел на крюке под потолком, как висел все эти годы, колёсами к окну. Шины спущены. Дима учил на нём Никиту кататься, во дворе, за гаражами, целое лето. Я в то лето была на запуске нового производства в Липецке и видела процесс на фотографиях: Никита в шлеме, Дима бежит рядом, держа за седло. Фотографии были хорошие.

— Садитесь, Ира, садитесь, Никита скоро будет, — сказала Оля. — Он написал, что задерживается.

Мне Никита ничего не писал.

Ужинали мы на кухне, как раньше, за нашим раздвижным столом, только под льняной скатертью в цвет штор. Оля поставила утку с яблоками и картошку. Пирог стоял посередине, под полотенцем, и пах на всю квартиру. Дима открыл шабли.

— Ира всегда хорошее вино выбирает, — сказал Дима Оле. — Попробуй.

Это была его первая за вечер фраза длиннее трёх слов. Он снял очки и протёр их краем свитера, хотя они были чистые. Я этот жест знала двадцать три года. Он значил, что Диме неловко и что дальше он будет молчать.

Он молчал.

Говорила Оля. Про музыкальную школу на Юго-Западной, где один мальчик третий год играет «Старинную французскую песенку» так, будто песенка ему лично должна денег. Про то, что они с Димой летом были в Твери у её мамы и Дима перекрыл маме крышу на сарае. Я кивала. Кивать я умею так, что человек чувствует себя услышанным: два дня тренинга по активному слушанию в Завидове, с кофе-брейками.

Никита пришёл в семь сорок. В прихожей он долго разувался, и я слышала, как Оля говорит ему что-то тихое, а он отвечает «угу».

— А Даша? — спросила Оля, когда они вошли на кухню.

— Заболела.

— Ой. Температура? Может, я ей бульона…

— Не надо. Нормально всё.

Он поцеловал меня в щёку, быстро, куда-то возле уха. Пах морозом и метро.

— Привет, мам.

— Привет. Ну как переезд? Устроились?

— Нормально. Переехали. Коробки ещё стоят.

— Может, нужно что-нибудь? Мебель, техника?

— Не, мам, нормально.

Оля положила ему утку и отдельно, на маленькую тарелку, большой кусок пирога. Никита глянул на пирог, потом на неё.

— Спасибо, — сказал он сквозь зубы и отодвинул тарелку с пирогом к хлебнице.

Утку он съел. Пирог так и стоял у хлебницы, и Оля на него больше не смотрела, но я видела, как она поправила край скатерти, хотя он и так лежал ровно.

Со мной он тоже говорил коротко. Работа нормально. Релиз скоро. Но мне он говорил «мам», а Оле не говорил ничего, даже имени, только «спасибо» и «не надо». Я это заметила, и мне стало приятно. Стыдно мне стало потом, в такси. За столом было просто приятно.

— Ира, а вы сейчас чем занимаетесь? — спросила Оля.

Спросила она по-настоящему: положила вилку, подперла щёку рукой и ждала.

— Отдыхаю пока, — сказала я.

— И правильно, — сказала Оля. — Столько лет без отпуска, кто хочешь устанет. А потом что думаете делать?

— Сейчас у меня период переоценки карьерной траектории, — сказала я. — Рассматриваю несколько направлений. Изучаю рынок.

Это я говорила кандидатам, которые приходили на собеседование после года без работы. Точнее, это они говорили мне, а я записывала в заключении: «Мотивация неясна».

— А вам что нравится? Ну, не по работе, а вообще.

Я открыла рот и обнаружила, что ответа нет. В резюме у меня было бы написано «чтение деловой литературы, теннис». В теннис я последний раз играла семь лет назад, на корпоративном турнире, и проиграла финансовому директору, потому что так было нужно.

— Ира хорошо считает, — сказал Дима.

Он сказал это без иронии, и Оля приняла это без иронии. Никита уткнулся в телефон.

— У Димы на работе сейчас тоже… — начала Оля и взглянула на Диму.

— Нормально на работе, — сказал Дима и встал за чайником.

На работе у него было нормально двадцать лет подряд. Слово «нормально», оказывается, было у них семейное. Раньше я этого не замечала. Раньше я ужинала здесь с пятницы по воскресенье.

Медовик Оля нарезала ровными треугольниками и выложила на блюдо рядом со своим пирогом. Дима съел кусок медовика и кусок пирога, по очереди, чтобы никого не обидеть. Я съела кусок пирога. Тесто тонкое, капусты много, с яйцом и, кажется, с укропом. Я не стала спрашивать.