Без фильтра

Он прочитал подпись. Прочитал комментарии, сколько смог, их было слишком много. Женщины писали Вере так, будто знали её всю жизнь. Один комментарий был совсем короткий: «А муж что?» Под ним стояло четыреста лайков.

Марк закрыл приложение и пошёл доспускать воду.

* * *

В понедельник вечером, после ужина, он сидел перед телевизором. Шёл футбол. Марк его не смотрел. Он смотрел в телефон, где была открыта Верина страница, и каждые несколько минут её обновлял. Под постами появлялись её ответы, короткие, в два-три предложения. Он читал их по одному.

«Татьяна, сидите в её комнате сколько нужно. Я тоже сижу».

Он не знал, что она там сидит. То есть знал, но думал, что убирается.

Ответы он считал, как когда-то считал сваи на объекте: палочками на полях тетради. К одиннадцати вечера палочек стало сто. В половине двенадцатого он заглянул в комнату, увидел её на кровати Макса, с телефоном, с поджатыми ногами, и сказал, что видел. И ушёл, пока она не спросила.

* * *

Во вторник, в двенадцатом часу, он стоял на своей парковке на Московском. Термос был ещё тёплый.

Вчера вечером Вера выложила новый пост: кружку с работы, ту самую, «Лучший копирайтер 2009», и подпись про новую роль в команде. Остальные, наверное, прочитали это как шутку. Марк прочитал как приказ об оптимизации.

Он подумал, что надо спросить её вечером. Подумал, что тогда она спросит в ответ. Подумал, что спросит она правильно, и придётся отвечать.

На часах в машине было 11:40. Он нажал на сердечко под кружкой.

Сердечко стало красным. Марк испугался, как будто нажал пожарную тревогу, и хотел отменить. Потом посмотрел, сколько там было сердечек до него. Шестьдесят одна тысяча. Не заметит. Как можно заметить одно сердечко из шестидесяти тысяч.

Отменять не стал.

В шесть десять он въехал во двор и, как всегда, сел ждать. В окне комнаты Макса горел свет. Вера сидела там, он видел силуэт и голубоватый свет от экрана у её лица. Наверное, отвечала кому-то. Двадцать минут он смотрел на это окно. Потом взял термос и пошёл наверх.

— Как на объекте? — спросила она из комнаты.

— Бетон, — сказал Марк.

Это была правда. На парковке торгового центра действительно был бетон.

Интерлюдия

[Фото: кухонный стол, кастрюля супа и три тарелки. Две пустые, одна полная.]

vera_9liniya

Сварила суп на троих. Нас двое. Столько лет варила на троих, за неделю не разучишься. Третья тарелка пойдёт завтра на обед.

♥ 52 377 · комментариев: 1 846

tatiana.tver а у меня котлет 14 штук нажарено, а нас двое))) кот доволен

nadezhda_ekb я до сих пор покупаю его йогурты. сын уехал 3 года назад. не ест никто

lena.k а муж что? суп ест?

g.semenova Не разучивайтесь. Он приедет, и окажется, что тарелка была нужна.

oksana_nails_vo Вера Николаевна, вы в четверг на маникюр придёте???))) у нас тут уже про вас спрашивают

Нравится: mark.v.1965 и ещё 52 376

Глава 4

Мама, удали

Алиса приехала в среду в одиннадцать утра, без звонка. По средам я теперь не работаю. Ноль пять ставки означает, что в агентство я хожу в понедельник, вторник и пятницу, а в среду и четверг сижу дома «на связи». Связь пока ни разу не понадобилась.

Я услышала, как она открывает своим ключом. Ключ у неё остался с тех пор, как она жила с нами, и она никогда им не пользуется. Звонит в домофон, как гостья. А тут открыла сама. Ключ долго не попадал в замок.

— Мам, ты дома?

— Дома. На кухне.

Она вошла в пальто и не разувшись, что у нас вообще-то не принято. Тридцать два года, красивая, бледная, волосы собраны в узел, как у балерины. Под глазами синева. Я сразу подумала, что она не спит, и тут же подумала, что спрашивать про это нельзя. Иначе мы будем говорить про то, почему она не спит, а она пришла говорить про меня.

— Чай будешь?

— Буду. Нет. Не знаю. — Она села на табуретку, так и не сняв пальто. — Мам, нам надо поговорить про это.

«Это» было в её телефоне. Она положила его на стол экраном вверх. На экране было моё платье.

Я налила ей чай. Она обхватила кружку обеими руками, как в детстве, когда приходила с катка.

— Ты понимаешь, что мне это всё присылают? — сказала она. — Все. Коллеги, клиенты. Вчера звонила Оля из клиники, ну, стоматологии, которую я веду. Говорит: «Алиса, это ваша мама? Слушайте, а она бы не согласилась у нас…» Мам. Я со стыда чуть не умерла.

— Согласилась что?

— Неважно. Это не про это.

Алиса работает в агентстве, которое ведёт соцсети. Не в моём, в другом, поменьше. У неё шесть клиентов: сеть стоматологий, косметический бренд, два ресторана, фитнес-клуб и завод, который делает фанеру и хочет быть «ближе к аудитории». Она раз десять объясняла мне, что такое охваты и вовлечённость. Я каждый раз кивала, потому что у нас в агентстве это тоже объясняют, только другими словами.

— Мам, ты не понимаешь, как работает интернет, — сказала она.

Я подумала, что пишу тексты для интернета с тех пор, как она пошла во второй класс. Но промолчала. Это было бы нечестно, потому что в общем-то она права. Я понимаю, как работает текст.

— Сегодня миллион, а завтра тебя затравят, — говорила Алиса. — Ты видела, что пишут в комментариях? «Бабка, иди огород полоть». Это ещё мягко. Ты выкладываешь нашу квартиру. Окно Макса. По окну можно найти дом, мам. Люди находят по отражению в зрачке, а ты им целое окно.

— Там двор-колодец. Таких дворов в городе десять тысяч.

— Десять тысяч, — повторила она. — Мам, это не шутки.

Она говорила быстро, как говорят на планёрке, и я вдруг поняла, что она приготовила этот разговор. Может быть, ещё в субботу, когда написала «удали это». Может, даже записала себе тезисы. Она с детства записывает тезисы. В седьмом классе, прежде чем попроситься на дачу к подружке с ночёвкой, она принесла мне листок, где было по пунктам: кто там будет, во сколько приедут родители подружки, телефон и пункт пять «я уже взрослая». Я тогда её отпустила. Из-за пункта пять.

— И ещё, — сказала она. — Это наша семья. Ты выкладываешь нас. Папу, Макса, меня.

— Тебя я не выкладывала.

— Ты выкладываешь себя. А ты моя мама. Это то же самое.

Я хотела сказать, что это не то же самое. Но не нашла как. Я с ней почти никогда не спорю, честно говоря. С Максом спорю, с Марком раньше спорила, с Ирой каждый день. А с Алисой нет. Она с детства как будто старше меня в каких-то вещах. Знает, как надо записываться к врачу, как разговаривать с банком, как отвечать на письма. Я так и не научилась, а она умела всегда. Я ей за это благодарна. И, кажется, немножко её боюсь.

— А папа что говорит? — спросила Алиса.

— Папа говорит «угу».

Она засмеялась, коротко, против воли. Потом перестала.

— Мам. Удали, пожалуйста. Просто удали. Через неделю все забудут.

Телефон на столе погас, и я увидела её заставку. Раньше там была фотография: она и Денис в Абхазии, на фоне какой-то пальмы, оба в одинаковых панамах. Теперь там была просто тёмно-синяя заливка. Я хотела спросить. Не спросила.

— Нет, — сказала я.

Получилось тихо. Я сама себя едва услышала. Алиса подняла глаза.

— Что?

— Нет. Я не буду удалять.

Мы обе замолчали. Капал кран. При Максе я его почему-то не слышала.

Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила ей «нет» вот так, без объяснений. Я всегда объясняла. «Нет, потому что поздно». «Нет, потому что дорого». «Нет, потому что папа не разрешит». Всегда было «потому что». А тут его не было. Я сидела и искала, что бы такое к этому «нет» приделать, какое-нибудь «потому что», и не находила. Мне просто не хотелось удалять. Это было моё платье. Моя спина. Мой сын уехал.

— Ты раньше никогда, — сказала Алиса.

— Знаю.

Она смотрела на меня так, как смотрят на знакомую вещь, которая вдруг оказалась не там, где её оставили. Мне стало её жалко. И себя тоже немного.

Кран капнул. Потом ещё раз.

* * *

Пальто она всё-таки сняла. Мы допили чай и поговорили про Макса: как он устроился, что у него на работе, ест ли он что-нибудь, кроме доставки. Алиса сказала, что он ей звонил и что у него «всё норм». У Макса это может значить что угодно, от «получил премию» до «у меня сгорела квартира». Мы посмеялись. Нормально так посидели, как будто ничего не было.

Потом она пошла в туалет и по дороге заглянула в комнату Макса. Я видела, как она остановилась в дверях и смотрит на светлые пятна на стене.

— Персиковые, — сказала она. — Я и забыла.

— Помнишь, как мы их клеили?

— Конечно. Мне было одиннадцать. Ты дала мне кисточку и разрешила мазать клей. Я весь пол заляпала.

— И мне чёлку.

— И тебе чёлку, — согласилась она и улыбнулась. На секунду она стала той девочкой в папиной футболке до колен, с кисточкой.

Потом улыбаться перестала и пошла дальше.

У двери, уже в пальто, она обернулась.

— Хотя бы геолокацию выключи. И не снимай вид из окна. Пожалуйста.

— Хорошо.

— И отвечай не всем. Отвечай тем, кто нормально пишет. Остальных просто не читай.

— Хорошо.

— И свет. — Она поморщилась. — Ладно. Неважно. Пока.

Она ушла. Я закрыла за ней дверь, вернулась на кухню и выключила геолокацию. Минут десять искала, где это делается, потом нашла. Потом подумала про свет. Что она хотела сказать про свет? Наверное, что-то профессиональное.

Её кружка стояла на столе, в ней осталась ровно половина остывшего чая. Я сфотографировала её рядом со своей, пустой. Без окна.

Интерлюдия

[Фото: две кружки на кухонном столе. Одна пустая, во второй остывший чай до половины.]

vera_9liniya

Приходила дочь. Мы поспорили, кто из нас лучше понимает, как устроен интернет. По-моему, никто. Чай она не допила, зато сняла пальто. Для нас это хороший разговор.

♥ 74 902 · комментариев: 3 118

svetlana_mk мой сын тоже просил удалить фото, где я в купальнике. я не удалила. теперь он сам его ставит на аватарку в мой день рождения)))

olga.stom.spb Вера, вы чудесная! (и мы бы очень хотели с вами посотрудничать, напишите в директ)

lena.k а муж что?

anon_8812 мамаша позорит взрослых детей, стыдно

g.semenova Сняла пальто. Значит, придёт ещё.

tatiana.tver дочки они такие. моя тоже «мама не позорь». а потом звонит спросить, как варить борщ

Глава 5

Двести тысяч

Через три недели нас стало двести тысяч.

Я пишу «нас», потому что не знаю, как сказать иначе. «Подписчиков» звучит как в отчёте у Алисы. «Читательниц» звучит так, будто я пишу роман. А они просто приходят каждый вечер, как соседки на лавочку, садятся и ждут, что я расскажу. Двести тысяч соседок. На нашей лавочке во дворе помещается четыре.

За эти три недели я выложила двадцать один пост, по одному в день. Правил у меня было три, и два из них придумала Алиса, хотя я ей об этом не говорила. Не показывать вид из окна. Отвечать тем, кто пишет нормально. А третье я придумала сама: никаких фильтров.

Я выкладывала то, что было. Светлые пятна на обоях в комнате Макса при дневном свете и при лампе: при лампе они похожи на окна в другую комнату. Гитару Макса с одной оборванной струной, которую он не взял, потому что «там купит новую». Список покупок на холодильнике: «хлеб, молоко, гречка, ответить Тане из Твери». Кружку с работы. Ещё раз суп, потому что суп у меня теперь всегда получается на троих, и я перестала с этим бороться.

Однажды выложила термос Марка. Он стоял на подоконнике и сох после мытья, с этой своей синей изолентой на крышке. Я написала: «Муж пятнадцать лет ездит на работу с одним термосом. Я два раза предлагала купить новый. Он говорит: „Этот работает“. Про себя он, кажется, думает так же». Это был первый пост, где я написала про Марка. Под ним было восемь тысяч комментариев. Женщины писали про своих мужей и их термосы, бритвы, свитера, «которые я выкинула в девяносто девятом, а он достал из мусорки». Одна написала: «Берегите его. Таких больше не делают». Я не поняла, про кого она, про термос или про мужа.

Лена из комментариев, конечно, спросила: «А муж что?»

* * *

Ира приходила два раза в неделю и учила меня снимать.

— Не снизу, — говорила она и отбирала у меня телефон. — Никогда снизу. Снизу у всех после пятидесяти три подбородка. Даже у Моники Беллуччи. Держи на уровне груди. Вот так. И к окну, к окну вставай.

— Алиса сказала, что окно нельзя.

— Окно в кадре нельзя. А свет от окна можно. Это разные вещи. Северный свет, Вера. Как у голландцев. Ты думаешь, почему у них на картинах все такие? Потому что окна на север.

Ира закончила художественную школу в восемьдесят третьем, потом тридцать лет снимала чужие свадьбы и считает себя специалистом по свету. Иногда это правда.

Однажды она нашла у меня в телефоне фильтр, который назывался «Тёплое утро».

— Вот. Чуть-чуть. Смотри, как сразу.

На экране я была как будто после отпуска. Моложе лет на пять, розовее, глаже. Я долго смотрела. Это была очень симпатичная женщина. Я бы с ней, наверное, подружилась.

— Нет, — сказала я.

— Ты стала часто говорить «нет», — сказала Ира и прищурилась.

— Учусь.

— Ну учись, учись. — Она убрала телефон. — Только мне потом не жалуйся, когда тебе напишут, что ты постарела.

Мне писали, что я постарела. Писали, что я молодо выгляжу для своих лет. Писали, что я страшная, и что красивая, и что я выгляжу «как нормальная женщина, наконец-то». Последнее мне понравилось больше всего.

* * *

В агентстве я теперь сидела в углу у окна, за столом, где раньше стоял принтер. Принтер переехал. Я переехала на его место. Тимур присылал мне тексты, которые они написали с Кларой, я их правила.

Клара очень любила выражение «погрузитесь в мир». В первом тексте, про банк, оно встретилось семь раз. Во втором, про корм для кошек, пять. Я вычёркивала его аккуратно, по одному, и писала на полях, почему. Тимур читал мои пометки, кивал и говорил: «Вера Николаевна, это прям мастер-класс». Через день Клара опять писала «погрузитесь в мир». Тимур объяснил, что её нельзя научить, её можно только «перепромптить» (это когда просишь то же самое другими словами и надеешься; я так с клиентами всю жизнь работаю).

В пятницу Кира проходила мимо моего стола и увидела, что у меня открыта моя страница. Я как раз отвечала женщине из Норильска, которая третий год не может уговорить дочь приехать на Новый год.

— Ого, — сказала Кира. — Сто пятьдесят?

— Сто пятьдесят три.

— Супер. — Она постояла. — Вера Николаевна, вы же помните, у нас в договоре есть пункт про публичные высказывания? Ну, чтобы не было конфликта интересов.

— Я пишу про суп, — сказала я.

— Нет-нет, я ничего такого. Просто на всякий случай. — Кира улыбнулась и пошла дальше, в «Скорость».

Я дописала ответ женщине из Норильска и вернулась к Клариному тексту.

* * *

Под каждым моим постом был комментарий от g.semenova. Каждый день, без пропусков. Она никогда не писала первой, приходила часа через два после публикации, когда схлынет первая волна. Писала коротко, одну-две фразы, всегда без ошибок, со всеми запятыми, «Вы» с большой буквы. Под термосом она написала: «Вещи, которые работают, не выбрасывают». Под гитарой: «Струну можно поставить новую. Но он, наверное, хочет сам».

Я поймала себя на том, что жду её. Публикую пост, отвечаю всем, кто пишет нормально, и всё время поглядываю: пришла или нет. Когда приходила, мне становилось спокойно, как бывает, когда в соседней квартире зажигается свет.

Однажды я открыла её страницу. Там ничего не было: ни фотографии, ни одного поста. Подписок одна: я. Мне стало немножко не по себе, и сразу стало стыдно, что не по себе. Ну подписалась пожилая женщина на одну страницу. Мало ли. Может, она ради этого и завела.

В середине октября её комментария не было весь день. Я проверяла до ночи. Марк спросил, чего я не сплю, и я сказала: «Жду». Он не спросил, чего.

На следующий день она написала под новым постом: «Простите, вчера не смогла. Была у врача, всё в порядке». Я ответила: «Слава богу». И только потом сообразила, что за весь вчерашний день ни разу не подумала, что её могло просто не быть. Ну, вообще. Она у меня уже была.

* * *

Уведомление пришло в четверг, когда я сидела на кухне с ноутбуком и правила Кларин текст про страхование.

«mark.v.1965 нравится ваша публикация · 11:40».

Я сначала не поняла, кто это. Потом поняла. Это был Марк. У Марка, оказывается, была страница. Пустая, без единой фотографии, с серым кружком вместо аватарки. Он поставил сердечко под термосом. Под своим собственным термосом. Это был первый его лайк, который я заметила. Потом я пролистала назад и нашла его сердечко под кружкой, ещё сентябрьское. Одно из шестидесяти тысяч, попробуй заметь.

Я сидела и смотрела на это уведомление. Сердце у меня стучало, как будто мне шестнадцать и мальчик из параллельного класса посмотрел в мою сторону на линейке. Время я видела, оно там было написано, но не подумала о нём. Я думала только о том, что он видел. Что он читал. Что он, значит, знает, что я написала «про себя он, кажется, думает так же».

Вечером он пришёл в половине седьмого. Мы ели гречку. Я ждала, что он скажет. Он не сказал. Я тоже не сказала. Мы оба знали про это сердечко и оба делали вид, что не знаем.

* * *

Двести тысяч случилось в воскресенье вечером. Ира позвонила через минуту, как будто сидела и караулила.

— Двести! — закричала она в трубку. — Вера! Двести тысяч человек!

— Я вижу.

— Ты понимаешь, что скоро тебе начнут предлагать деньги?

— За что?

— Ну как за что. За то, что ты есть. Вот увидишь.

Я посмеялась и положила трубку. Вышла на кухню. Марк сидел у телевизора, где шло что-то про рыбалку, и, кажется, дремал. Термос стоял на подоконнике, чистый, перевёрнутый вверх дном.

— Двести тысяч, — сказала я.

Он открыл глаза.

— Чего?

— Человек.

— Угу, — сказал Марк.

Я пошла к себе, в комнату Макса. Через минуту услышала из кухни:

— Это много.

Я остановилась в коридоре и постояла так немного. Потом пошла отвечать.

Интерлюдия

[Фото: скамейка во дворе-колодце, на ней пакет из булочной. Рядом никого.]

vera_9liniya

Нас двести тысяч. Я не знаю, что с этим делают, поэтому сходила за хлебом. На нашей скамейке во дворе помещается четыре человека. Вас немного больше. Спасибо, что сидите.

♥ 98 006 · комментариев: 6 430

tatiana.tver Таня из Твери на месте! спасибо что ответили тогда

marina_1967 200 000!!! а я тут с первого дня ♥

olga.stom.spb Вера, напишите нам в директ, пожалуйста!!

lena.k а муж что?))) (да, это опять я)

g.semenova Хлеб — правильное решение.

Нравится: alisa.pr, mark.v.1965 и ещё 98 004

Глава 6

По соглашению сторон

В последнюю пятницу октября Кира позвала меня в «Честность».

В «Честности» я раньше не бывала. Это самая маленькая переговорка, без окна. Там стоят два настоящих стула и стол, а на стене висит постер с котом в очках. Говорят, в «Честность» зовут, когда надо сказать то, что в «Смелости» не говорят. Тимур как-то пошутил, что из «Честности» ещё никто не вышел с повышением. Тогда все смеялись.

Кроме Киры там сидела Полина из отдела кадров. Полину я знала ещё Полиной из бухгалтерии, а до этого Полиной-стажёркой, которая плакала в туалете, потому что перепутала счета. Я тогда принесла ей чай и шоколадку. Теперь Полина сидела с папкой и смотрела в стол.

— Вера Николаевна, — сказала Кира. — Мы очень ценим…

Я уже знала, что будет дальше. Я сама сто раз писала такие письма за других людей. «Мы очень ценим ваш вклад». «В связи с изменением стратегии». «Мы уверены, что ваш опыт будет востребован». Последнюю фразу я когда-то сама придумала для одного банка, и с тех пор её используют, кажется, все. Слышать свой текст, обращённый к тебе, странно. Как будто тебе читают твоё же письмо, которое ты когда-то отправила по ошибке не тому человеку.

Но сначала Кира сказала другое.

— У нас есть предложение, — сказала она и даже подалась вперёд. — Ваш блог. Это же готовый актив. Двести тысяч, вовлечённость как у звезды. Давайте мы его возьмём в работу. Агентство будет искать вам интеграции, вести переговоры, делать контент-план. Вы ничего не теряете, только приобретаете. Ну и, соответственно, комиссия агентства. Стандартная.

— Какая?

— Тридцать процентов.

Полина стала смотреть в стол ещё внимательнее.

Я подумала про платье. Про то, как Ира стояла на стуле с кружкой. Про Таню из Твери и её дочь в Казани. Про g.semenova, которая была у врача. Всё это вдруг оказалось «активом». Туда будут встраивать интеграции (это когда в посте про суп вдруг появляется мультиварка со скидкой), а треть отдавать агентству.

— Нет, — сказала я.

Это было, наверное, моё пятое «нет» за месяц. Я их уже не считала.

Кира кивнула, как будто так и думала. Видимо, у неё было два листочка, на «да» и на «нет», и теперь она взяла второй.

— Тогда, к сожалению… — сказала она и посмотрела на Полину.

Полина открыла папку.

Это называлось «соглашение сторон». Две стороны соглашаются, что одной из них здесь больше нет. Мне полагалось два оклада и деньги за отпуск, который я не отгуляла летом, потому что летом мы сдавали проект для молочного комбината. Тот самый, с трамваями. Я подписала. Полина очень тихо сказала «спасибо» и покраснела до ушей. Мне захотелось принести ей чай и шоколадку. Я не принесла. Это было уже не моё дело.

* * *

Коробку мне дал завхоз. Хорошая коробка, крепкая, из-под бумаги для принтера. В неё поместилась вся моя работа: кружка «Лучший копирайтер 2009», серая кофта, которая жила на спинке стула на случай, если дует, три ручки, фотография детей в рамке и бронзовая статуэтка с фестиваля. Статуэтка оказалась тяжелее, чем я думала. Я, кажется, ни разу не брала её в руки с тех пор, как поставила на полку. Кактус, который Наташа подарила перед отъездом в Анапу, я оставила на подоконнике. Пусть стоит.

Тимур помог донести коробку до такси. До самой машины он молчал, а у машины вдруг сказал:

— Вера Николаевна, это несправедливо.

— Тимур, — сказала я. — Всё, что напишет Клара, читай вслух. Прежде чем отправить. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал он и, кажется, чуть не заплакал. В свитере с оленями, двадцать шесть лет. Хороший мальчик. Надеюсь, Клара его не съест.

* * *

В такси я посчитала. Два оклада и отпускные. Если ничего не покупать, кроме еды, хватит, наверное, до Нового года. До пенсии год. Это я тоже посчитала и дальше считать не стала.

Дома я первым делом спрятала коробку. Сама не знаю, почему так сразу, даже не разувшись. Отнесла её в комнату Макса, встала на стул, тот самый, на котором стояла Ира, и задвинула на антресоль. Туда, где месяц назад лежало синее платье. Платье теперь висело в шкафу на плечиках. А коробка заняла его место.

Кружку я оставила. Вынула из коробки и поставила на кухне, на подоконник, где по вечерам сохнет Марков термос.

Вечером Марк пришёл в половине седьмого и посмотрел на кружку.

— Это с работы?

— Да. — Ответ я придумала заранее, ещё в такси. Хороший текст: короткий, без лишних деталей. — Меня перевели на удалёнку. Полностью. Теперь работаю из дома.

— Это хорошо? — спросил он.

— Это удобно.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— Удобно, да.

И как-то странно на меня посмотрел, долго, как будто хотел что-то спросить. Я испугалась, что спросит. Но он не спросил. Ушёл в комнату переодеваться.

Его ботинки стояли в прихожей под вешалкой, и я, сама не знаю зачем, на них посмотрела. Чистые. На объекте бетон, пыль, а эти хоть сейчас в театр. Я решила, что он протёр их в машине. И что он просто устал.

* * *

В понедельник в семь двадцать Марк надел пиджак.

— Ну, я работать.

— Пока.

Дверь закрылась. Я слышала, как он спускается по лестнице: второй этаж, первый, хлопнула дверь парадной. Потом я налила себе кофе, села за кухонный стол и открыла ноутбук.

Открыла и стала на него смотреть. Почты не было. Тимур не присылал тексты. Кира не писала «Вера Николаевна, доброе утро!». Из рабочего чата меня уже удалили. Там было написано «Вы больше не участник группы», и это была, наверное, самая честная фраза, которую я прочитала в этом агентстве.