Без фильтра

Ада Норд

Без фильтра

Часть первая. Осень

«Пустой дом»

Сентябрь, октябрь, ноябрь

Глава 1

Миллион двести

Будильник я поставить забыла, но проснулась всё равно в шесть пятьдесят. Двадцать четыре года я вставала в это время, чтобы будить Макса, и тело, видимо, не получило уведомления, что Макс со вчерашнего дня живёт в Москве.

Телефон лежал экраном вниз. Я его так положила ночью, потому что он жужжал без остановки, а я решила, что это опять магазин сантехники. Он на меня подписан. Я не знаю почему. Я у них ни разу ничего не купила, даже прокладку для крана (хотя кран, между прочим, течёт третий месяц).

Я перевернула телефон.

Под фотографией, которую мы с Ирой выложили вчера в полдень, после второго бокала, было написано: 1,2 млн.

Сначала я подумала, что это рубли. Что мне что-то начислили или, скорее, списали. Потом надела очки.

Просмотры.

Марк спал, отвернувшись к стене. Я посмотрела на его спину, потом на свою, на экране, и тихо, чтобы не скрипнула кровать, ушла на кухню. Мне почему-то не хотелось, чтобы он это видел. Хотя он ничего бы не сказал. Он бы сказал «угу».

* * *

Вчера с утра всё было обычно, если не считать того, что сын уезжал.

На Московском вокзале было полно народу, и почти все кого-то провожали. Я раньше не замечала, сколько на перроне женщин моего возраста. Стоят и смотрят в одну точку, и лицо у всех одинаковое. Наверное, у меня тоже.

Макс был в той самой куртке, которую я просила его не брать, потому что она осенняя, а в Москве, говорят… Хотя что говорят про Москву, я не знаю. Ничего не говорят. Я просто хотела, чтобы он взял пуховик.

— Мам, я тебе позвоню, когда приеду.

— Когда устроишься.

— Когда приеду. Потом когда устроюсь. Два раза позвоню, ок?

Он со мной торгуется с трёх лет. Ему двадцать четыре, у него контракт с конторой, название которой я так и не научилась выговаривать (там три английских слова и ни одного понятного), а торгуется он всё так же.

Марк поставил чемодан в тамбур, постоял, хотел что-то сказать. Не сказал. Хлопнул сына по плечу два раза. У Марка вообще всё по два раза: два раза проверить плиту, два раза хлопнуть по плечу. На любой вопрос у него тоже слова два, если повезёт.

Поезд ушёл в семь десять. Мы стояли и махали, хотя Макс уже не смотрел. Он сел у прохода, и я видела, как он сразу достал наушники.

— Ну всё, — сказал Марк.

Я ждала, что он предложит позавтракать. Мы лет тридцать не завтракали вдвоём в кафе. Я даже знала, куда: на Лиговском есть место с сырниками, Ира хвалила.

— Мне на объект надо.

— Ты же отпросился.

— Позвонили, — сказал Марк и поцеловал меня куда-то в волосы, над ухом. Промахнулся, наверное.

Он ушёл к машине. Я смотрела ему вслед: высокий, сутулый, пиджак сидит как на вешалке. Когда он успел похудеть? Я как-то пропустила.

* * *

Дома я первым делом увидела пропуск. Он висел в прихожей на крючке, где у нас ключи от дачи и зонт, который никто не берёт, потому что он сломан. Синяя карточка с фотографией десятилетней давности. На фото у Марка ещё есть шея.

Значит, забыл. Без пропуска его не пустят, и он приедет к обеду. Я, честно, обрадовалась. Поставила суп. Обычный, куриный, с вермишелью. Максу такой не нравился, а Марк любит.

Пока суп варился, пришло сообщение от Киры.

Кира у нас руководитель направления. Ей тридцать один год. Когда она пришла стажёркой, я объясняла ей, что «уникальный» не бывает «самым уникальным». Теперь она пишет мне: «Вера Николаевна, доброе утро! Заглянете в понедельник в 10? Хотим обсудить вашу новую роль в команде». И в конце две жёлтые ладошки.

Я перечитала раз пять. Дольше всего смотрела на ладошки. Ладошки вверх. Это у них значит «ура»? Или «сдаюсь»? Я всю жизнь пишу тексты за других людей и почти всегда понимаю, что они имеют в виду, лучше, чем они сами. А тут не поняла. Нет, вру. Поняла. Просто не хотелось.

Ответила: «Конечно, Кира, буду». Без восклицательного знака. Потом добавила восклицательный знак. Потом опять стёрла. Отправила без.

* * *

Ира пришла в одиннадцать. Позвонила в домофон и, не дожидаясь вопроса, сказала: «Открывай, это я, у меня просекко». Хорошо, что не соседи.

Она прошла сразу в комнату Макса, будто знала, где меня искать, хотя я была на кухне. Потом вернулась.

— А ты чего не там?

— А почему я должна быть там?

— Я бы была там, — сказала Ира. — Я, когда Сонька уехала, три дня там сидела. Валера думал, я с ума сошла. Валера вообще думает, что я с ума сошла, с девяносто восьмого года.

Мы пошли в комнату Макса вдвоём. Сели на кровать. Ира разлила просекко в кружки, потому что бокалы в серванте, а сервант надо открывать ключом, а ключ… ну, неважно.

На стене, где у Макса висели плакаты, остались светлые пятна. Я смотрела на них и не могла вспомнить, какого цвета вообще были обои. Оказалось, персиковые. Я сама их выбирала, когда ему было три. Тогда мне казалось, что персиковый успокаивает. Не знаю, успокоил ли он кого-нибудь.

— Обои переклеишь? — спросила Ира.

— Не знаю.

— Я бы переклеила. Или нет. Не знаю. — Ира допила. — Давай что-нибудь сделаем.

«Давай что-нибудь сделаем» у Иры означает что угодно. В восьмом классе это означало проколоть уши иголкой, прокалённой над газовой плитой. В девяносто шестом это значило поехать на пароме в Хельсинки на один день и опоздать на обратный. В две тысячи десятом записаться на танго, откуда нас через месяц вежливо попросили.

Сегодня это означало шкаф.

Шкаф в комнате Макса мамин, громадный, полированный, с антресолью. На антресоли лежит то, что я не выкидываю, но и не достаю. Ира встала на стул (я держала стул, она держала кружку) и вытащила чехол.

— Это то самое?

Это было то самое. Синее платье в белый горох. Мама шила его весной девяносто первого, ткань доставала через знакомую в Гостином, полметра не хватило, и поэтому сзади на подоле есть вставка, которую, кроме меня, никто никогда не замечал. В июне я надела его на развод Дворцового моста. Марк тогда подошёл и спросил, который час. Потом он признался, что часы у него были, просто он не знал, с чего начать.

Про часы я никому не рассказывала. Даже Ире. А Алисе, когда она в десятом классе требовала «историю вашего знакомства» для школьного проекта, я вообще сказала, что в библиотеке.

— Надевай, — сказала Ира.

Я сказала, что нет. Потом сказала, что ни за что. Потом надела, потому что это Ира и потому что просекко.

Молния застегнулась примерно до лопаток и встала. Я дёрнула. Она не поехала. Ира сказала: «Не дёргай, порвёшь, это история». И я стояла так, у окна, с открытой спиной, а Ира молчала, что для неё очень странно, и потом я услышала щелчок.

— Не надо.

— Посмотри сначала.

Я посмотрела. Лица там не было: только спина, это несчастное платье и светлые пятна на обоях. И окно в наш двор, где ничего не видно, кроме стены напротив. Я подумала, что это довольно грустная фотография. Потом подумала, что, может, и не грустная. Не поняла.

— Выкладывай, — сказала Ира.

У меня двести четырнадцать подписчиков. Половина с работы, остальные родственники, моя маникюрша Оксана и та самая сантехника. Последний раз я что-то выкладывала на Пасху позапрошлого года: куличи. Кулич получился кривой.

Я начала писать подпись. Двадцать пять лет я придумываю подписи к чужим фотографиям, и пальцы сами набрали что-то с восклицательным знаком и звёздочкой. Я стёрла. Набрала другое, ещё хуже: «Дети выросли. А мы?» Как реклама курсов. Стёрла.

Потом просто написала, как было:

«Сын сегодня уехал. Платье осталось. Я, кажется, тоже».

Хотела ещё про мост. Ира сказала, не надо, длинно будет. Я всё-таки дописала, коротко.

Нажала. Сунула телефон в карман халата (платье я к тому времени сняла, Ира помогала и ругалась на молнию) и пошла выключать суп, который почти выкипел.

* * *

Марк не приехал к обеду. Он приехал в половине седьмого, как всегда. Я разогрела суп второй раз.

— Как ты без пропуска-то? — спросила я, когда он сел.

Он посмотрел на крючок, потом на меня. Пауза была короткая.

— Охрана знает.

Мы поели. Он сказал, что суп вкусный, я сказала, что Макс доехал. Он сказал «хорошо». По телевизору шли новости, где-то что-то горело. Мы смотрели, как оно горит.

Про платье я ему не сказала. Сначала думала, скажу за ужином, потом думала, после. Потом он лёг.

* * *

И вот я сидела на той же кухне, в шесть пятьдесят пять, с остывшим чаем, и листала комментарии. Их было три тысячи девятьсот с чем-то. Я читала, и у меня дрожали руки, как в тот раз, когда я ждала результатов анализов, хотя ничего плохого там в итоге не оказалось.

Писали женщины. В основном женщины. Из Твери, из Казани, из Минска, одна из Хайфы. Кто-то плакал, кто-то шутил про молнию, кто-то спрашивал, где купить такое платье. Одна написала, что тоже вчера проводила дочь и сидит в её комнате. Я ей ответила. Первый раз в жизни ответила незнакомому человеку в интернете, и было ощущение, что я сделала что-то неприличное.

В семь ноль две пришло сообщение от Алисы. Без «доброе утро». Без смайлика.

Я его прочитала и положила телефон обратно экраном вниз.

Интерлюдия

[Фото: спина женщины в синем платье в белый горох, молния не застёгнута. Окно во двор-колодец, на персиковых обоях светлые прямоугольники.]

vera_9liniya

Сын сегодня уехал. Платье осталось. Я, кажется, тоже.

В этом платье я в 91-м стояла у Дворцового моста, когда его разводили. Там мы и познакомились с мужем. Молния тогда застёгивалась.

♥ 48 312 · комментариев: 3 907

tatiana.tver вчера дочку в казань проводила. реву второй день. спасибо что написали, думала я одна такая дура

marina_1967 МОЛНИЯ ЕРУНДА!!! вы красивая♥♥♥ (у меня такое же было в горошек только красное)

lena.k а муж что?

g.semenova Как точно сказано: «я, кажется, тоже». Благодарю Вас.

oksana_nails_vo Вера Николаевна!!! это вы???!!!

santehnika_spb Смесители со скидкой до 40%, только до воскресенья!

Личное сообщение от alisa.pr, 07:02:

Мама. Удали это, пожалуйста.

Глава 2

Новая роль в команде

К понедельнику просмотров стало два миллиона триста тысяч, а подписчиков сорок одна тысяча. Я знаю точно, потому что считала. Не специально. Просто брала телефон посмотреть, который час, видела цифру, и цифра каждый раз была другая.

Марк за выходные ничего не спросил. В субботу он ездил на дачу закрывать воду, в воскресенье смотрел футбол и чинил дверцу шкафа, которая не закрывается с весны. Дверца так и не закрылась. Один раз я видела, как он взял телефон, долго в него смотрел и положил обратно. Может, читал новости. Может, нет.

Алисе я так и не ответила. Её «Мама, удали это, пожалуйста» висело наверху переписки, и каждый раз, когда я открывала сообщения, оно было первым. В субботу вечером она прислала ещё одно: «Ты видела, что пишут?» Я видела. Я не поняла, что именно она имела в виду, потому что писали много разного. Ответила: «Поговорим на неделе». Это было первое за много лет сообщение дочери, после которого я не поставила сердечко.

* * *

Агентство у нас на Петроградке, в бывшей типографии. Когда я пришла туда в две тысячи первом, там ещё пахло краской. Теперь пахнет кофе из капсул и чем-то сладким, что жгут в аромалампе у ресепшена. Девочка на ресепшене меняется примерно раз в год, и каждая новая спрашивает, к кому я.

— Я здесь работаю, — сказала я в понедельник новой девочке.

— Ой, извините, — сказала она и посмотрела внимательнее. — Подождите. Это же вы? Платье?

Вот так. С две тысячи первого года. Бронза на одном фестивале, серебро на другом, слоган для молочного комбината, который до сих пор висит на трамваях. А узнали по молнии.

Кира ждала меня в переговорке, которая называется «Смелость». Остальные называются «Честность», «Скорость» и «Кофе». Названия придумывала не я, хотя меня просили. Я тогда предложила назвать их по районам: «Пески», «Коломна», «Охта». Кире показалось, что это скучно.

В «Смелости» вместо стульев лежат мешки. Сидеть в мешке в пятьдесят восемь лет можно, но вставать потом неловко, особенно в юбке. Я присела на подоконник.

— Вера Николаевна! — Кира улыбнулась. У неё очень хорошие зубы, я всегда это отмечала. — Как вы? Я видела, у вас там жизнь кипит!

— Сын уехал, — сказала я.

— Да, я видела. Это так трогательно, мы с девочками все плакали. Слушайте, а вы это сами сняли? Свет такой.

— Подруга.

— Супер. — Кира открыла ноутбук и повернула ко мне. — Смотрите. Мы тут много думали про структуру команды.

На экране была схема. Кружочки, стрелочки, много бирюзового. В центре кружочек «Тимур». От него стрелочка к кружочку «Клара». Клара — это наша нейросеть, её купили весной, и все называют её по имени, как будто она работает у нас с девяностых. От Тимура и Клары вниз шла пунктирная стрелочка к маленькому кружочку сбоку. В маленьком кружочке было написано: «Вера Н., наставник, редактор смыслов».

Я смотрела на этот кружочек и думала, что «редактора смыслов» не пропустила бы ни в одном тексте. Слишком красиво.

— То есть тексты пишет Тимур, — сказала я.

— Тимур и Клара. Тимур ставит задачу Кларе, Клара даёт варианты, Тимур выбирает. А вы смотрите сверху, своим опытом. Мы очень ценим ваш опыт, Вера Николаевна.

Тимуру двадцать шесть. Он пришёл к нам год назад из интернет-магазина, где писал описания кроссовок. Хороший мальчик, носит свитер с оленями в любую погоду и однажды спросил меня, кто такой Довлатов, потому что клиент попросил «интонацию как у Довлатова». Я дала ему почитать «Чемодан». Он вернул через неделю и сказал, что вайб понял.

— А ставка? — спросила я.

Кира помолчала. Совсем чуть-чуть, но паузы я слышу лучше, чем слова. Работа такая.

— Мы думаем про ноль пять. Пока. Это ведь меньше нагрузки, вы же сами говорили, что устаёте.

Я не помнила, чтобы так говорила. Может, и говорила. Все устают.

Тут, наверное, надо было что-то сказать. Про бронзу. Про трамваи с молоком. Про то, что Клару я видела в работе и она пишет «в современном мире» через строчку. Я даже начала формулировать, у меня уже был первый абзац.

Но я посмотрела на Киру, на мешки, на табличку «Смелость» на двери, и мне вдруг стало очень скучно. Даже не обидно. Скучно, как бывает на чужом дне рождения, когда торт уже съели.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте попробуем.

Кира так обрадовалась, что мне стало её почти жалко. Видимо, она готовилась к другому разговору.

— Вы лучшая! — сказала она. — Правда. И слушайте, а можно мы ваш кейс разберём на планёрке? Ну, с платьем. Это же органика чистая, мы клиентам за такое…

— Нет, — сказала я.

Это было второе «нет» за неделю. Первое я сказала Алисе, правда молча: просто не удалила пост.

* * *

Обедала я одна, в кафе на углу, где берут шаверму курьеры. Раньше мы ходили туда с Наташей из бухгалтерии, но Наташу «оптимизировали» в прошлом году, и теперь она в Анапе продаёт квартиры. Иногда присылает фото моря.

Пока ждала заказ, открыла телефон. Сорок три тысячи. Комментариев столько, что приложение показывало не число, а «4,8 тыс.». Раньше я никогда не читала комментарии под своими постами, потому что их было два: от двоюродной сестры и от маникюрши. Теперь начала читать по порядку, с самого первого.

Через двадцать минут шаверма остыла.

Писали в основном женщины. Им было пятьдесят, шестьдесят, одной, судя по фото, за восемьдесят. Они писали про детей, которые уехали в Москву, в Казань, в Ереван, в Лиссабон, и про то, что дома стало тихо. Писали про свои платья: у кого-то было в горошек, у кого-то в клетку, у одной свадебное, которое она перешила дочери, а дочь его так и не надела. Одна написала: «Я думала, это только у меня так». Под этим было двести лайков. Двести человек думали, что это только у них.

Были и другие. «Бабка, иди огород полоть». «Сколько заплатили за пиар?» «Спину бы подкачать». Таких было немного, но читала я их, конечно, дольше всего. Потом отложила телефон, съела холодную шаверму и решила, что подкачать спину, в общем, не самая плохая идея.

* * *

Вечером Марк пришёл в половине седьмого. Мы ели гречку с котлетами. Он спросил, как работа. Раньше он никогда не спрашивал, у нас это было не принято: работа и работа. Я сказала: «Нормально, перестановки». Он сказал: «У всех перестановки». И посмотрел в тарелку.

Котлету он доел, а гречку оставил.

После ужина он пошёл к телевизору, а я в комнату Макса. Я теперь хожу туда, как в кабинет. Там тихо, там кровать, на которой можно сидеть, поджав ноги, и там светлые пятна на обоях, к которым я как-то привыкла.

Я начала отвечать.

Сначала было страшно, как будто пишу не людям, а в газету. Писала, стирала, писала снова. Потом поняла, что это смешно. Всю жизнь пишу тексты, которые читают сотни тысяч людей, и ни разу не боялась. А тут не могу написать двух предложений женщине из Твери, которой в субботу уже отвечала.

Ответила ей ещё раз: «Татьяна, сидите в её комнате сколько нужно. Я тоже сижу». Потом Марине, у которой было красное платье в горошек: «Покажите, если сохранилось». Марина через минуту прислала фото. Она стояла в этом платье у старой «Волги», молодая, тонкая, и щурилась от солнца. Я рассматривала это фото дольше, чем следовало.

Потом ответила третьей. Десятой. Сороковой.

Под каждым моим ответом появлялись новые. «Ой, она отвечает!», «Вера, вы настоящая?», «Можно в личку?». Я отвечала. Это было похоже на то, как в детстве на даче мы с сестрой пускали кораблики по ручью: пускаешь один, он плывёт, и ты бежишь рядом.

Около одиннадцати я заметила, что одно имя появляется под всеми постами, даже под старыми куличами: g.semenova. Аватарки нет. Пишет коротко и всегда очень грамотно, со всеми запятыми, «Вы» с большой буквы. Под куличами она написала: «Кулич, может быть, и кривой, но Вы его испекли. Это главное». Я ответила: «Спасибо». Подумала и дописала: «Вы очень хорошо пишете». Она поставила лайк и больше ничего не написала.

В половине двенадцатого Марк заглянул в комнату.

— Ты спать?

— Сейчас.

Он постоял в дверях. Посмотрел на светлые пятна на стене. Хотел, кажется, что-то сказать. Не сказал.

— Ты сто комментариев ответила, — сказал он вдруг. — Я видел.

Я подняла голову, а его уже не было. Я так и не поняла, откуда он знает, сколько я ответила, если при мне ни разу не открывал мою страницу. Решила, что Ира ему сказала. Ира всем всё говорит.

Потом я посчитала. Ответов было сто четыре.

Интерлюдия

[Фото: кружка на рабочем столе, на ней полустёртая надпись «Лучший копирайтер 2009». На заднем плане мешок-кресло и табличка на двери «Смелость».]

vera_9liniya

Сегодня у меня на работе появилась новая роль в команде. Переговорка называлась «Смелость», а сидеть там надо в мешке. Встать из мешка в юбке, кстати, тоже смелость.

Кружку не отдам.

♥ 61 540 · комментариев: 2 211

dasha_dsgn Вера Николаевна, я из вашего агентства, вы лучшая, это все знают!! (только не говорите Кире, что я написала)

nadezhda_ekb меня тоже так «перевели». на 0,5. через полгода совсем. держитесь

lena.k а муж что?

g.semenova Кружку не отдавайте. И себя тоже.

timur_writes Вера Николаевна, вы теперь мой наставник? это огонь!

marina_1967 вот моё!! 1987 год ♥ [фото: девушка в красном платье в горошек у старой «Волги»]

Глава 3

Термос (Марк)

Марк просыпался в шесть пятнадцать без будильника. Двадцать шесть лет на одной работе приучили. Вставал тихо, чтобы не разбудить Веру, хотя в шесть пятьдесят она всё равно просыпалась. Он слышал это из кухни: скрип кровати, шаги, потом тишина. Раньше после тишины открывалась дверь в комнату Макса. Теперь не открывалась. Вера просто стояла в коридоре. Это он тоже слышал.

На кухне он варил кофе в турке и переливал в термос. Термосу было лет пятнадцать, крышка треснула, и Марк обмотал её синей изолентой. Вера дважды предлагала купить новый. Он отвечал: «Этот работает».

Потом брился, надевал рубашку, брюки и пиджак. Галстук давно не носил, а пиджак носил всегда, даже когда ездил на объект. Объектов последние годы стало меньше, в основном он сидел в офисе на Обводном, в кабинете с табличкой «Главный инженер проекта».

Табличку сняли второго сентября. Завхоз Гена открутил два шурупа и унёс её под мышкой, глядя в пол. Марк стоял рядом с коробкой, в которой лежали его кружка, калькулятор и фотография Веры с детьми в Комарово. Он хотел сказать Гене, чтобы тот не переживал, но не сказал.

В приказе это называлось «оптимизация штатной численности проектного отдела в связи с изменением портфеля заказов». Вера бы оценила формулировку. Марк подписал, получил выходное пособие и посчитал, что, если не трогать, его хватит до Нового года. До пенсии оставалось пять лет. Это он тоже посчитал, в тот же вечер, в машине.

Пропуск у него забрать забыли. Он так и висел дома на крючке, рядом с ключами от дачи, и больше ничего не открывал. Выбросить его Марк не мог. Когда Вера в день отъезда Макса спросила, как его пустили без пропуска, он сказал первое, что пришло в голову. «Охрана знает». Охрана и правда знала. Знала, что он там больше не работает.

* * *

В семь двадцать он уходил. Вера говорила из комнаты Макса «пока», он отвечал «пока».

Первую неделю он по привычке заезжал с утра на Обводный. Вставал на другой стороне канала и смотрел, как заходят в здание бывшие коллеги. Молодые с кофе в бумажных стаканах. Сергеев, с которым они вместе пришли в девяносто девятом, с той же сумкой через плечо. На четвёртый день Марк поймал себя на том, что ждёт, когда Сергеев выйдет курить, чтобы помахать ему через канал. Он завёл машину и уехал. Больше туда не ездил.

Теперь у него было расписание. Он составил его так же, как составлял графики работ: на листке в клетку, с запасом по времени.

Место он выбрал в первый же день. Второго сентября, забрав с Обводного коробку, он постоял у гипермаркета на Пулковском шоссе, потом у строительного рынка на Софийской, где можно было сделать вид, что выбираешь плитку, а к обеду встал на парковке торгового центра на Московском проспекте. Дальше ездил только туда, с восьми до пяти. Первые три часа там бесплатно, потом почасовая оплата. Марк посчитал: выходило дешевле, чем жечь бензин по городу. В пять ехал домой, медленно, через центр, в пробках. Во двор въезжал в шесть десять и ещё двадцать минут сидел в машине. Домой нельзя было приходить раньше половины седьмого. За двадцать шесть лет он ни разу не приходил раньше.

В машине у него были термос, телефон и тетрадь. В тетрадь он записывал вакансии, ручкой, по старинке: название, должность, телефон, дата. Отправил двадцать три резюме. Ответили трое. Двое вежливо отказали, один позвал на собеседование в четверг.

Сергееву он позвонил один раз. Сергеев обрадовался, спросил, как дела, и сказал: «Марк, ну ты сам понимаешь, после шестидесяти сейчас никого не берут. Но я поспрашиваю». Марк сказал «спасибо». Больше не звонил.

* * *

В субботу он ездил на дачу закрывать воду на зиму. Когда спускал трубы, позвонил брат.

— Это твоя Верка в интернете? — спросил Толя вместо «здравствуй». — В платье?

— Какая Верка?

— Твоя. Мне соседка показала. Миллион просмотров. Ты чего, не видел?

Марк не видел. У него была страничка в этом приложении. Алиса завела ему лет десять назад, чтобы он смотрел фотографии внуков, которых до сих пор нет. На страничке не было ни одного поста. Подписок было десять: Алиса, Макс, Вера и семь каналов про рыбалку.

Он сел на крыльцо и открыл.

Сначала он узнал платье. Потом окно Макса. Потом Веру, хотя лица на фотографии не было, только спина. Он долго смотрел на эту спину. Не помнил, когда в последний раз смотрел на спину жены. Наверное, когда-то смотрел. Не мог не смотреть.

Платье было то самое. Июнь девяносто первого, Дворцовый мост, белая ночь. Он тогда подошёл к ней и спросил, который час. Часы у него были. Он снял их и сунул в карман, пока шёл к ней через толпу, потому что не знал, как ещё начать.