
Полная версия:
Сорок дней чужой невесты
— Под левой рукой, — сказал кто-то за моей спиной.
Я подпрыгнула и чуть не опрокинула свечу.
На соседнем надгробии, массивном, тёмном, с резными гербами, сидел человек.
Пожилой. Худой, как жердь. В чёрной сутане до пят, с белым воротником, с тяжёлой золотой цепью на груди, на которой висели те же ворота. Лицо длинное, лошадиное, с крючковатым носом и тонкими сардоническими губами. Седые волосы, остриженные в кружок. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, насмешливые.
И сквозь него просвечивало надгробие.
Я стояла и смотрела на него. Он смотрел на меня.
— Ну? — сказал он. — Чего уставилась? Привидений не видела?
— Не видела, — сказала я честно.
— Ну так посмотри. Вот. — Он развёл руками. — Дон Мигель Хуан Батиста де Альва-и-Торрес, великий дознаватель юга, умер двести тринадцать лет назад от несварения желудка на пиру в честь собственного юбилея. Не самая героическая смерть, согласен. Зато быстрая.
— Наталья, — сказала я машинально.
— Знаю, что Наталья, — сказал призрак. — То есть не знаю, но догадываюсь, что не Инес. Инес меня не видела. Ни разу за все годы. Сидела вот тут, под самым носом, и не видела. Писала свои письма. А ты не успела войти — и уже уставилась прямо на меня. — Он прищурился. — Знаешь, кто видит мёртвых?
— Некроманты?
— Некроманты, — согласился он. — И те, кто сам наполовину мёртв. Кто стоит одной ногой здесь, а другой — там. — Он ткнул длинным прозрачным пальцем куда-то вниз, в пол. — Ты чужая, девочка. От тебя пахнет чужим ветром. И отражение у тебя отстаёт. Я видел, как ты прошла мимо надгробного зеркала у входа.
— Сколько? — спросила я.
— Что — сколько?
— Сколько отстаёт. Вы видели раньше таких, как я?
Призрак помолчал. Насмешка ушла с его лица, и стало видно, что он очень старый и очень усталый.
— Видел, — сказал он. — При жизни. Я сжигал их, девочка. Это была моя работа. Одержимые. Душа в чужом теле. Отражение отстаёт. К сороковому дню — уходит. — Он посмотрел на свои прозрачные руки. — Триста одиннадцать человек за тридцать лет службы. Я считал. Я любил считать.
— Сколько из них были одержимы?
Он молчал так долго, что я подумала, он не ответит.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Тогда я думал, что все. Теперь думаю, что, может быть, трое. Или четверо. Остальные были просто сумасшедшие. Или неудобные. Или красивые, а их мужья хотели жениться снова. — Он поднял на меня глаза. — Я сижу здесь двести тринадцать лет, девочка. Не могу уйти. Грань меня не пускает. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что они все стоят там. По ту сторону. Триста одиннадцать человек. И ждут меня.
* * *
— Под левой рукой, — повторил дон Мигель, когда я наконец пришла в себя. — У статуи доньи Каталины. Там ниша. Инес клала туда письма.
Я подошла к статуе. Провела пальцами под мраморной ладонью, сложенной на груди. Камень был гладкий, холодный. А потом под пальцами нашлась щель. Узкая, как прорезь почтового ящика.
Пустая.
— Ничего нет, — сказала я.
— Конечно, нет, — сказал призрак. — Их забирали. Каждую неделю. Она клала письмо, а через день-два его забирали. И клали ответ.
— Кто?
Дон Мигель задумчиво почесал прозрачный подбородок.
— Сначала — мальчишка, — сказал он. — Молодой, тощий, лохматый, с краской на пальцах. Приходил через садовую калитку. Она ждала его здесь. Они… — он поморщился, — разговаривали. Очень громко разговаривали, если ты понимаешь, о чём я. Двести тринадцать лет — и я до сих пор не привык к нынешней молодёжи.
— Художник, — пробормотала я. — Краска на пальцах.
— Может быть. А потом, месяца за два до обручения, стал приходить ещё один. Мальчишка тоже бывал, только реже и всё мрачнее. А этот — каждую неделю.
— Кто?
— Старик, — сказал дон Мигель. — Седой. С бородой. В серой мантии. Хромал на левую ногу. Очень добрый с виду. Улыбался всё время. Знаешь, такие, которые улыбаются, когда тебе плохо. Он с ней говорил подолгу. И приносил ей пузырьки.
По спине у меня пробежал холод.
— Пузырьки?
— Маленькие. Стеклянные. Она их прятала в корсаж. Я спросил её однажды — громко спросил, прямо в ухо, — что это, девочка, что ты делаешь? Она меня, конечно, не услышала. Но поёжилась. — Призрак помолчал. — А в последний раз, за неделю до граната, старик пришёл не один. С ним была женщина. В чёрном. В кружевных перчатках. Она стояла вон там, у лестницы, и плакала.
Он показал пальцем на ступени.
Я смотрела на ступени. На пустую лестницу, по которой я только что спустилась.
Чёрное. Кружевные перчатки без пальцев. Слёзы.
— Дон Мигель, — сказала я очень тихо. — Вы готовы рассказать всё это ещё раз? Не мне. Капитану Ардейну. А может быть, его кузену, некроманту. Он умеет разговаривать с мёртвыми.
Дон Мигель де Альва-и-Торрес, великий дознаватель юга, сжёгший триста одиннадцать человек, долго смотрел на меня из-под седой чёлки.
— Ты хочешь найти того, кто тебя сюда притащил, — сказал он.
— Хочу.
— И не дать ему сделать это с кем-нибудь ещё.
— Да.
Он вздохнул. Прозрачная грудь поднялась и опустилась, хотя дышать ему было совершенно незачем.
— Триста одиннадцать, — сказал он. — Может быть, если я помогу тебе, их станет на одного меньше. Тех, кто меня ждёт.
Он соскочил с надгробия и подошёл ко мне. От него веяло холодом, как от открытого холодильника.
— Приводи своего некроманта, — сказал призрак. — Но предупреждаю, девочка: если он попробует меня упокоить, я буду кусаться.
Глава 7. Капитан Сосулька
Рейнар. День восьмой из сорока
Она рассказала мне про склеп утром, на террасе, за завтраком. Пилар ушла к мессе. Слуги убрали со стола. Мы остались вдвоём на полчаса — неслыханная роскошь для жениха и невесты в доме Альва.
Она говорила коротко и чётко, как зачитывают протокол. Призрак великого дознавателя. Ниша под рукой статуи. Художник с краской на пальцах. Старик с пузырьками.
— Седой, с бородой, в серой мантии, — повторила она. — Хромает на левую ногу. Улыбается всё время. Вам это о ком-нибудь говорит?
Я поставил чашку на стол. Очень осторожно, потому что руки опять начали трястись.
— Магистр Хейл, — сказал я. — Королевский целитель. Учитель моего кузена. Человек, который сорок лет лечил королевскую семью и двадцать лет помогал моей матери убивать невест Ардейнов.
Наталья Сергеевна смотрела на меня поверх своей чашки.
— Вашей матери? — переспросила она медленно.
Я рассказал ей. Всё. Про Ингрид, про серебряную лилию в оранжерее, про иглу и хрустальные флаконы. Про ночь на тридцатый день, когда мать проглотила сок лилии и перерезала собственную клятву, чтобы обрушить Грань. Про то, как я стоял на стене и смотрел на море, из которого шли мёртвые, и думал: это сделала она. Женщина, которая пела мне колыбельные.
Я никому этого не рассказывал. Даже Тессе. Даже себе — по ночам, когда не спалось.
А ей рассказал. За завтраком, на солнечной террасе, между кофе и апельсинами. Она слушала, не перебивая, и смотрела не на меня, а куда-то мне в плечо, как смотрят врачи, чтобы не смущать больного.
Когда я закончил, она долго молчала.
— Вам надо было кому-нибудь это сказать, — сказала она наконец. — Раньше. Полгода назад.
— Я сказал. Вам.
— Я не психотерапевт, капитан. Я химик.
— Я не знаю, что такое психотерапевт.
— Это человек, которому платят, чтобы он слушал. — Она отпила кофе. — У нас их много. Но я бы вам не рекомендовала. Они в основном задают вопросы и кивают.
— А вы?
— А я в основном анализирую осадок, — сказала Наталья Сергеевна. — Ваш осадок, капитан, называется посттравматическое расстройство, отягощённое алкоголем. Вы пьёте каждый вечер. У вас трясутся руки по утрам. Вы не спите. И вы до сих пор ждёте, что кто-нибудь придёт и скажет вам, что вы не виноваты.
Я смотрел на неё.
— А я не виноват? — спросил я.
— Понятия не имею, — сказала она. — Я вас знаю неделю. Но, по моему опыту, люди, которые действительно виноваты, обычно об этом не беспокоятся.
* * *
Она была совершенно не похожа на Ориану.
Я поймал себя на этой мысли к концу первой недели — и рассердился на себя. Нечестно сравнивать. Глупо. Ориана была мертва четыре года. А эта женщина вообще не была той, кем выглядела.
Но я сравнивал.
Ориана была огнём. Гордая, вспыльчивая, яркая, как пламя в камине. Она смеялась громко, злилась громко, любила громко. С ней нельзя было говорить вполголоса.
Наталья Сергеевна была льдом. Не холодным — прозрачным. Сквозь неё было видно, как она думает. Быстро, точно, без лишних движений, как работают её руки над колбами. Она почти никогда не улыбалась. Зато когда улыбалась — коротко, одним уголком рта, — это было как трещина во льду, сквозь которую вдруг пробивается солнце.
Она курила мои сигары и ругала их. Пила кофе без сахара, крепкий, как дёготь. Говорила на своём языке, когда злилась, — короткие, резкие, грубые слова, которые, судя по всему, были ругательствами. Учила меня им. Я выучил три. Она сказала, что этого хватит на всю жизнь.
Она называла меня «капитан». Всегда. Ни разу — по имени.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

