Читать книгу Сорок дней чужой невесты (Ада Кассель) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Сорок дней чужой невесты
Сорок дней чужой невесты
Оценить:

4

Полная версия:

Сорок дней чужой невесты

Ноги держали плохо. Тело Инес было лёгким, гибким, моложе моего на пятнадцать лет — и совершенно чужим. Оно не знало, как я хожу. Не знало, как я стою. Я чувствовала его, как чувствуешь новую обувь: вроде впору, а всё равно жмёт.

Я подошла к зеркалу.

Из золочёной рамы на меня смотрела девушка в белой ночной сорочке. Тёмные кудри до лопаток, растрёпанные, густые. Смуглое узкое лицо. Брови тонкие, вразлёт. Губы — полные, капризные, с ямочкой в уголке. Глаза — огромные, янтарные, с длинными загнутыми ресницами.

Красавица. Избалованная, злая, несчастная красавица, которую продали замуж за северянина и которая грозилась выпить яду.

— Ну здравствуй, Инес, — сказала я.

Девушка в зеркале открыла рот.

На полсекунды позже, чем я.

Я замерла. Подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку — с задержкой. Небольшой, едва заметной. Как в плохой видеосвязи, когда картинка запаздывает за звуком.

Я опустила руку. Девушка в зеркале опустила — позже.

Я наклонила голову. Она наклонила — позже.

Я стояла перед зеркалом, и по спине у меня ползли мурашки. Я токсиколог. Я не верю в мистику. Я верю в хроматографию, в масс-спектрометрию, в летальные дозы и период полувыведения. Но я видела то, что видела. Моё отражение не успевало за мной.

Будто тело и то, что в нём сидит, двигались с разной скоростью.

— Не смотрите туда долго.

Я обернулась так резко, что чуть не упала.

Балконная дверь была приоткрыта. Ветер колыхал занавеску. А на балконе, на перилах, сидел Рейнар Ардейн. В тёмной рубашке, без мундира, с растрёпанными светлыми волосами. Как он туда забрался — по стене, по плющу, по водосточной трубе, — я не представляла. Второй этаж. Внизу — каменная терраса.

— Вы с ума сошли? — прошипела я, косясь на храпящую Пилар.

— Немного, — согласился он. — Выйдите. Нам нужно поговорить. И не стойте перед зеркалом.

— Почему?

Он посмотрел на зеркало за моей спиной. Лицо его стало очень серьёзным.

— Потому что я знаю, что это значит, — сказал он тихо. — И у нас меньше времени, чем я думал.

Глава 4. Сорок дней

Ночь второго дня

Балкон выходил на море. Внизу, далеко, мерцали огни порта, качались на воде фонари рыбацких лодок. Пахло солью, цветущими апельсинами и нагретым за день камнем. Где-то в саду пела птица — длинно, переливчато, как флейта.

Рейнар сидел на перилах спиной к пропасти, свесив одну ногу внутрь, и курил. Тонкая тёмная сигара, тлеющий огонёк, сизый дымок, который ветер тут же уносил в сторону.

Я смотрела на сигару, и у меня сводило челюсть.

— Дайте, — сказала я.

Он удивлённо поднял брови.

— Инес не курила.

— Инес много чего не делала. — Я протянула руку. — Я бросила три года назад. С тех пор не курила ни разу. Ни на одном вскрытии, ни на одном выезде, ни после развода. Сегодня я умерла, очнулась в чужом теле на секционном столе и узнала, что мою коллегу полгода назад утащило сюда же. Сегодня можно.

Он молча достал из кармана рубашки вторую сигару, раскурил от своей и протянул мне.

Я затянулась. Закашлялась — лёгкие Инес не знали, что такое табак. Затянулась снова. Голова поплыла.

— Гадость, — сказала я с чувством.

— Островной табак, — сказал Рейнар. — Лучший в королевстве.

— Всё равно гадость. — Я затянулась в третий раз. — Говорите. Что с зеркалом?

Он помолчал. Посмотрел на меня сквозь дым.

— После того как Вера очнулась в теле Эвелины, — начал он, — мой кузен перерыл всю запретную библиотеку Чёрного Утёса. Ему не давал покоя один вопрос: почему она удержалась. Чужая душа в чужом теле. Тело должно было её отторгнуть, как отторгает чужую кровь. А оно приняло.

— И?

— Он нашёл ответ. Эвелина успела принести клятву крови. Брачную, полную, в часовне, над Чашей Ардейнов. Клятва связала её тело с родом, с Гранью и с Кассианом. Когда душа Эвелины ушла, тело осталось связанным. Оно держалось за клятву, как утопающий за верёвку. И Вера просто… заняла место. Клятва её удержала.

Я медленно выдохнула дым.

— А Инес не приносила полной клятвы.

— Только половину. На гранате. — Рейнар потёр подбородок, белый шрам на ямочке. — Кассиан писал мне об этом зимой. Просто так, между делом, в длинном письме о делах на Грани. Я тогда не придал значения. А сегодня вспомнил. Он нашёл в одной книге, очень старой, такую запись: «Душа, вошедшая в чужое тело без кровной клятвы, держится в нём сорок дней. Отражение её отстаёт от тела всё сильнее. На сороковой день отражение уходит из зеркала. А за ним уходит и душа».

— Куда?

— Неизвестно. Никуда. В Навь. На порог. — Он пожал плечами. — Книга не говорит.

Я стояла, держа в пальцах тлеющую сигару, и смотрела на море.

Сорок дней. Сегодня второй. Значит, тридцать восемь.

Странно, но мне не было страшно. Было… ясно. Как бывает ясно, когда наконец приходят результаты анализа, которых долго ждал. Пусть плохие — но конкретные. С цифрами. С этим можно работать.

— Значит, нужна полная клятва, — сказала я. — Брачная. Чтобы тело держалось.

— Да.

— С вами, — уточнила я. — Половину клятвы Инес принесла вам. Вторую половину можно принести только вам. Так?

Он молчал.

— Так? — повторила я.

— Так, — сказал он. Неохотно, будто это слово было горьким.

— То есть, чтобы не умереть, я должна за вас выйти.

— Да.

— Через сколько по обычаю у вас свадьба?

— Через сорок дней после обручения.

— Удобно, — сказала я. — Прямо день в день. Кто-то очень любит круглые даты.

Рейнар соскочил с перил. Подошёл ко мне — близко, слишком близко. Я почувствовала запах табака, апельсинов и чего-то горячего, южного, солнечного, впитавшегося в его кожу за месяцы на юге.

— Нет, — сказал он тихо.

— Что — нет?

— Я не поведу вас к алтарю.

— Простите?

— Вы не поняли, — сказал он. — Я уже женился бы на Инес. Я дал слово, я съел зерно с её кровью. Это политика, долг, обычай — что угодно. Это я бы вынес. — Он сжал челюсти. — Но кто-то отравил гранат. Тем же ядом, которым четыре года травили невест моего кузена. Тем же ядом, которым моя мать… — Он запнулся. — Тем же ядом, который убил девушку, которую я любил. И если этот кто-то хотел убить невесту на обручении, он придёт и на свадьбу. Он будет ждать у алтаря. И я опять подам ей чашу. Или гранат. Или поцелуй. Как Кассиан. Своими руками.

Он отступил на шаг.

— Нет, — повторил он. — Больше никогда. Ни одной невесты. Ни к одному алтарю.

Я смотрела на него. На сжатые кулаки, на красные от бессонницы глаза, на белый шрам на подбородке.

— А если без алтаря я умру через тридцать восемь дней? — спросила я спокойно.

Он вздрогнул. Будто я его ударила.

— Тогда мы найдём убийцу раньше, — сказал он. — За тридцать восемь дней. И тогда… тогда можно будет говорить о свадьбе.

— Удобно, — сказала я снова.

— Что?

— Вы сказали «мы».

Он помолчал. Потом криво усмехнулся. Впервые за весь вечер.

— Похоже, сказал.

* * *

Мы договорились быстро. Я привыкла договариваться с судьями, адвокатами и родственниками покойных — по сравнению с ними капитан Ардейн был ангелом кротости.

Пункт первый: обручение остаётся в силе. Публично мы жених и невеста. Это даёт ему право находиться рядом со мной, охранять меня и приходить в дом Альва в любое время. А мне — право на то, чтобы никто не удивлялся, почему я всё время смотрю на северного варвара.

Пункт второй: я ничего не помню. Для всех. Включая отца, брата и дуэнью.

Пункт третий: никаких тайн друг от друга. Всё, что я узнаю, — ему. Всё, что он узнает, — мне.

— Пункт четвёртый, — сказала я. — Мне нужна лаборатория.

— Что?

— Лаборатория. Место, где я могу работать. Мне нужен перегонный куб. Колбы, реторты, стеклянные трубки. Спиртовки. Весы, хорошие, точные, аптекарские. Ступки. Фильтры — подойдёт плотная ткань или бумага. Кислоты, если у вас тут есть кислоты: купоросное масло, азотная, уксус крепкий. Известь. Соль. Металлы. И много, очень много чистой воды.

Рейнар смотрел на меня так, будто я заговорила на языке Нави.

— Зачем?

— Затем, что я токсиколог, капитан. Химик. — Я затушила сигару о перила. — Вера, судя по вашему рассказу, читала яд по телам. Я читаю его по веществу. На губах Инес остался осадок. Немного, но остался. Если я выделю его и пойму, из чего он состоит, я пойму, как он действует. А если пойму, как он действует…

— …то поймёте, как от него защититься, — медленно закончил он.

— Или найду, кто его сделал. По примесям. По способу очистки. По тому, на чём его растворяли. Каждый отравитель оставляет подпись, капитан. Как почерк. Нужно только уметь читать.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Перегонный куб есть у Бруно, — сказал он. — Это муж Тессы. Тесса — бывшая горничная из Чёрного Утёса, служила Вере. Она вышла замуж за винодела, живёт в долине, в получасе отсюда. У Бруно целая винокурня. Он гонит апельсиновую водку. Кубы, змеевики, бочки — всё есть.

— Прекрасно. Спирт мне тоже понадобится.

— Для анализа?

— И для анализа тоже, — сказала я.

Он засмеялся. Тихо, хрипло, неожиданно. Будто сам не ожидал.

* * *

Он ушёл тем же путём, что пришёл, — через перила, по плющу, вниз. Я смотрела, как его светлая голова исчезает в темноте сада.

Уже внизу, у фонтана, он обернулся и позвал шёпотом:

— Наталья Сергеевна.

— Что?

— Я написал Кассиану. Сегодня. Гонец уехал на закате. Если он меняет лошадей на каждой станции — письмо будет в Чёрном Утёсе через четыре дня. Ещё четыре — дорога обратно. Через восемь дней здесь будут они. Кассиан и Вера.

Восемь дней. Соколова. Живая.

Я вцепилась в перила.

— Она… она правда в порядке?

— Она счастлива, — сказал Рейнар Ардейн просто. — Кажется, впервые в жизни. Я не очень хорошо её знаю, но, по-моему, раньше она такой не была.

Не была, подумала я. Точно не была. Я шесть лет видела её в коридорах бюро — серую, сосредоточенную, вечно с кофе из автомата, вечно одну. Ни разу не видела, чтобы она смеялась.

— Спокойной ночи, — сказал Рейнар снизу.

— У нас так не говорят, — сказала я машинально. — На дежурстве. Плохая примета.

— Это не дежурство.

— Мы с вами только что договорились ловить отравителя за тридцать восемь дней, капитан. Это самое настоящее дежурство.

Он помолчал в темноте. Потом сказал:

— Тогда спокойного дежурства, Наталья Сергеевна.

И ушёл.

Я вернулась в комнату. Пилар храпела в кресле. Жёлтая птичка в клетке спала, спрятав голову под крыло.

Я прошла мимо зеркала, не глядя в него. Но краем глаза всё равно заметила: девушка в белой сорочке шла следом за мной.

На полшага позади.

Глава 5. Апельсиновая водка

День пятый из сорока

Лабораторию мы устроили в винокурне Бруно, в долине за городом. Официально — потому что донье Инес после болезни нужен свежий воздух. Неофициально — потому что в доме Альва за мной следили даже птицы.

Ехали в карете. Я, Рейнар и донья Пилар. Дуэнья отказалась отпускать меня наедине с женихом даже на полчаса: «До свадьбы — ни шагу, голубка, ни шагу, что люди скажут». Всю дорогу она перебирала чётки и сверлила Рейнара взглядом поверх них, а Рейнар смотрел в окно и делал вид, что его тут нет.

Я смотрела на Пилар.

Сухая, маленькая, в чёрном шёлке, с седыми волосами под кружевной мантильей. Морщинистое лицо, острые чёрные глаза, тонкие губы. Перчатки — кружевные, без пальцев, она не снимала их даже в доме. На шее — медальон на чёрной бархатной ленте. От неё по-прежнему пахло флёрдоранжем, сладко и тяжело.

Она любила Инес. Это было видно по каждому её движению. По тому, как она поправляла мне волосы, как подкладывала подушку под спину, как вздрагивала, когда карету трясло на ухабах. Такую любовь не сыграешь. Я двенадцать лет смотрела на родственников покойных и знала, как выглядит настоящее горе. У Пилар оно было настоящим.

Но было и что-то ещё. Что-то, что пряталось за горем, как тень за ширмой.

* * *

Винокурня стояла на склоне холма среди виноградников. Белый дом с плоской крышей, каменный сарай с медными кубами, бочки в тени оливковых деревьев. Пахло бродящим виноградом, апельсиновой коркой и спиртом. Над крышей сарая поднимался лёгкий дымок.

Нас встретила женщина. Круглолицая, румяная, загорелая, в соломенной шляпе и переднике, с мокрыми руками. Увидев Рейнара, она всплеснула ими так, что брызги полетели во все стороны.

— Капитан! Святая Грань, капитан! Что же вы не предупредили, я бы пирог…

Она осеклась, увидев меня. Посмотрела на мои синие ногти — я не успела спрятать руки в рукава. На мои губы. Лицо у неё изменилось. Побелело, потом покраснело, потом снова побелело.

— Тесса, — сказал Рейнар негромко. — Это донья Инес. Моя невеста. Ей нужно отдохнуть. Мы погуляем по виноградникам.

— Конечно, — пробормотала Тесса, не сводя с меня глаз. — Конечно, капитан. Донья Пилар, может быть, вы со мной на кухню? Я как раз пирог с инжиром… Вы ведь любите инжир?

Пилар колебалась. Посмотрела на меня, на Рейнара, на виноградники, где на солнце было жарко, как в печи. Потом на прохладную кухню, откуда пахло тестом.

— Недолго, — сказала она. — Голубка, не уходи далеко. И не снимай шляпку, солнце южное, сгоришь.

Когда она скрылась на кухне, Тесса тут же выскочила обратно. Схватила Рейнара за рукав.

— Капитан, — зашептала она. — Это… она… как миледи? Как Вера?

— Как Вера, — сказал Рейнар.

Тесса прижала ладони к щекам. Потом повернулась ко мне и вдруг, неожиданно, порывисто, обняла меня. Крепко, по-деревенски, пахнущая мукой и солнцем.

— Бедная вы, — прошептала она мне в плечо. — Бедная. Я знаю, каково это. Я видела, как миледи… как она мучилась. Сначала. Вы ничего не бойтесь. Тесса поможет. Тесса всё сделает. Что вам надо?

Я осторожно высвободилась.

— Мне нужен ваш муж, — сказала я. — И его перегонный куб.

* * *

Бруно оказался огромным, медлительным, молчаливым человеком с чёрной бородой и руками размером с лопату. Он ни о чём не спросил. Выслушал Тессу, посмотрел на меня, на Рейнара, на мой список, нацарапанный углём на обороте какого-то счёта, — и молча кивнул.

Через час у меня была лаборатория.

Угол каменного сарая, отгороженный бочками. Стол, сколоченный из досок. Маленький медный куб с тонким змеевиком — Бруно гнал в нём пробные партии. Стеклянные бутыли, воронки, кувшины. Аптекарские весы, которые Тесса притащила из деревни, выменяв у знахарки на две бутылки водки. Ступка с пестиком. Спиртовка — глиняная плошка с фитилём. Кусок мела, известь, уксус, соль. Купоросное масло нашлось у местного красильщика — Бруно привёз целую глиняную флягу, пахнущую так, что у меня заслезились глаза.

Не газовый хроматограф. Даже не школьный кабинет химии. Но я работала и в худших условиях. На выездах в область, в районной больнице, где из оборудования была только моя голова и чемоданчик с реактивами.

— Образцы, — сказала я Рейнару.

Он достал из-под мундира свёрток. Развернул на столе.

Половинка граната. Засохшая, потемневшая, с бурыми пятнами крови на зёрнах. Та самая, которую на обручении он протянул Инес.

— Я забрал её из часовни, — сказал он. — Той же ночью. Пока никто не успел выбросить. Ещё до того, как… как её нашли.

— Зачем?

Он помолчал.

— Привычка, — сказал он. — Кассиан четыре года хоронил невест, и никто не догадался сохранить Чашу. Мы её вымыли после каждого раза. Вымыли яд. Вымыли все следы. Я не хотел повторять.

Я посмотрела на него с уважением. Впервые.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо, капитан. Это вещественное доказательство. С ним можно работать.

Второй образец я взяла сама. С собственных губ. Ожог подсох, но вокруг него, в складках кожи, ещё оставалась тончайшая серебристая плёнка. Я соскоблила её чистым ножом на кусочек стекла. Рейнар отвернулся, пока я это делала.

* * *

Я работала до вечера.

Это было долго, грязно и скучно — так всегда выглядит настоящая химия, что бы там ни показывали в сериалах. Вымачивание зёрен в спирте. Фильтрование через трижды сложенную льняную ткань. Выпаривание над спиртовкой. Осадок — серебристый, блестящий, как ртуть, только не жидкий, а похожий на тончайшую металлическую пыль. Проба на кислоту. Проба на щёлочь. Проба на огонь — капля в пламя спиртовки, и пламя на мгновение вспыхнуло не жёлтым, а белым, ослепительным, холодным, как вспышка магния.

— Что это значит? — спросил Рейнар.

Он не уходил. Сидел на бочке у двери, курил свои сигары и смотрел, как я работаю. Время от времени выходил, чтобы отвлечь Пилар, которая порывалась идти искать «голубку». Возвращался и снова смотрел.

— Не знаю, — честно сказала я. — У нас в мире нет вещества, которое так горит. Это что-то… ваше. Магическое, если хотите.

— Вдовий шёлк.

— Наверное. Но это не всё.

Я поднесла к носу стекло с выпаренным остатком. Осторожно, издалека, рукой подгоняя запах к лицу, как учили на первом курсе.

Лилии. Тяжёлые, сладкие, с металлом. Это я ожидала: Рейнар рассказывал, что вдовий шёлк пахнет лилиями.

А под лилиями — ещё что-то. Тонкое, горьковатое, цветочное. Очень знакомое.

— Флёрдоранж, — сказала я.

— Что?

— Нероли. Масло из цветов апельсина. Яд растворили в нём. На севере, судя по вашим рассказам, его наносили на край чаши кистью, и в чём его разводили, никто не проверял. Здесь — в апельсиновом масле. — Я подняла на него глаза. — Это значит, что яд готовили здесь. На юге. Не привезли готовым. Сделали на месте. Кто-то, у кого есть доступ к серебряной лилии и к маслу нероли.

Рейнар медленно опустил сигару.

— Нероли здесь есть в каждом доме, — сказал он. — Им душат постельное бельё, им умываются, его капают в воду для питья. Апельсиновые сады вокруг города тянутся на десятки миль.

— Знаю, — сказала я. — От вашей невесты пахнет нероли. От её подушки пахнет нероли. От вашего мундира, кстати, тоже.

— От дуэньи, — сказал он тихо.

— От дуэньи, — согласилась я. — И от половины Валенсоры.

Мы помолчали.

— Это не доказательство, — сказал он наконец.

— Это не доказательство, — согласилась я. — Это подпись. Отравитель местный. Он живёт здесь, знает здешние обычаи и пользуется здешними вещами. И ещё одно.

Я взяла пинцет — щипчики для бровей, позаимствованные у Инес, — и подцепила из осадка крошечную частицу. Положила на чистое стекло. Поднесла к свету.

Под лупой — Тесса нашла её у деревенского часовщика — частица была не серебряной. Красноватой. Прозрачной, как рубин.

— Что это?

— Не знаю, — сказала я. — Но в осадке с моих губ этого нет. Это только с граната. Значит, это не часть яда. Это что-то, что было на гранате до того, как на него нанесли яд. Или после.

— Кровь? — предположил Рейнар.

— Кровь была бы бурой. — Я покачала головой. — Это минерал. Кристалл. Очень маленький. Будто от чего-то отломился.

* * *

Мы возвращались в город на закате. Пилар дремала в углу кареты, сытая пирогом с инжиром и тремя рюмками апельсиновой водки, которые ей подливала Тесса. Я сидела у окна с гранатом, завёрнутым в платок, у себя на коленях.

На въезде в город карета замедлила ход. Улица сужалась, по обе стороны поднимались белые дома в три этажа, с балконами и цветочными горшками на подоконниках. Где-то впереди звонили колокола и пели — нестройно, многоголосо.

— Процессия, — сказал Рейнар, выглянув в окно. — Святая стража. Вечерний ход к собору. Придётся переждать.

Карета встала.

Я выглянула тоже. По улице, нам навстречу, шли люди в белом. Белые плащи до земли, белые капюшоны, в руках — длинные свечи и фонари на шестах. На груди у каждого вышиты золотом знакомые ворота: две вертикальные черты и дуга. Впереди шёл высокий худой человек без капюшона. Бритая голова, острые скулы, глубоко посаженные глаза. Он шёл и пел, и голос его был сильным, красивым, низким.

Он поравнялся с нашей каретой. Повернул голову.

И посмотрел на меня.

Не мельком, не случайно. Прямо, в упор. Долгим, пристальным, тяжёлым взглядом, будто знал, кто сидит в карете, и шёл сюда специально, чтобы на меня посмотреть.

Я не отвела глаз. Он тоже.

— Отец Матиас, — сказал Рейнар очень тихо, у самого моего уха. — Великий дознаватель ордена «Свет Грани». Тот, кто сжигает одержимых на площади. Не смотрите на него.

— Он смотрит на меня.

— Знаю. Поэтому не смотрите.

Я отвернулась. Сердце колотилось где-то в горле.

Процессия прошла. Колокола стихли. Карета тронулась.

И в ту же секунду сверху, с третьего этажа, с балкона, сорвался тяжёлый каменный горшок с геранью.

Рейнар рванул меня на себя. Горшок пробил крышу кареты там, где только что была моя голова, и разлетелся осколками по сиденью. Земля, черепки, красные цветы — всё посыпалось на меня, на платок с гранатом, на завизжавшую спросонья Пилар.

Рейнар выскочил из кареты. Я — следом, хотя он кричал, чтобы я осталась.

Балкон над нами был пуст. Окно распахнуто, занавеска колышется на ветру.

А на крыше, на самом краю, на фоне закатного неба, на мгновение мелькнула фигура. В белом плаще. С капюшоном.

Потом исчезла.

Глава 6. Дон Мигель

День седьмой из сорока

Следующие два дня я была образцовой невестой.

Лежала в постели. Пила бульон, который Пилар приносила на подносе и пробовала при мне первой. Позволяла лекарю — он вернулся раньше срока, напуганный слухами, — щупать мне пульс, заглядывать в горло и вздыхать над моими ногтями. Улыбалась отцу, когда он заходил по вечерам. Молчала, когда заходил брат.

Диего заходил редко. Стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел. Он был красив, как Инес, — те же тёмные кудри, те же янтарные глаза, только лицо жёстче, а губы тоньше. И он мне не верил. Ни на секунду.

— Горшок упал случайно, — сказал он мне на второй вечер. — Ветер. Хозяйка дома клянётся, что не ставила его на край. Но он упал.

— Я знаю, — сказала я.

— Ардейн говорит, что видел на крыше человека в белом.

— Я тоже видела.

— Ардейн говорит много чего. — Диего помолчал. — Ты раньше никогда с ним не соглашалась, Инес. Ни разу. Ты называла его сосулькой. Ты швырялась в него апельсинами.

— Я ничего не помню, Диего.

— Да, — сказал он медленно. — Это я уже слышал.

Он ушёл. А я долго лежала и смотрела в потолок, расписанный розовыми облаками и пухлыми младенцами с крылышками.

Внимательный мальчик. Слишком внимательный.

* * *

Мне нужно было узнать, кем была Инес. Не по рассказам. По следам.

Её комната оказалась бесполезной. Платья, веера, туфли, ленты, флаконы с духами — все с нероли, — шкатулки с украшениями, пачки писем от подруг, полные сплетен о кавалерах и нарядах. Ни дневника, ни тайника, ни одной бумажки, которую можно было бы назвать важной.

Слишком чисто. Так чисто бывает в комнатах, которые кто-то убрал после смерти хозяйки.

— Голубка ходила молиться, — рассказала мне Пилар, когда я осторожно спросила, что Инес делала по вечерам. — Каждую ночь. В фамильный склеп, к могиле матушки. Сидела там часами. Я говорила: не ходи, простудишься, там сыро. Не слушалась. Она никого никогда не слушалась, моя девочка.

— Одна ходила?

— Одна. Меня не пускала. — Пилар вздохнула и перекрестилась воротами. — Говорила, с матушкой хочет поговорить. Без свидетелей.

Каждую ночь. Часами. Без свидетелей.

Я не верила, что избалованная, капризная, злая на весь мир Инес де Альва ходила по ночам в сырой склеп молиться за мать, которую никогда не знала.

* * *

Склеп рода Альва находился под домашней часовней — той самой, где проводили обручение. Я спустилась туда в полночь, когда дом уснул. В ночной сорочке, в шали, со свечой в руке. Пилар спала. Охранник у моей двери — Рейнар поставил своего человека, высокого молчаливого северянина по имени Олаф, — пропустил меня, кивнув. Он, видимо, получил приказ: не мешать, но следить.

Каменная лестница вниз. Ступени стёртые, скользкие. Холод — внезапный после дневной жары, как будто спускаешься в погреб.

Склеп оказался красивым. Совсем не похожим на подземелья, которые я себе представляла. Своды, расписанные звёздами по тёмно-синему. Мраморные надгробия с резными фигурами — рыцари в доспехах, дамы в длинных платьях, с собачками у ног. Ниши с урнами. Свечи в железных подсвечниках, давно погасшие.

Могила матери Инес — донья Каталина де Альва, двадцать два года, умерла родами — была в самом конце. Белый мрамор, статуя молодой женщины со скрещёнными на груди руками. Лицо у статуи было точь-в-точь как у Инес. Как у меня сейчас.

Я поставила свечу на постамент и огляделась. Где здесь можно спрятать то, что не хочешь показывать дуэнье?

bannerbanner