Читать книгу Сорок дней чужой невесты (Ада Кассель) онлайн бесплатно на Bookz
Сорок дней чужой невесты
Сорок дней чужой невесты
Оценить:

4

Полная версия:

Сорок дней чужой невесты

Ада Кассель

Сорок дней чужой невесты

Сорок дней чужой невесты

Ада Кассель

Глава 1. Неправильное вскрытие

День второй из сорока

Меня собирались вскрыть. И собирались неправильно.

Это я поняла раньше, чем открыла глаза. По звуку. Скрип кожаного фартука, звяканье металла о металл, сопение человека, который наклоняется над столом и не очень-то хочет это делать. Двенадцать лет в судебной экспертизе приучают узнавать такие звуки на слух, как мать узнаёт плач своего ребёнка.

А потом холодное лезвие легло мне на кожу под ключицей. Слева. И пошло вниз — под углом, наискосок, к грудине.

Так не режут. Так режут кур.

Я открыла глаза и схватила режущего за запястье.

Он заорал. Высоко, тонко, по-бабьи. Нож вылетел у него из пальцев и со звоном поскакал по каменному полу. Сам режущий отпрыгнул к стене, споткнулся о ведро и сел в него. В ведре, судя по запаху, было то, что обычно бывает в вёдрах возле секционных столов.

Я села.

Голова закружилась. Перед глазами поплыли жёлтые пятна. Я переждала, вцепившись руками в край стола, — каменного, холодного, с желобками для стока, — и огляделась.

Подвал. Низкие своды, белёные известью, в бурых потёках. Узкое окно под самым потолком, за ним — яркий, нестерпимо яркий солнечный свет. Вдоль стен — ещё три стола. На двух лежали тела под серой мешковиной. Пахло хлоркой, которой тут не было, и тем, что хлоркой обычно перебивают.

Мертвецкая. Ничего не перепутаешь. Хоть в Петербурге, хоть на Луне.

Только это был не Петербург.

— Святая Грань, святая Грань, святая Грань, — бормотал мужчина в ведре. Маленький, лысоватый, с жидкой бородкой и перепуганными глазами навыкате. Кожаный фартук поверх рубахи, закатанные рукава, на пальцах бурые пятна. — Изыди. Изыди, нечистая.

— Кто вас учил вскрывать? — спросила я.

Голос был не мой. Выше. Звонче. С каким-то певучим, тягучим акцентом, которого у меня отродясь не было.

Мужчина в ведре открыл рот и закрыл его.

— Вы режете под углом к грудине, — сказала я. — Так вы зацепите подключичную вену, и всё зальёт кровью. Если, конечно, тело свежее. А тело, судя по всему, очень свежее. Разрез делают от яремной вырезки вниз, по средней линии. Или Y-образный, от плеч. Это знает любой первокурсник.

— Я… я цирюльник, — пролепетал мужчина. — Мастер Фелипе. При госпитале святой Клары. Я пускаю кровь и рву зубы. Меня позвали, потому что лекарь в отъезде, а герцог велел… велел узнать, отчего умерла…

Он запнулся и посмотрел на меня, как смотрят на заговорившую табуретку.

— Отчего умерла кто? — спросила я.

— В-вы, ваша милость.

Я посмотрела на себя.

На мне было платье. Тёмно-зелёный бархат, тяжёлый, как одеяло. Золотое шитьё по корсажу и рукавам — листья, виноградные лозы, мелкие гранаты. Ни одной молнии. Ни одной бирки. Ни одного машинного шва. Корсаж был расшнурован и разрезан до пояса — видимо, мастер Фелипе начал с этого.

Руки. Тонкие, смуглые, с узкими запястьями и длинными пальцами. На безымянном пальце левой руки — тонкое золотое колечко с красным камнем. Ногти — овальные, ухоженные, с бледной полоской лака. И у основания каждого ногтя — синяя полоса. Ровная, чернильная, как проведённая по линейке.

Я видела эти ногти вчера. На секционном столе в бюро на Екатерининском. Под лампой, в перчатках, с пинцетом в руке.

Я медленно подняла руку к лицу. Тронула нижнюю губу.

Ожог. Крошечный, с булавочную головку. Подсохший.

— Твою мать, — сказала я по-русски.

Мастер Фелипе в ведре зажмурился и снова забормотал про святую Грань.

* * *

Вчера — или когда это было? — мне позвонили в одиннадцать вечера.

Звонил Петрович. Санитар, ровесник нашего бюро, с прокуренными усами и вечным чайником. Он никогда не звонил мне домой. За шесть лет, что я работала токсикологом в бюро, он набрал мой номер ровно один раз — когда нашёл Соколову на полу в секционной.

Полгода назад.

Вера Соколова, эксперт-танатолог. Двадцать девять лет, двенадцать лет стажа, лучшие протоколы во всём бюро. Мы не дружили — она вообще ни с кем не дружила, — но я уважала её больше, чем кого-либо из коллег. Она потеряла сознание над неопознанным трупом молодой женщины. Остановка сердца. Реанимация, Мариинская больница, кома. Полгода — без изменений. А тело, над которым она упала, утром исчезло из холодильника. Просто исчезло. Замок цел, журнал в порядке, камеры ничего не показали. Нашему начальнику влепили выговор, дело тихо закрыли, все сделали вид, что так бывает.

Мне не давала покоя одна деталь из протокола. Соколова успела надиктовать на диктофон: «На нижней губе точечный ожог. Вокруг налёт неизвестного происхождения. Серебристый. Взять смыв».

Смыв никто не взял. Брать было не с чего.

А вчера Петрович позвонил и сказал срывающимся голосом:

— Наталья Сергеевна. Тут опять. Такая же. Вы бы приехали.

Я приехала. Девушка лет двадцати. Тёмные кудри, смуглая кожа, тонкие брови. Платье — тёмно-зелёный бархат, золотое шитьё вручную. Синие ногти полосой. Ожог на губе. Серебристая паутинка вокруг.

Я надела перчатки, очки, взяла пинцет и стеклянный бюкс для смыва. Наклонилась над губами мёртвой. Серебристая паутинка шевельнулась, как живая, и поползла по пинцету вверх, к моей руке.

Последнее, что я помню, — мигнувший свет. Холод в пальцах. И чьё-то лицо в тёмном стекле лампы — старое, бородатое, доброе. Улыбающееся.

* * *

— Как называется этот город? — спросила я мастера Фелипе.

Он к тому времени выбрался из ведра и стоял у стены, вжавшись в неё спиной, с распятием в руке. Распятие было странное — не крест, а две вертикальные черты, соединённые дугой. Ворота.

— Валенсора, ваша милость.

— Страна?

— Альмерия. Южная провинция королевства Вальдмарк.

Ни одно из этих слов мне ничего не говорило. Я кивнула, будто это была самая обычная информация, и спросила:

— А я кто?

Мастер Фелипе посмотрел на меня с ужасом.

— Вы… вы донья Инес де Альва, ваша милость. Дочь герцога Рамиро. Наследница Дома Альва. Вы умерли позавчера ночью. На собственном обручении.

— От чего?

— От сердечной слабости, ваша милость. Так сказали.

Я посмотрела на свои синие ногти.

— Кто сказал?

— Все, ваша милость.

— Все — это никто, — сказала я. — У сердечной слабости такого не бывает. Это отравление.

Он побелел ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее некуда.

— Ваша милость, не говорите так. Ради всего святого. Если вы скажете это при герцоге…

Дверь мертвецкой распахнулась.

Солнечный свет ворвался в подвал широкой полосой, и в этой полосе, на пороге, стоял мужчина.

Высокий. Светлые волосы, выгоревшие почти до белизны, коротко остриженные. Загар — тёмный, южный, неуместный на северном лице. Синий мундир, расстёгнутый у горла, перевязь, сабля на боку. Лицо красивое той красотой, которую сами красавцы обычно не ценят, — правильное, открытое, с ямочкой на подбородке. И старый белый шрам поперёк этой ямочки.

Глаза — ярко-синие. Красные по краям, будто он не спал несколько суток.

Он смотрел на меня. На мою расшнурованную, разрезанную до пояса одежду, на мои руки, на то, как я сижу на секционном столе. Не испуганно. Не удивлённо. Так смотрит человек, который давно ждал удара и наконец его получил.

— Капитан Ардейн, — пискнул мастер Фелипе. — Капитан, она… она встала…

— Вижу, — сказал мужчина. Голос у него был хриплый, сорванный. — Выйдите, мастер.

— Но герцог велел…

— Выйдите.

Цирюльник выскочил из подвала так быстро, что забыл в ведре свою шапочку.

Мужчина вошёл. Закрыл за собой дверь. Полоса солнца исчезла, и подвал снова стал полутёмным и сырым. Он подошёл к столу — медленно, как подходят к раненому зверю. Остановился в шаге.

Снял с себя мундир и, не говоря ни слова, накинул мне на плечи. Мундир был тёплый и пах порохом, кожей и почему-то апельсинами.

Я запахнула его на груди. Посмотрела на мужчину снизу вверх.

— Спасибо.

— Не за что.

Он опустил взгляд на мои губы. На ожог. Потом на руки. На синие полосы у ногтей. Что-то дрогнуло у него в лице — будто он увидел привидение. Старое, знакомое привидение.

— Вдовий шёлк, — сказал он тихо. Не мне. Себе.

— Что?

Он не ответил. Поднял глаза. Синие, как море в полдень, и такие же непроницаемые.

— Сколько вам лет? — спросил он.

Вопрос был странный. Не «как вы себя чувствуете». Не «что вы помните». Не «вы узнаёте меня».

— Двадцать, — сказала я. — Наверное. Мне сказали, двадцать.

— Не этому телу, — сказал он. — Вам.

Я замерла.

Мы смотрели друг на друга в полутёмном подвале. Где-то наверху кричали чайки и звонил колокол. С улицы тянуло жарой, пылью, апельсинами и морем.

Можно было соврать. Сказать про туман в голове, про удар, про летаргический сон. Наверное, так и надо было сделать. Но я смотрела на этого человека с красными от бессонницы глазами, который первым делом укрыл меня своим мундиром, а вторым — назвал яд, которого не знал ни один токсиколог в моём мире.

Он знал, что это за яд. Знал, что со мной не так.

Значит, он мог знать и то, как отсюда выбраться.

— Тридцать пять, — сказала я. — Меня зовут Наталья Громова. Я судебный химик. Токсиколог. Я работаю в бюро судебно-медицинской экспертизы в городе Санкт-Петербург. Вчера мне привезли тело этой девушки. Я дотронулась до яда на её губах. И очнулась здесь. На вашем столе. Под ножом у идиота, который режет людей, как кур.

Он не засмеялся. Не перекрестился воротами. Не схватился за саблю.

Он закрыл глаза. Медленно, очень медленно выдохнул. А потом сказал то, от чего у меня по спине прошёл холод:

— Опять.

— Что значит «опять»?

Он открыл глаза.

— Вы знаете женщину по имени Вера Соколова? — спросил капитан Ардейн.

Глава 2. Гранат

Рейнар. День второй из сорока

Я приехал в Альмерию, чтобы жить. Так велела Ориана.

Она сказала мне это на стене Чёрного Утёса, в ту ночь, когда рухнула Грань, — уже мёртвая, сотканная из винно-красного света, с ястребиными глазами и тёмными косами. Взяла меня за руку и сказала: «Живи, Рейнар. А если будешь всю жизнь носить мою записку на шее, я приду и дам тебе по шее».

И ушла. А я остался стоять с протянутой рукой, в которой ничего не было.

Я отдал записку Вере. Уехал на юг, как только отгуляли свадьбу кузена. Думал — солнце, море, апельсины, чужие лица, никто не знает, кто я такой. Думал, здесь будет легче.

Первые три месяца я пил. Не так, как пил в Чёрном Утёсе, — по-южному, медленно, красным вином на террасах, глядя на закат. Потом король прислал приказ: принять командование южной стражей при наместнике, герцоге Рамиро де Альва. Альмерия бурлила, местные дома грызлись между собой, а королю нужен был на юге свой человек. Человек с фамилией Ардейн, которую здесь боялись так же, как на севере.

Я принял. Служба — это тоже жизнь. Ориана, наверное, одобрила бы.

А месяц назад герцог де Альва пригласил меня к себе в кабинет, налил вина и сказал:

— У меня есть дочь, капитан. У вас есть фамилия. Королю нужен союз с югом. Мне нужен зять, которого будут бояться мои соседи. Подумайте.

Я подумал. Неделю. Потом написал Кассиану.

Кассиан ответил коротко, в своей манере: «Решай сам. Но если не хочешь — не надо. Хватит в нашем роду браков по жребию». А внизу, другим почерком, твёрдым и коротким, будто каждую букву вырезали ножом, была приписка: «Рейнар, если она тебе не нравится, не смей. Если нравится — смей. В. С.»

Инес де Альва мне не нравилась. Она была красива — тёмные кудри, янтарные глаза, смуглая кожа, смех, от которого оборачивались на улицах. И совершенно невыносима. Капризна, как кошка, надменна, как королева, и зла на весь мир за то, что отец продаёт её северному варвару, как племенную кобылу. На нашей первой встрече она демонстративно зевнула мне в лицо. На второй — назвала меня «капитан Сосулька». На третьей — бросила в меня апельсином.

Я поймал. Очистил. Съел. Она смотрела на меня так, будто я съел её любимую собаку.

Она мне не нравилась. Но я её понимал. Я тоже когда-то любил человека, которого мне не дали.

И я согласился. Потому что брак без любви — это тоже жизнь. Потому что так было нужно королю, Кассиану и Альмерии. Потому что за четыре месяца на юге я понял: если ничего не делать, можно утонуть в вине и закатах. А если что-то делать — можно хотя бы плыть.

* * *

Обручение в Альмерии проводят на гранате.

Это очень старый обычай, старше короны и старше святой Грани. Жених и невеста стоят в фамильной часовне перед алтарём. Жрец разрезает гранат пополам. Жених режет себе ладонь и роняет кровь на половину невесты. Невеста — на половину жениха. Потом каждый съедает по зерну с чужой кровью. Это не брак. Это половина клятвы. Её можно разорвать, если обе семьи согласятся. Через сорок дней — свадьба, и тогда клятву закрепляют полностью.

Я резал ладонь и думал о Чаше Ардейнов. О том, как Кассиан четыре раза подавал её невестам. О том, как пятый раз — Вере — он сам, своими губами, принёс ей яд.

Гранат — не чаша, говорил я себе. Это Альмерия, не Чёрный Утёс. Хейл далеко. Его ищут по всем дорогам королевства. Вдовий шёлк растёт только на земле с самой кромки Грани.

Я уронил кровь на её половину граната. Протянул ей.

Инес взяла. Посмотрела мне в глаза — с вызовом, со злостью, с чем-то ещё, чего я тогда не понял. Выковыряла ногтем одно зерно — тёмное, блестящее от моей крови. И положила в рот.

Чуть поморщилась. Совсем чуть-чуть. Будто зерно оказалось кислее, чем она ожидала.

Я подумал тогда: всё правильно. Ей противно. Мне тоже.

Утром её нашли в постели мёртвой.

* * *

Я не стал ждать, пока за мной придут. Пришёл сам.

Герцог де Альва встретил меня в кабинете. Он стоял у окна спиной ко мне, и плечи его были каменными.

— Говорят, Ардейны убивают своих невест, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смеялся. Говорил, северные сказки, бабьи сплетни. Ваш кузен похоронил четырёх жён, но это же Чёрный Утёс, проклятое место, туман, мертвецы. А здесь — солнце. Здесь апельсины. Здесь мой дом.

— Я её не убивал, ваша светлость.

— Вы дали ей гранат.

— Я дал ей гранат, — согласился я. — Как велит обычай. А его кто-то отравил.

Он обернулся. Лицо у него было серое, старое. Под глазами набрякли мешки.

— Мой лекарь в отъезде, — сказал он. — Цирюльник из госпиталя святой Клары вскроет её сегодня. Если он найдёт яд, капитан, вы не выйдете из этого города живым. Мне плевать на короля, на вашу фамилию и на вашего кузена-некроманта. Мой сын, Диего, уже точит саблю. И я не стану его останавливать.

Я поклонился и ушёл.

Я пошёл в госпиталь святой Клары не затем, чтобы помешать вскрытию. Я пошёл, чтобы увидеть её губы.

Потому что если на губах окажется ожог с серебряной паутиной — значит, Хейл здесь. Значит, всё начинается снова. Значит, я опять опоздал на одну ночь.

А увидел её — живую. Сидящую на каменном столе в разрезанном платье. С синими ногтями. С ожогом на губе. И с таким выражением лица, будто весь мир вокруг неё — плохо оформленный протокол, а она его сейчас перепишет.

Я узнал это выражение. Я видел его у Веры, когда та вылезла из гроба и спросила, кто констатировал смерть.

* * *

— Вы знаете женщину по имени Вера Соколова? — спросил я.

Она — та, что сидела в теле Инес, — замерла. Мундир сполз с одного плеча. Глаза, янтарные глаза Инес, расширились. А потом сузились — быстро, остро, как у кошки, которая увидела мышь.

— Знаю, — сказала она медленно. — Она моя коллега. Эксперт-танатолог. Полгода назад она потеряла сознание над таким же трупом, как этот. И с тех пор лежит в коме в Мариинской больнице. — Пауза. — Откуда вы знаете её имя?

— Она здесь, — сказал я. — Полгода назад она очнулась в гробу на севере, в теле четвёртой невесты моего кузена. Сейчас она его жена. Герцогиня Ардейн. И она жива, здорова и выигрывает у него все споры.

Женщина в теле Инес молчала. Долго. Я видел, как у неё в голове щёлкают какие-то колёсики — быстро, чётко, без паники. Потом она выдохнула.

— Значит, это не галлюцинация, — сказала она. — И не посмертный бред угасающего мозга. Жаль. Я надеялась на бред. С бредом проще.

— Вам не страшно?

— Страшно, — сказала она спокойно. — У меня сейчас пульс за сто, ладони мокрые и тошнит. Это называется острая стрессовая реакция. Пройдёт. — Она посмотрела на меня. — А вам?

— Что — мне?

— Вам страшно? У вас руки трясутся.

Я посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись.

Я спрятал их за спину.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. — Сейчас сюда придёт герцог. Ваш — то есть её — отец. Возможно, с сыном. Возможно, с жрецом. Вы ничего не помните. Ни как вас зовут, ни кто вы, ни что случилось. У вас туман в голове. Вам плохо. Если начнут задавать вопросы — падайте в обморок.

— Я не умею падать в обморок.

— Научитесь. — Я помолчал. — В Альмерии, донья, одержимых сжигают на площади перед собором. Святая стража здесь не такая сонная, как на севере. Если хоть кто-нибудь догадается, что в теле Инес де Альва сидит чужая душа, вас сожгут до того, как я успею сказать «Святая Грань».

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— А вы? Вы не скажете?

— Нет.

— Почему?

Хороший вопрос. Я задал его себе сам — и не нашёл ответа. Сказал правду, которая была на поверхности:

— Потому что на ваших губах тот же яд, что убил женщину, которую я любил. И если вы та, кем я думаю, — вы единственная, кто может его прочитать.

Наверху, на лестнице, загрохотали сапоги. Много сапог. Голос — молодой, злой, срывающийся — кричал по-альмерийски что-то про сестру и про северную собаку.

Диего де Альва. Сын герцога. Он всё-таки наточил саблю.

Женщина в теле Инес посмотрела на дверь. Потом на меня.

— Наталья, — сказала она быстро. — Меня зовут Наталья Сергеевна. На всякий случай. Если меня всё-таки сожгут — чтобы хоть кто-нибудь знал.

— Рейнар, — сказал я. — Рейнар Ардейн. Ваш жених.

— Бывший, — уточнила она.

— Посмотрим, — сказал я.

Дверь распахнулась.

И Наталья Сергеевна Громова, судебный химик из города Санкт-Петербург, с безупречно рассчитанным слабым стоном закатила глаза и обмякла, соскальзывая со стола, — прямо на руки брату, ворвавшемуся в мертвецкую с обнажённой саблей.

Для человека, который не умеет падать в обморок, у неё отлично получилось.

Глава 3. Дом Альва

День второй из сорока

Дом Альва стоял на холме над Валенсорой, и с его террас город было видно целиком: белые стены, рыжие черепичные крыши, колокольни, узкие улицы, сбегающие к порту. Синее море. Синее небо. Апельсиновые деревья во дворах, пальмы вдоль набережной, бельё на верёвках между домами.

После петербургского ноября это было как удар солнцем по глазам.

Меня привезли в карете, в которой пахло ладаном и кожей. Всю дорогу я лежала с закрытыми глазами, головой на коленях пожилой женщины в чёрном. Женщина плакала, гладила меня по волосам и шептала по-альмерийски молитвы. Напротив сидел молодой человек с саблей на коленях и смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас превращусь в змею.

Я не превращалась. Я лежала и думала.

Думать в обмороке оказалось удобно. Никто не задаёт вопросов, все говорят при тебе, как при мебели. За полчаса дороги я узнала больше, чем узнала бы за неделю расспросов.

Женщина в чёрном — донья Пилар, дуэнья. Вырастила Инес с колыбели, после того как мать девочки умерла родами. Молодой человек с саблей — Диего, старший брат. Двадцать пять лет, капитан альмерийской гвардии, ненавидит Рейнара Ардейна, ненавидит северян вообще и, кажется, немного ненавидит сестру — за то, что та всегда была любимицей отца. Отец — дон Рамиро де Альва, герцог и наместник короля на юге. Он ехал верхом рядом с каретой и не сказал ни слова.

Рейнара в карету не пустили. Он скакал позади, с двумя своими людьми. Я слышала стук копыт его коня всю дорогу.

— Она не узнала меня, — сказал Диего где-то на середине пути. Тихо, сквозь зубы. — Когда открыла глаза. Посмотрела как на чужого.

— Она едва вернулась с того света, мальчик, — прошептала Пилар. — Дай ей время.

— Она посмотрела на Ардейна. Не на меня. Не на отца. На него.

— Она ни на кого не смотрела.

— Я видел, Пилар.

Внимательный мальчик, подумала я. Надо быть осторожнее.

* * *

Комната Инес оказалась огромной, светлой и совершенно невыносимой.

Розовый шёлк на стенах. Кровать под балдахином, на которой могли бы спать шестеро. Ковёр с павлинами. Туалетный столик, заставленный флаконами, баночками, шкатулками. Шкаф во всю стену, набитый платьями. Окна до пола, выходящие на балкон, а с балкона — вид на море. На подоконнике — клетка с маленькой жёлтой птичкой, которая при виде меня забилась в угол и замолчала.

И зеркало. Огромное, в золочёной раме, от пола до потолка.

Пилар уложила меня в постель, напоила чем-то тёплым с мёдом и корицей — я сделала вид, что пью, и вылила в цветочный горшок, пока она задёргивала шторы, — и села рядом, держа меня за руку.

Руки у неё были сухие, тёплые, в тонких кружевных перчатках без пальцев. Пахло от неё флёрдоранжем и чем-то сладким, пудровым.

— Девочка моя, — шептала она. — Девочка моя золотая. Святая Грань услышала мои молитвы.

— Я ничего не помню, — сказала я слабым голосом.

Это я придумала ещё в карете. Самая простая легенда, самая надёжная. В моём мире амнезию после клинической смерти никто бы не поставил под сомнение. Здесь, надеялась я, тоже.

— Ничего? — Пилар заглянула мне в лицо. — Совсем ничего, голубка?

— Как в тумане. Лица… знакомые. Но имён не помню. И что было — не помню.

— Обручение? Гранат? Капитана?

— Нет.

Что-то мелькнуло в её чёрных глазах. Облегчение? Тревога? Я не успела понять. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Ничего, — сказала она. — Ничего, голубка. Вспомнишь. А не вспомнишь — Пилар расскажет. Пилар всё знает.

* * *

Герцог пришёл вечером.

Он остановился в дверях, высокий, худой, седой, в чёрном камзоле, — и долго смотрел на меня. Я лежала, опираясь на подушки, и смотрела на него. У Инес были его глаза — янтарные, тёплые. Только у него они были холодными.

— Пилар, выйди, — сказал он.

Дуэнья ушла, шурша юбками. Герцог подошёл к кровати и сел на стул, где она сидела. Сложил руки на коленях. Пальцы у него были длинные, сильные, в перстнях.

— Ты меня не помнишь, — сказал он. Не спросил.

— Простите, — сказала я.

— Не извиняйся. Ты никогда не извинялась. Ни разу за двадцать лет. Не начинай сейчас, это пугает. — Он помолчал. — Лекарь вернётся через неделю. Он тебя осмотрит. Пока будешь лежать.

— Хорошо.

— «Хорошо», — повторил он с какой-то странной интонацией. — Инес де Альва говорит «хорошо». Святая Грань.

Он смотрел на меня. Я смотрела в одеяло, стараясь быть слабой, тихой, растерянной. Как, наверное, выглядела бы двадцатилетняя девушка, только что вернувшаяся с того света.

— Обручение не разорвано, — сказал он наконец. — Ты не умерла, значит, гранат съеден и клятва дана. Через сорок дней свадьба. Если только ты не скажешь мне сейчас, что хочешь её отменить.

Я подняла глаза.

— А я хотела? Раньше?

Герцог помолчал.

— Ты кричала об этом на весь дом месяц подряд, — сказал он. — Била посуду. Грозилась уйти в монастырь, сбежать в море, выпить яду. — Пауза. — Я думал, это просто слова.

Что-то в его голосе было такое, от чего мне стало не по себе. Не горе. Хуже. Вина.

— Вы думаете, я сама? — спросила я тихо. — Сама выпила?

Он не ответил. Встал. Постоял, глядя на меня сверху вниз.

— Капитан Ардейн утверждает, что тебя отравили, — сказал он. — Что яд был на гранате. Что он знает этот яд, потому что тот же самый убил невест его кузена. Мой сын утверждает, что капитан Ардейн лжёт, потому что сам тебя отравил. А мастер Фелипе из госпиталя святой Клары утверждает, что ты, лёжа на его столе, научила его правильно вскрывать покойников.

Я молчала.

— Мастер Фелипе — пьяница и трус, — продолжал герцог ровно. — Ему никто не поверит. Но он рассказал это половине Валенсоры, прежде чем я успел заткнуть ему рот. — Он наклонился ко мне. — Отдыхай, Инес. И постарайся не учить больше никого вскрытию. В этом городе есть люди, которые очень внимательно слушают такие истории.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Я выдохнула.

* * *

Когда стемнело и Пилар наконец уснула в кресле у моей кровати, похрапывая и сжимая в пальцах чётки, я встала.

bannerbanner