Гарм

— А тебя припирало?

Марк помолчал, и его руки на секунду остановились.

— Припирало один раз, — он на секунду остановил руки.

— Расскажешь?

— Не сейчас. — Он снова взялся за шланг. — Сейчас у меня второй контур. Если я его не починю, вода кончится раньше, чем гости.

Я постояла ещё немного и ушла, и в спину мне стучал его ключ, и этот звук был единственным нормальным звуком за весь день.

После совета меня перехватил Лёва.

Он ждал у шлюза, делая вид, что проверяет крепления, хотя крепления проверяли утром и проверять их дважды было незачем.

— Вера, можно вопрос? — Лёва наконец посмотрел на меня.

— Можно.

— Почему она пришла к тебе?

Я взглянула на него. Лёва был самым тихим человеком на станции: он мыл руки по три раза, складывал инструменты по размеру и никогда не повышал голоса. Сейчас он смотрел на меня прямо, и в его взгляде не было обычной мягкости.

— Я не знаю, — призналась я.

— А как ты думаешь?

— Думаю, что не знаю. — Я пожала плечами. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ко мне никто не пришёл. — Он сказал это ровно, без обиды. — И это странно, согласись.

— Почему странно?

— Потому что у всех есть кто-то. — Лёва аккуратно поправил крепление, которое и так было в порядке. — У тебя сестра. У Марка жена. У Игната сын, я видел фотографию. У Сони мать. У Тимура друг, он про него рассказывал. А у меня никого.

— Совсем никого?

— Совсем.

Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия мне стало неуютно.

— Может быть, тебе повезло, — сказала я.

— Может быть. — Лёва посмотрел на шлюз, потом на меня. — Или может быть, я просто не помню.

Он ушёл, а я осталась стоять у шлюза, и в голове у меня что-то царапало, как заусенец на пальце, который не видно, но который всё время чувствуется.

Даша сидела на койке, поджав ноги, и рисовала на планшете. Она рисовала озеро: синюю полосу внизу, зелёную полосу сверху и маленькую фигурку на берегу.

— Это ты, — сказала она, не поднимая головы. — А это я.

Вторая фигурка была в воде, и от неё расходились круги.

Я села рядом и подождала, пока она отложит планшет.

— Даша, тебе холодно?

— Немного, тут всё время дует, — сказала она и поёжилась.

Я сняла куртку и накинула ей на плечи. Куртка была мне велика, а на ней висела, как пальто, и Даша улыбнулась, сунула руки в рукава и на секунду стала похожа на нормального ребёнка, которого просто забыли забрать из школы.

Протокол я нарушила через сорок минут после того, как его подписала.

Об этом я подумала позже, когда всё начало разваливаться, а тогда я думала только о том, что девочка сидит в холодном медотсеке и что куртка — это не фотография и не запись, это просто куртка, и ничего страшного не случится.

Вечером я принесла ей ужин. Она съела всё до последней ложки и попросила добавки, и я дала добавку, хотя по протоколу должна была записать в журнал каждую передачу предмета, а ужин в журнал не вписался.

— Верка, — сказала она, когда я забирала поднос. — А ты меня правда искала?

— Правда, искала, — сказала я, и это было почти правдой.

— Долго, двадцать четыре года, — сказала она и поглядела на меня.

Я не знала, что ответить. Я искала её двадцать четыре года, но не так, как ищут живых: я не звонила в полицию каждый месяц и не расклеивала объявления. Я просто жила с дырой, которая была размером с девятилетнюю девочку, и со временем научилась обходить эту дыру по краю.

— А почему не нашла?

— Не знаю, — сказала я, потому что это был честный ответ.

Она кивнула, как будто этого было достаточно, и вернулась к планшету.

Ночью я проснулась от того, что в коридоре кто-то ходил. Не шаги — шорох, будто по полу тащили что-то мягкое. Я вышла, и коридор был пуст, и свет горел через панель, как обычно.

У двери каюты Марка стояла женская туфля. Одна, с красной подошвой, на высоком каблуке, какие на станции не носят.

Я постояла, глядя на неё, потом вернулась к себе и закрыла дверь. За переборкой, из каюты Марка, доносился женский голос. Он говорил тихо, но я разобрала слова:

— Ты не виноват, — сказала женщина. — Слышишь? Ты не виноват.

Я записала в журнал ещё одну строку: «Гость не является психологическим феноменом. Гость не является галлюцинацией. Гость есть».

Потом я взглянула на эту запись и подумала, что звучит она как бред сумасшедшего, и что если кто-то прочитает её через сто лет, он решит, что мы все сошли с ума.

Может быть, мы и сошли.

Может быть, человек не создан для того, чтобы смотреть в бездну и оставаться в здравом уме.

Я закрыла журнал и посидела минуту, прислушиваясь к станции: насосы, вентиляция, реле. Обычные звуки, которые не меняются от того, что в твоей жизни появилось невозможное.

Это было самое странное: мир не менялся. Менялись только мы.

Глава 5. Энни

Марк не пришёл на завтрак, и это было первое, что меня насторожило: он всегда приходил первым, потому что считал, что человек, который не завтракает, экономит время в ущерб себе.

В девять я постучала к нему. Никто не ответил, и я постучала ещё раз, а потом нажала на панель вызова и услышала за дверью женский голос:

— Сейчас открою.

Я успела подумать, что ослышалась, потом дверь открылась, и на пороге стояла женщина.

Ей было под сорок, рыжая, с веснушками на плечах, в рубашке Марка, застёгнутой на две нижние кнопки, и босиком. В руке она держала чашку, и от чашки шёл пар.

— Вы, наверное, Вера, — сказала она, помолчав. — Марк про вас говорил.

Я стояла в коридоре и смотрела на неё, и в голове было пусто, как в выключенном терминале.

— Энни, — сказала я.

— Да, я Энни. — Она улыбнулась, и улыбка была вежливая, чуть натянутая, как у человека, который знакомится с соседкой по подъезду. — Проходите, кофе ещё есть.

В каюте Марка пахло кофе и женскими духами, и этот запах был настолько неуместен на станции, что я на секунду почувствовала себя не в космосе, а в чужой квартире.

Марк сидел на койке, одетый, с чашкой в руках, и выглядел спокойным. Не испуганным, не растерянным, а именно спокойным, как человек, который наконец-то выспался.

— Привет, — сказал он, помолчав. — Садись, кофе ещё есть.

— Марк, что происходит?

— То, что ты видишь. — Он кивнул на Энни, которая уже наливала мне кофе в чистую чашку. — Она вернулась, и я не знаю, как это объяснить, но я и не собираюсь объяснять.

— Вернулась, — повторила я, и это слово прозвучало в каюте чужим.

— Ну да, а что тут удивительного? — Он отхлебнул из чашки. — Месяц назад я поймал в реконструкторе голос. Не сказал ни Соне, ни тебе, ни Игнату. Это был её голос, Вера, я узнал бы его из тысячи.

— Почему ты молчал?

Марк посмотрел на жену, потом на меня, и в его взгляде было что-то вроде извинения.

— Потому что вы бы сказали «помехи», как ты сказала Соне.

Я не стала спрашивать, откуда он знает про мой разговор с Соней: станция маленькая, стены тонкие, а Марк всегда знал больше, чем говорил.

— И ты ничего не говорил месяц.

— Я не сразу понял, что это она. — Марк смотрел в чашку. — Сначала это был просто голос, одиннадцать секунд, я решил, что показалось. Потом я стал слушать каждый вечер, и голос начал отвечать.

— Отвечать?

— Я спрашивал: «Это ты?», и она говорила: «Да». Я спрашивал: «Ты меня видишь?», и она говорила: «Вижу». Мы разговаривали, Вера. Через реконструктор, через шум, но разговаривали.

Смотрела на него и не знала, что сказать.

— Расскажи мне всё по порядку мне про аварию, — попросила я.

Марк не ответил сразу, потом поставил чашку.

— Мы возвращались из Дублина, была ночь, дождь стеной. Я вёл, она сидела справа и что-то искала в телефоне. — Он говорил без выражения, как человек, который давно выучил свою историю наизусть. — На повороте я не справился, машину занесло, мы влетели в отбойник. Я вышел сам, а её вытащили уже без сознания.

— И ты винишь себя.

— Я не виню. — Он посмотрел на меня. — Я знаю. Есть разница: вина — это когда ты не уверен, а я уверен. Я не справился с управлением, и она умерла.

— Марк…

— Не надо. — Он поднял руку. — Я четыре года живу с этим и научился жить. Просто теперь она вернулась, и говорит, что я не виноват, и это хуже, чем вина.

— Почему хуже?

— Потому что я не верю ей. — Он улыбнулся, и улыбка была кривая. — Она говорит, что я не виноват, а я смотрю на неё и думаю: ты говоришь так, потому что я хочу это услышать. Ты собрана из моего желания, чтобы меня простили.

В каюте стало тихо.

— Марк, — сказала Энни от стола, и мы обе обернулись. — Я говорю так, потому что это правда.

Марк посмотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что я отвела взгляд.

— Я слушал её каждый вечер. — Марк сказал это просто, без стыда. — Одиннадцать секунд, как твоя запись, только её.

— Откуда ты знаешь про мои одиннадцать секунд?

— Игнат сказал, и он не со зла. — Марк пожал плечами. — Он хотел, чтобы мы понимали, с чем имеем дело.

Энни поставила передо мной чашку и села на стул у стены, подобрав ноги, и в её движениях было что-то домашнее, обжитое, как у женщины, которая сидела на этом стуле много раз.

— Сколько вы здесь? — Я старалась говорить спокойно, хотя внутри у меня всё дрожало.

— Со вчерашней ночи. — Энни посмотрела на Марка. — Я пришла, когда он меня позвал.

— Я не звал, — сказал Марк.

— Звал, ты просто не помнишь. — Она улыбнулась ему, и улыбка была мягкая, женская. — Ты всегда зовёшь, когда тебе плохо.

Я поставила чашку, не сделав глотка.

— Энни, вы понимаете, что находитесь на станции, где нет места посторонним?

— Понимаю, но я всё равно здесь.

— И что ваше появление невозможно?

— Понимаю, и всё-таки я здесь.

Она смотрела на меня спокойно, без вызова.

— Вы помните, как… — Я запнулась, потому что по протоколу не должна была спрашивать, и всё-таки спросила: — Вы помните последний день?

Энни помолчала, и в этой паузе было больше, чем в её словах.

— Помню, хотя не всё, как мы ехали. Дождь был, и дворники не справлялись. Марк вёл, я сидела справа и расстегнула ремень, чтобы достать телефон из сумки на заднем сиденье. — Она говорила ровно, как диктофон, и от этой ровности мне хотелось выйти из каюты и больше никогда сюда не возвращаться. — Я не успела его застегнуть.

Я взглянула на Марка. Он сидел очень прямо, и чашка в его руке дрожала.

— Марк, это правда?

— Не знаю, — сказал он и поставил чашку на пол. — Я не помню, как всё было. Я помню удар, помню, как её вытаскивали, помню, как мне сказали, что она умерла в реанимации. Всё остальное — как в тумане.

— Я расстегнула ремень, — сказала Энни. — Он не виноват, и я хочу, чтобы он это знал.

В каюте стало тихо. За переборкой гудел насос, и этот звук вдруг показался мне очень громким, как будто насос был единственным, что осталось от станции.

— Откуда вы это знаете? — Про ремень, об этом не было в отчёте.

Энни поглядела на меня, и в её глазах появилось что-то, чего там раньше не было: не страх, а усталость.

— Понимаете, я знаю то, что знаю. — Она сказала это мягко, почти извиняясь. — Вы же врач, вы должны понимать, что не всё, что невозможно, — неправда.

— Я не понимаю.

— Понимаете, просто не хотите понимать, потому что тогда придётся что-то делать.

Она встала, подошла к Марку и положила руку ему на плечо, и он накрыл её ладонь своей.

Я вышла из каюты, потому что мне стало трудно дышать. В коридоре я прислонилась к стене и постояла так, пока не прошло головокружение.

На кухне была Энни.

Она стояла у плиты и варила кофе, и это было так обыденно, что я на секунду забыла, что она не человек.

— Вера, вам с сахаром?

— Без.

— Как Марк. — Она улыбнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Он всегда пьёт без сахара и потом морщится, когда кто-то кладёт две ложки.

— Вы помните его привычки.

— Я помню всё. — Энни налила кофе и протянула мне. — Это и есть проблема.

— Почему проблема?

— Потому что он не помнит. — Она взглянула на меня, и в её глазах было что-то, от чего мне стало не по себе. — Я помню каждый день, а он помнит только последний год. И я не знаю, что с этим делать.

— Может, рассказать ему?

— Я пыталась. — Энни покачала головой. — Он слушает и кивает, а потом смотрит на меня так, будто я рассказываю чужую историю.

Я взяла кофе и сделала глоток.

— Энни, вы понимаете, что вы не она?

— Понимаю. — Она улыбнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Но это не мешает мне её любить.

За дверью Энни что-то тихо сказала Марку, и он ответил, и оба засмеялись — негромко, по-домашнему.

Я вернулась в медотсек. Даша спала, свернувшись под моей курткой, и на планшете у неё был открыт рисунок: озеро, две фигурки, и третья фигурка на берегу, которую она дорисовала утром. Третья была в платье, с длинными волосами, и стояла чуть в стороне.

Я не стала её будить.

В лаборатории Соня сидела над спектром и не подняла головы, когда я вошла.

— У Марка гостья, — сказала я.

— Знаю, и это самое плохое, — Соня отодвинула планшет. — Он приходил в семь, просил не включать камеру в его каюте.

— И ты не включила?

— Я включила, но в кадре только он. — Она поглядела на меня. — Как с твоей девочкой.

Я села на стул и закрыла глаза.

— Соня, она знает про ремень. Про то, что Энни расстегнула ремень за секунду до удара. Этого не было ни в отчёте, ни в деле, ни в чём.

Соня помолчала, и это было нехорошо.

— Значит, информация пришла не из документов.

— А откуда она это знает?

— Из неё самой. — Соня смотрела на меня, и в её глазах был тот же азарт, что и утром. — Вера, мы восемь месяцев думали, что ловим эхо прошлого. А может, мы ловим не прошлое, а то, что Гарм знает о прошлом, и он знает больше, чем мы.

— То есть она не лжёт.

— Она не может лгать. — Соня постучала пальцем по столу. — По крайней мере, я не вижу механизма. Ложь — это конструирование альтернативы, а она воспроизводит то, что в ней записано.

— И что это значит для нас?

Соня взглянула на дверь лаборатории, потом на меня.

— Что если она говорит правду, то Энни действительно расстегнула ремень, и значит, Марк не виноват. — Она вымолчала и добавила: — И значит, кто-то на станции получил прощение, которого не заслуживал.

Я не стала спрашивать, кого она имеет в виду, потому что ответ был и так понятен, и потому что мне не хотелось слышать его вслух.

Вечером Марк пришёл в кают-компанию вместе с Энни. Они сели рядом, и он держал её за руку, и весь экипаж делал вид, что ничего не происходит. Тимур громко рассказывал про свой второй контур, Лёва не отвечал, Игнат смотрел в тарелку.

А Энни ела суп и держала ложку так, как держат ложку люди, которые выросли в хороших домах: мизинцем чуть в сторону.

Я глядела на неё и думала о том, что она сказала: «Он не виноват».

И ещё я думала о том, что за двадцать четыре года я ни разу не слышала, чтобы кто-то сказал мне: «Ты не виновата».

Я подумала о том, что за двадцать четыре года мне никто ни разу не сказал, что я не виновата, и что я сама никогда никому этого не говорила, потому что не верила, что такие слова могут что-то изменить, а теперь слушала, как женщина, которой нет, говорит их моему другу, и понимала, что, наверное, могут, если их произносит человек, которого ты любил.

Я разглядывала Энни и думала о том, что она собрана из любви Марка, из его вины и из его памяти, и что в этом смысле она настоящая, потому что любовь не нуждается в доказательствах.

Я вышла из каюты и пошла по коридору, и в голове у меня звучал голос Энни, который говорил «он не виноват» так спокойно, будто это было самое простое на свете.

Я вернулась в свою каюту и села на койку, и несколько минут просто смотрела на свои руки.

Руки были обычные: коротко подстриженные ногти, сухая кожа, маленький шрам на левом запястье, оставшийся от ожога в интернатуре.

Обычные руки обычного человека, который работает, моет чашки, держит чужие ладони, когда сообщает плохие новости.

Я подумала о том, что годами учила людей принимать себя, и что самое простое, чему я их учила, я не умею делать сама.

Я легла и закрыла глаза, и передо мной снова встала Энни: как она сидела, как держала чашку, как говорила «он не виноват».

Я думала о ней, и мне было её жалко, и это было странно: жалеть то, что не существует.

Потом я подумала о Марке, и мне стало не странно, а тяжело.

Он жил с этим четыре года. Каждое утро он вставал и шёл в рубку, и проверял системы, и шутил, и никто не знал, что внутри у него дыра размером с человека.

Я думала о том, что мы все носим в себе такие дыры, и что работа — это способ не смотреть в них.

Я встала, налила себе воды и выпила её залпом, и посмотрела в окно, и в окне был диск, тонкий и ржавый, и он не двигался.

— Ладно, — сказала я вслух. — Работаем.

И пошла в медотсек.

Глава 6. Достройка

На третий день Даша начала рассказывать, и сначала это было безобидно: она говорила про озеро, про то, как мы ходили за яблоками, про соседскую собаку, которая боялась воды. Я слушала и ловила себя на том, что киваю, потому что всё это было правдой, и от правды становилось теплее, чем от любых доказательств.

Я помню то лето лучше, чем любой другой год своей жизни.

Мне было двенадцать, Даше девять, и мы жили на даче под Выборгом, в доме с зелёной крышей, где пахло смолой и старым деревом. Мать приезжала на выходные, а в будни мы оставались одни, и это было лучшее время: никто не говорил, что нельзя, никто не проверял уроки, и можно было целыми днями пропадать на озере.

Я часто думаю о том, как выглядел наш дом в то лето: зелёная крыша, покосившееся крыльцо, заросли малины у забора, и на веранде — старый диван, на котором мы спали днём, когда было слишком жарко.

Мать приезжала по пятницам, привозила продукты и новости, и первые часы мы ходили вокруг неё, как котята, и рассказывали всё, что случилось за неделю. Она слушала, кивала, но мысли её были где-то далеко, на работе, в городе, в другой жизни.

Я тогда думала, что она нас не любит.

Теперь я понимаю, что она просто устала: работа, дорога, две дочери, муж, который ушёл, когда Даше было три года, и никто ей не помогал.

Она любила нас так, как умела: кормила, одевала, проверяла уроки, водила к врачу. Она не говорила нежных слов и не обнимала без повода, но она была.

Я думаю об этом и понимаю, что я выросла и стала такой же: умею заботиться, но не умею говорить о чувствах. Мне проще поставить чайник, чем сказать «я тебя люблю».

Может быть, поэтому мне так легко с Марком: он тоже не умеет говорить, но умеет быть рядом.

Тем летом у нас была своя жизнь, о которой мать не знала: мы знали каждую тропинку в лесу, каждую заводь на озере, каждого соседского кота. Мы воровали яблоки в чужом саду и боялись, что нас поймают. Мы строили шалаш из веток и называли его «штаб». Мы придумали язык, на котором говорили только мы вдвоём, и он состоял из перевёрнутых слов и свиста.

Я была старшей, и я всем командовала.

Даша подчинялась, но не всегда: иногда она уходила одна на озеро, и я злилась, и искала её, и находила на берегу, где она сидела и смотрела на воду.

— Ты чего?

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На воду. Она как время.

Мне тогда было двенадцать, и я не понимала, что она имеет в виду.

Теперь понимаю.

Она была странным ребёнком: тихим, задумчивым, она замечала то, чего не замечали другие. Она могла полчаса смотреть на муравейник и потом сказать фразу, от которой у меня холодело в животе.

Например: «Верка, а если мы умрём, кто будет помнить, что мы жили?»

Я сказала: «Мама».

Она кивнула: «А если и она умрёт?»

Я сказала: «Тогда никто».

Она задумалась и сказала: «Это несправедливо».

Я не знала, что ей ответить, и поэтому сказала: «Пошли купаться».

Мы пошли купаться, и она смеялась, и всё было хорошо.

А через две недели её не стало.

Озеро было большое, с островком посередине, и местные говорили, что на островке раньше стояла часовня, а теперь ничего нет, только камни. Мы с Дашей спорили, кто первый доплывёт до него, и я всегда выигрывала, потому что была старше и сильнее.

Она злилась и говорила, что это нечестно, что у меня длинные руки, что она ещё вырастет и обгонит меня. Я смеялась и говорила, что не обгонит, потому что я всегда буду старше.

Теперь я думаю о том, что это было единственное время, когда мы были просто сёстрами, а не «старшая» и «младшая», не «умная» и «красивая», не «та, которая будет врачом» и «та, которая ещё не решила».

Мать любила нас одинаково, но по-разному: меня она хвалила за успехи, а Дашу гладила по голове. Я завидовала этому и думала, что меня любят за то, что я делаю, а её — просто так.

Может быть, поэтому я и сказала на кухне, что она мне надоела.

Не потому, что она действительно надоела, а потому, что мне хотелось, чтобы мать услышала, как мне тяжело. Я хотела, чтобы меня пожалели. Я не думала, что Даша стоит за дверью.

Она стояла за дверью, и она услышала.

Через две недели она утонула.

Потом она сказала:

— Там было холодно, — и не оторвалась от планшета.

Я подняла голову от журнала.

— Где именно было холодно?

— В воде, когда я тонула. — Она рисовала волны, синие и зелёные, и волны у неё выходили ровные, как на картинке из учебника. — Сначала холодно, а потом уже нет.

Я отложила ручку подальше от края стола, потому что руки вдруг стали неточными.

— Даша, ты помнишь, как это было?

— Помню, хотя не всё, как я звала. — Она сказала это спокойно, как говорят о погоде. — Я звала тебя, а ты стояла на берегу.

В горле у меня стало сухо, будто я наглоталась пыли.

— Я прыгнула за тобой, я не могла стоять.

— Ты стояла и смотрела, я тебя видела.

— Я не могла стоять, потому что ты была в воде, а я…

— Могла, — перебила она меня без всякой злости. — Ты была в красной куртке, я помню красное.

Красной куртки у меня не было. У меня была синяя, с капюшоном, и я помнила её так ясно, что могла бы описать каждую потёртость на рукаве: я помнила, как сбросила её на лёд, помнила, как лёд треснул под ногами, помнила, как вода обожгла горло.

— Даша, у меня не было красной куртки.

— Была, я же видела.

Я встала и вышла из медотсека, потому что мне нужно было подышать. В коридоре я постояла у стены, считая до десяти, как учат пациентов, и это не помогло: внутри всё дрожало так же, как тогда, на льду.

В лаборатории Соня смотрела на экран, и на экране был график массы по дням.

— Посмотри, — сказала она, не оборачиваясь, и я подошла к экрану и посмотрела на цифры: двадцать четыре ноль, двадцать четыре двести, двадцать четыре четыреста.

— Двести граммов в сутки, — сказала Соня. — Как часы.