Гарм

В журнале я написала: «03:40–03:55. Гипнагогическая галлюцинация на фоне нарушения сна и стресса. Одиннадцатый месяц вахты, и это много для одного человека. Рекомендация: наблюдение, при повторе — консультация по каналу связи». Слово «консультация» я написала и стёрла два раза, потому что консультации по каналу связи были доступны только через Игната, а Игнату я не собиралась рассказывать про Дашу.

Потом я сидела на койке и смотрела на плеер, и в голове было тихо и пусто, как бывает после сильного испуга, когда тело уже поняло, что опасности нет, а мозг ещё не согласился.

Я думала о том, что Даша сказала, что Соня её не увидит, потому что Соня её не звала.

И ещё я думала о том, что девочка была босая и мокрая, а на станции не было ни одного места, где можно промокнуть: вода в душевых подавалась по таймеру, рециркулировала и уходила в дренаж, а за бортом не было ни озера, ни дождя, ничего, кроме вакуума и ржавого диска в пятистах тысячах километров.

Утром я вышла из каюты в шесть, и первым, кого я встретила, был Марк.

Он стоял у кофейного автомата в третьем модуле, в майке и шортах, и выглядел так, будто не спал вообще: под глазами мешки, щетина, волосы дыбом.

— Ты тоже не спишь? — спросил он, помолчав.

— Тоже, и это странно, — согласилась я с ним.

— Что, кошмары?

— Работа.

Марк хмыкнул и налил мне кофе из автомата, не спрашивая.

— У нас на станции работа — это отдельная форма кошмара. — Он отхлебнул из чашки. — Знаешь, что я делал сегодня в четыре утра? Проверял второй контур, и хотя он в порядке.

— Зачем тебе это нужно?

— Потому что не мог лежать. — Марк посмотрел на меня внимательнее, чем я хотела. — Вера, а ты что слышала в этой записи?

— Ничего.

— Врёшь.

— С чего ты взял?

— Потому что ты не спишь третий день, ходишь как в воду опущенная и при этом говоришь «ничего». — Он поставил чашку. — Я не лезу, но если тебе понадобится с кем-то поговорить, я умею молчать.

Я поглядела на него и вдруг поняла, что он говорит это искренне, и что за его шутками много чего спрятано.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. — Он взял свою чашку и пошёл к лестнице. — Только не говори Соне, что я умею что-то, кроме ругательств.

Он ушёл, а я постояла у автомата ещё минуту, и в голове было что-то вроде благодарности. Мне вдруг стало важно, чтобы он не обернулся. Он не обернулся.

Потом я пошла в рубку связи, потому что в 05:45 открывалось окно связи с Землёй: двадцать минут канала, пока «Сторож» проходил над ретранслятором, и всё, что нужно было сказать домой, нужно было сказать в эти двадцать минут.

В рубке связи никого не было. Я села за пульт, ввела код и увидела, что окно уже занято: канал был активен, и в журнале висела запись — исходящее сообщение, отправленное в 05:47. Отправитель — Соня, адресат — Институт физики в Новосибирске, тема — «Первичные данные по модуляции шлейфа».

Я прочитала это три раза, и каждый раз смысл не менялся: Соня отправила запись на Землю раньше меня, хотя обещала ждать до девяти.

В 06:02 Соня вошла в рубку, увидела меня за пультом и остановилась.

— Ты рано, — произнесла она.

— Ты тоже рано, — сказала я, и это прозвучало как обвинение.

Мы смотрели друг на друга, и за переборкой кто-то уронил ложку, и этот звук показался мне очень громким.

— Ты отправила запись.

— Отправила, — сказала Соня без запинки. — Это данные, Вера. Если мы будем сидеть на них, пока ты не решишь, что это галлюцинация, мы потеряем месяц.

— Ты отправила голос моей сестры в институт.

— Я отправила сигнал сорок герц. — Она сказала это спокойно, но я заметила, как она сжала край планшета. — То, что ты слышишь в нём сестру, — это твоя интерпретация, и я не могу её учитывать, пока не пойму, что это.

— А если поймёшь?

— Тогда мы будем знать, что это, и сможем решить, что с этим делать.

За иллюминатором ржавый диск висел неподвижно, и от него не было ни тепла, ни света, ничего, что можно было бы назвать присутствием.

— В кают-компании есть следы и лужа, ты взяла пробу, что показал анализ?

Соня помолчала, и в этой паузе я услышала ответ раньше слов.

— Обычная вода с примесью солей и органики. — Она взглянула на меня. — Озерная, понимаешь? Не станционная и не конденсат.

— Повтори, что ты сказала.

— Озерная вода, Вера. Откуда на станции озерная вода?

Я не ответила, потому что ответить было нечего. Смотрела на экран, где висело её письмо, и думала о том, что Даша утонула в озере под Выборгом двадцать четыре года назад и что тела так и не нашли.

Глава 3. Плотность

Утром девочку нашёл Тимур.

В лаборатории пахло озоном и горячей электроникой.

Соня сидела перед экраном, и на нём бежала зелёная линия, и она смотрела на неё, не отрываясь, как смотрят на огонь.

— Это что?

— Спектр. — Она не повернулась. — Я прогнала запись через фильтр.

— И?

— И там есть структура. — Она показала на пик. — Вот здесь. Это не шум.

Я наклонилась к экрану и ничего не поняла.

— Объясни по-человечески.

— По-человечески: в записи есть повторяющийся рисунок. — Соня откинулась на стуле. — Как будто кто-то говорит одно и то же, но разными голосами.

— То есть это речь?

— Похоже на то. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Только это не звук. Это модуляция поля.

— И что это значит?

— Это значит, что мы поймали не звук, а его след. — Соня посмотрела на меня. — Как если бы кто-то крикнул в пустой комнате, а мы через час нашли в воздухе отпечаток крика.

Я села на стул.

— И чей это голос?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Но он повторяется. Один и тот же рисунок, много раз.

— Это может быть эхо?

— Может. — Соня кивнула и снова уставилась в экран. — Но эхо затухает. А это не затухает.

Я смотрела на зелёную линию и думала о том, что где-то там, за периметром, кто-то говорит, и говорит уже давно, и мы только сейчас научились слушать.

— Соня, а если это не эхо?

— Тогда это кто-то живой. — Она взглянула на меня. — И он хочет, чтобы его услышали.

Мы просидели в лаборатории до утра, и линия бежала по экрану, и в ней был ритм, и этот ритм был похож на дыхание.

Он вставал раньше всех, потому что по утрам у него была своя церемония: стакан холодной воды, десять минут на тренажёре, потом какао. Какао он варил по-настоящему, в кастрюльке, с молоком из порошка, и весь третий модуль знал, что в семь утра Тимур занят и трогать его нельзя.

В семь двадцать он позвонил мне по внутренней связи.

— Вера, тут ребёнок в кают-компании пьёт моё какао, — сказал он, и я услышала, как он подбирает слова.

Я успела одеться за минуту. В кают-компании стоял запах шоколада, и на диване у стены сидела Даша, подобрав ноги, в том же мокром платье, с той же ссадиной на колене, и держала двумя руками кружку, которая была почти с её лицо.

Тимур стоял в дверях кухонного блока, скрестив руки, и смотрел на неё, как смотрят на собаку, которая неизвестно откуда пришла и ведёт себя слишком спокойно.

— Ты её знаешь? — спросил он, и в его голосе было не любопытство, а надежда, что я скажу «да».

— Это Даша, моя сестра.

Тимур моргнул и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— У тебя же сестра… — Он не договорил, потому что вспомнил наш ночной разговор, и лицо у него стало совсем беспомощным.

— Да, — сказала я. — У меня была сестра.

Даша отпила из кружки и взглянула на нас по очереди, спокойно, без всякого интереса к тому, как взрослые решают, что с ней делать.

— Холодно, — сказала она, помолчав. — У вас тут всегда так холодно?

— Это станция, тут всегда холодно.

— А у меня платье мокрое.

Она сказала это не с жалобой, а как сообщение о факте, и от этого мне захотелось снять с себя комбинезон и укрыть её, и я поймала себя на этом желании, и оно мне не понравилось.

К восьми пришли остальные.

Игнат появился первым, в комбинезоне, застёгнутом на все кнопки, и остановился в дверях, не входя в комнату. Он смотрел на девочку долго, потом на меня.

— Это то, что ты услышала в записи?

— Да, и я не знаю, что с этим делать.

Игнат медленно выдохнул и посмотрел на девочку, потом на меня.

— Соня, ты можешь её померить?

Соня уже стояла рядом со сканером. Она пришла последней, с чемоданчиком, и всё это время не отвечала, но я видела, как у неё блестят глаза: не от страха, от азарта.

— Могу, но сначала вы все выйдете из комнаты.

— Почему мы должны выйти? — спросил Марк из-за её спины.

— Потому что вы дышите и греете воздух, а мне нужен фон.

Мы вышли в коридор. Дверь Соня закрыла, и через переборку было слышно, как она говорит с Дашей ровным голосом, как с прибором: руку, ещё раз, дыши, не дыши, спасибо.

Через двадцать минут она вышла и закрыла за собой дверь.

— Масса двадцать четыре килограмма, пульс девяносто, температура тридцать шесть и четыре. — Соня поглядела на нас. — Влажность кожи повышенная, но вода не конденсируется, то есть она не мокрая в обычном смысле, она как будто помнит, что была мокрой.

— Что это значит? — спросил Игнат.

— Что я не знаю, и это самое интересное.

Игнат посмотрел на закрытую дверь.

— Мы не можем держать её в кают-компании. — Он повернулся ко мне. — Медотсек, и ты за неё отвечаешь, потому что медик тут ты.

— Она ребёнок.

— Она неизвестный объект на станции, и пока мы не знаем, что это, она будет в медотсеке, с камерой и ограничением доступа, и никто, кроме тебя и Сони, к ней не войдёт.

— Это не объект.

— Вера, я видел, как ты на неё смотришь. — Он сказал это тихо, и в его взгляде было не начальническое, а человеческое, и от этого было хуже. — Поэтому и говорю: медотсек, пока я не решу иначе.

Я не стала спорить. Спорить с Игнатом, когда он говорит таким голосом, было бессмысленно, и потом, я сама не знала, что именно я хотела бы ему возразить.

Мы вышли в коридор, и он пошёл рядом, и некоторое время мы молчали.

— Вера, ты понимаешь, что тебе нельзя привязываться? — сказал он наконец.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. — Он остановился. — Я видел, как ты на неё смотришь. Как будто она правда твоя сестра.

— Она и есть моя сестра.

— Это не сестра. — Игнат смотрел на меня, и в его глазах была не злость, а что-то похожее на сочувствие. — Это что-то, что приняло её вид. И если ты позволишь себе поверить, оно тебя съест.

— А ты? — спросила я, и это вырвалось раньше, чем я успела подумать. — Ты позволишь себе поверить, если придёт твой сын?

Игнат молчал долго, и в коридоре было слышно, как гудит вентиляция.

— Мой сын погиб шесть лет назад, — сказал он, помолчав. — Его звали Антон. Он уехал на Марс, когда ему было двадцать три, и я не приехал его проводить, потому что у меня была смена.

— Игнат…

— Я не сказал ему, что люблю его. — Игнат смотрел в стену. — Думал, успею. Мы всегда думаем, что успеем.

Я ничего не сказала, глядя в сторону, потому что не знала, что тут можно сказать.

— Поэтому я и говорю тебе: не привязывайся. — Игнат повернулся ко мне. — Если она уйдёт, тебе будет больно. А если она не уйдёт, будет хуже.

Он пошёл дальше по коридору, и его шаги были ровные, как метроном, и я стояла и смотрела ему вслед, и думала о том, что этот человек только что рассказал мне самое личное, что у него было, и сделал это так, будто отдавал приказ.

Дашу перевели в медотсек. Она шла сама, босиком, по холодному полу, и держалась за мою руку, и её ладонь была холодная и влажная, как вчера.

В медотсеке я её осмотрела.

Это было самое странное, что я делала за одиннадцать месяцев вахты: я осматривала девочку, которой не могло быть. Кожа тёплая на ощупь, но сканер показывает тридцать шесть и четыре, и это норма; зрачки реагируют на свет; во рту язык, зубы, всё на месте; на колене ссадина, подсохшая, с тонкой корочкой, и когда я тронула её пальцем, Даша поморщилась.

— Больно, — проговорила она.

— Извини, я не хотела делать больно.

— Ты всегда так делаешь.

— Как именно я это делаю?

— Трогаешь раны, чтобы проверить, настоящие ли. — Она перевела на меня взгляд. — Мама тоже так делала.

Я убрала руку и сделала вид, что мне нужно что-то записать.

— Даша, ты помнишь маму?

— Помню, хотя не всё, она пахла лекарствами и цветами. — Девочка сказала это просто. — У неё на левой руке не было ногтя.

Это было правдой, и от этой правды у меня похолодели пальцы. У матери не было ногтя на левом безымянном после того, как она прищемила палец дверью, и об этом не знал никто, кроме меня и Даши. Я стояла с термометром в руке и смотрела на девочку, и в голове было пусто.

— Верка-дырка, — сказала Даша.

Я вздрогнула так сильно, что выронила бы термометр, если бы не держала его двумя руками.

— Повтори, что ты сказала.

— Ты всегда так вздрагиваешь, когда я так говорю. — Она улыбнулась, и это была её улыбка, с ямочкой слева, которую я забыла и которая теперь вернулась. — Я придумала это, когда ты застряла в заборе.

— Я не застревала в заборе.

— Застревала, и я тебя вытаскивала за ноги. Головой, прямо в щель.

Этого не было, я точно знала, что этого не было: я помнила забор, помнила, как мы лазили за яблоками к соседям, но никакой головы и никаких ног там не было. И всё-таки, когда она это сказала, во мне что-то дрогнуло, будто в памяти открылась дверь, за которой была не комната, а темнота, и из этой темноты пахнуло.

— Ты придумываешь, — сказала я.

— Наверное, я путаю, — произнесла она.

Она сказала это так легко, что я не стала допытываться.

— Тебе нужно переодеться, я принесу сухое.

— Не надо, оно высохнет.

— Ты простудишься в мокром платье.

— Я не могу простудиться, Верка.

Я остановилась и взглянула на неё.

— Почему ты не можешь простудиться?

— Потому что я уже. — Она подняла на меня глаза, и в её лице не было ни горя, ни страха, только то же терпение, с которым дети объясняют взрослым очевидные вещи. — Ну, ты же знаешь.

Я стояла и смотрела на неё, а она смотрела на меня, и в медотсеке гудела лампа, и этот звук был единственным, что не давало мне сойти с места.

— Кто тебе это сказал? — спросила я, не поднимая головы.

— Никто, я просто знаю. — Она пожала плечами. — Ты меня не нашла. Я сама пришла.

Я вышла из медотсека и прислонилась спиной к стене в коридоре. Руки у меня тряслись, и я сунула их в карманы, и в правом кармане нащупала плеер, который так и не убрала с ночи.

За переборкой, в лаборатории, Соня что-то печатала, и звук клавиш шёл ровно, как метроном.

В кают-компании Марк и Тимур спорили, включать ли общий сбор, и их голоса доходили сюда приглушённо, будто из другой жизни.

А в медотсеке сидела девочка, которой не было, и пила какао из кружки, которую ей дал Тимур, и ждала, когда я вернусь.

В коридоре меня ждал Лёва с пробиркой в руке.

— Это вода из-под её ног, — проговорил он. — Я прогнал через анализатор. Она не просто структурирована: в ней есть органика, которой не должно быть.

— Что за органика?

— Планктон. — Лёва посмотрел на пробирку. — Озёрный планктон, Вера. Тот, который живёт в пресной воде средней полосы.

Я прислонилась к стене.

— То есть она принесла с собой озеро.

— Она принесла с собой то, из чего сделана. — Лёва убрал пробирку в карман. — Я не биолог в этом смысле, я не знаю, как это работает, но я знаю, что такого не бывает.

— Лёва, а ты? — спросила я, и он посмотрел на меня с недоумением.

— Что я?

— Ты никого не терял? — Я старалась говорить мягко. — Ты слушал запись, как все. Почему к тебе никто не пришёл?

Лёва ничего не говорил, и в его лице что-то менялось.

— Не помню, — сказал он наконец. — Я вообще мало что помню о своей жизни. Родители были, а как их звали — не помню. Город был, а какой — не помню. Как будто я родился в этой вахте.

— Это странно.

— Это удобно. — Он улыбнулся, и улыбка была невесёлая. — Мне нечего терять, значит, нечего бояться. Правда, теперь я не уверен, что это хорошо.

Он ушёл, а я постояла в коридоре, глядя ему вслед, и подумала о том, что этот человек пугает меня больше, чем все гости вместе взятые.

Я вернулась через десять минут. Она сидела на койке, поджав ноги, и смотрела на дверь.

— Я думала, ты не придёшь.

— Я бы пришла.

— Ты всегда так говоришь, а потом уходишь.

Я села рядом с ней на койку, и она сразу привалилась ко мне плечом, и это было так знакомо, что у меня перехватило дыхание: дети приваливаются плечом, когда устали, и им всё равно, что взрослый думает о причинах и следствиях.

— Даша, мне нужно понять, что происходит. — Я сказала это как можно мягче. — Ты можешь мне помочь?

Она подумала, и это было видно по лицу.

— Тут темно, когда ты уходишь. — Она поёжилась. — Не выключай свет, ладно?

— Ладно, я не буду выключать свет.

— И не уходи надолго.

— Хорошо, я согласна, я скоро вернусь.

Она закрыла глаза, и через минуту я поняла, что она спит, и что дышит она ровно, глубоко, как спят дети, и что от неё пахнет озером: тиной, холодной водой и немного водорослями.

— Верка, ты здесь? — спросила она, не открывая глаз.

— Здесь.

— Не уходи.

— Не уйду.

— Тут темно, когда ты уходишь. — Она открыла глаза. — Не просто темно. Пусто, как будто меня нет.

— Тебя нет, — сказала я, и это вырвалось само.

Даша не отвечала.

— Я знаю, — проговорила она. — Но пока ты рядом, я как будто есть.

Я сидела рядом и смотрела на неё, и в голове было две мысли, и обе были плохие.

Первая: это не может быть Даша, потому что Даши нет.

Я глядела на неё и знала, что передо мной не ребёнок, а сумма всех представлений о ребёнке, которые когда-либо существовали, и что спорить с ней бесполезно, потому что она знает обо мне больше, чем я сама.

Станция гудела вокруг нас, как живой организм, и я впервые подумала о том, что мы живём внутри машины, которая помнит больше, чем все мы вместе взятые, и которая не желает нам ни зла, ни добра.

Я думала о том, что человек, который всю жизнь объяснял другим, почему им больно, плохо умеет объяснять это себе, и что моя профессия была не спасением, а способом держаться подальше от собственной истории, которую я так и не решилась рассказать ни одному пациенту.

Я разглядывала зелёную линию на экране и думала о том, что мы называем шумом всё, чего не понимаем, и что если бы у нас было достаточно терпения и времени, то любой шум оказался бы чьим-то голосом, который говорит одно и то же очень давно и очень настойчиво, надеясь, что кто-нибудь однажды его услышит и ответит.

Я сидела и слушала, как гудит станция, и думала о том, что человек, который всю жизнь считал себя рациональным, легко соглашается с чудом, если чудо приходит в знакомой форме и говорит знакомым голосом.

Я слушала, как Соня говорит о модуляции поля, и понимала, что за её спокойными словами стоит нечто такое, чего ни она, ни я не можем себе представить, и что все наши приборы и формулы нужны только для того, чтобы не смотреть в эту темноту напрямую.

Вторая: она пахнет озером, а на станции нет озера.

Глава 4. Протокол гостя

Утром я проснулась от того, что кто-то ходил по коридору.

Я вышла и увидела Тимура, который шёл из третьего модуля с пустой кружкой в руке.

— Ты чего в такую рань?

— Не спится. — Он пожал плечами. — Я вчера опять слышал его.

— Дениса?

— Ага. — Тимур остановился. — Вера, а что, если это правда он? Ну, то есть не галлюцинация, а он?

— Тогда у нас большие проблемы.

— У нас и так большие проблемы, — сказал он и улыбнулся, но как-то невесело. — Просто я хочу знать, стоит ли мне надеяться.

Я посмотрела на него и поняла, что не могу ответить ни «да», ни «нет».

— Не знаю, Тимур.

— Спасибо за честность. — Он пошёл дальше. — Хоть кто-то не врёт.

Совет собрали в кают-компании в полдень, при свете всех панелей, и это было ошибкой: при полном свете станция выглядела не таинственно, а обшарпанно. На переборке у кухонного блока темнело пятно от пролитого супа, которое никто не отмыл с прошлой недели, а на столе лежала кружка Тимура с недопитым какао.

Игнат разложил на столе распечатку. Он всегда так делал, когда хотел придать разговору вес: бумага на станции была роскошью, и все знали, что если Игнат печатает, значит, дело серьёзное.

— Значит, так, — Игнат постучал пальцем по распечатке. — У нас на станции объект, который выглядит как девятилетний ребёнок, не отображается на камерах, оставляет после себя озерную воду и находится в зоне доступа двух человек. Я хочу, чтобы к вечеру у нас был протокол.

— У нас есть протокол под названием «Эхо», — сказала Соня. — Мы восемь месяцев ждали, пока в шуме появится структура.

— Структура, — повторил Игнат. — Соня, структура не сидит в медотсеке и не просит какао.

— Она просит какао, потому что мы её об этом спросили. — Соня подалась вперёд. — Это же данные, Игнат. Она реагирует на стимулы, у неё есть память, у неё есть тело с массой и температурой, и мы можем её изучать.

— Мы можем её изучать, — согласился Игнат, — но не так, как ты хочешь. Никаких тестов без моего разрешения, никаких образцов, никаких «расскажи мне про смерть».

Последнюю фразу он произнёс, глядя на меня, и я поняла, что он уже знает больше, чем я ему сказала.

— Откуда ты знаешь про смерть? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Я предполагаю, и, судя по твоему лицу, угадал. — Игнат откинулся на спинку стула. — И если я угадал, значит, вы обе обсуждали это без меня.

За столом стало тихо. Марк хмыкнул, но на этот раз даже не попытался сделать вид, что это шутка.

— Ладно, — Марк поставил чашку. — Давайте я скажу то, что все думают. У нас на станции появился ребёнок из записи, и у каждого из нас в записи может быть кто-то свой. Мы сидим и делаем вид, что это научная проблема, а на самом деле мы все ждём, к кому она придёт следующей.

Игнат посмотрел на него очень внимательно.

— Ты что-то хочешь сказать, Марк?

— Я хочу сказать, что протокол нужен, только не про то, как её изучать, а про то, что делать, когда она придёт к кому-то ещё.

— А почему ты думаешь, что она придёт? — спросил Лёва.

— Потому что она уже пришла, — сказал Марк и обвёл нас взглядом. — К Вере пришла, к кому-то ещё придёт. Это как простуда: если один заболел, жди остальных.

— Это не простуда, — сказала Соня.

— Это хуже простуды, — согласился Марк. — Простуда проходит.

Он сказал «когда», а не «если», и никто не стал его поправлять.

Протокол написали за час. Игнат диктовал, Соня записывала, я молчала, потому что мне нечего было сказать: всё, что я могла предложить, было на стороне Даши, а на стороне Даши не было ни одного аргумента, который выдержал бы проверку.

Получилось так.

Первое: гость не покидает зону когерентности. Периметр — два километра от станции, граница отмечена буями, за периметр не выходит ни гость, ни человек вместе с гостем.

Второе: гостю не передаются личные вещи членов экипажа. Ни одежда, ни фотографии, ни инструменты, ни записи.

Третье: гостю не сообщается информация о его смерти, болезни или обстоятельствах гибели.

Четвёртое: все контакты с гостем фиксируются, каждый разговор записывается, каждая передача предмета регистрируется.

Пятое: при появлении второго гостя экипаж собирается немедленно, и решение о дальнейших действиях принимается только совместно.

— Пятый пункт — это если придёт кто-то ещё, — сказала Соня.

— Когда, — сказал Марк.

— Когда, — согласилась Соня.

Игнат распечатал протокол в двух экземплярах, один повесил на стену в кают-компании, второй убрал в папку.

— Я не идиот, — Игнат посмотрел на нас по очереди. — Я понимаю, что бумага не остановит то, что происходит, но бумага даст нам общий язык. Когда запахнет жареным, мы хотя бы будем знать, кто что нарушил.

Мы подписали, и подписи вышли неровные: у Тимура с завитком, у Лёвы совсем мелкие, как будто он надеялся, что их не заметят.

После совета я пошла в третий модуль, потому что Марк просил принести ему кофе.

Он сидел на полу у второго контура, из которого торчал шланг, и вокруг него были разложены инструменты: ключи, отвёртки, мотки изоленты, стакан с болтами.

— Держи. — Я поставила чашку на ящик. — Ты вообще спал сегодня?

— Часа три. — Он не отрывался от шланга. — Второй контур опять барахлит, а если он встанет, у нас не будет горячей воды. А без горячей воды на станции начинается социальная катастрофа.

— Это ты так шутишь?

— Это я так живу. — Он поднял голову и улыбнулся, и улыбка была усталая. — Вера, ты не думай, что я против протокола. Я как раз за. Просто я знаю, что люди в протоколы не верят, пока не припрёт.