Гарм

Абель Верель

Гарм

А. ВЕРЕЛЬ

ГАРМ

Тихие гости. Книга первая

Станция «Сторож» висит в пятистах тысячах километров от чёрной дыры Гарм. Шесть человек, четырнадцать месяцев вахты, один эксперимент: поймать информацию, которую горизонт не отдаёт.

Одиннадцатый месяц. Врач Вера Одинцова слышит в наушниках голос младшей сестры. Даша утонула двадцать четыре года назад, ей было девять, тела так и не нашли.

Утром девочка сидит в кают-компании и пьёт какао.

Гарм не злой и ничего не хочет. Он возвращает то, что в него попало, — целиком или по частям. И чем дольше гости остаются на станции, тем меньше остаётся от тех, кто их ждал.

Первое правило: гость не выходит за периметр.

Второе: не рассказывай гостю, как он умер.

Третье: не отдавай ему своё имя.

Третье нарушат все.

Космический хоррор о памяти, вине и цене, которую человек платит, когда ему возвращают того, кого он потерял.

Глава 1. Одиннадцать секунд

Соня прислала файл в два часа ночи, без текста, только вложение, и я открыла его, потому что всё равно не спала: в последнюю неделю засыпала только под гул насоса за переборкой, и то не каждый раз. Врач, который не может наладить собственный сон, — это почти анекдот, но мне было не смешно.

Файл открывался медленно, и я успела вспомнить, как оказалась здесь: как подавала заявку, как проходила комиссию, как мать сказала, что я всегда выбираю самые трудные дороги.

В Петербурге у меня была маленькая квартира на Петроградской стороне, с окнами во двор, где зимой дворники скалывали лёд. Я работала в городской клинике, в отделении неврозов, и принимала по восемь человек в день: панические атаки, бессонница, навязчивые мысли. Я учила их дышать, считать до десяти и не верить собственному мозгу, когда он говорил им, что всё плохо.

Дома я жила одна. У меня не было ни мужа, ни детей, ни собаки. Был кот по имени Морзе, который умер за год до вахты, и после его смерти квартира стала такой тихой, что я начала включать радио, чтобы не слышать собственные шаги. Я не считала себя несчастной. Я считала себя человеком, который справился: получил профессию, купил квартиру, научился жить с тем, что было. Это была не ложь, это была правда, только не вся.

Раз в год я ездила в Выборг, на то озеро.

Я приезжала в конце августа, когда вода уже холодная, и стояла на берегу, и смотрела на островок посередине. Я никогда не заходила в воду. Я просто стояла, и считала до десяти, и уезжала обратно.

В последний раз я была там за месяц до того, как получила назначение на «Сторож». Я стояла на берегу, и было тихо, и я подумала: если бы я тогда прыгнула, ничего бы не изменилось. Лёд, холод, течение — я бы просто утонула вместе с ней, и мать осталась бы одна.

Эта мысль меня испугала. Не тем, что была жестокой, а тем, что была спокойной.

Я уехала в тот же вечер и больше на озеро не возвращалась.

Файл весил немного, а Соня прислала его мне, потому что в записи был детский голос и не было на станции никого, кроме врача, кто мог бы сказать, нормально ли это. Я нажала воспроизведение.

«Верка, это ты?»

Одиннадцать секунд, потом тишина, шорох, конец записи. Я прослушала ещё раз, потом ещё, потом поймала себя на том, что держу наушники обеими руками, будто их кто-то пытается отнять.

В дверь постучали: три коротких удара, пауза, ещё один. Так стучала только Соня, потому что считала такой ритм удобным для распознавания. Я сняла наушники и сунула плеер под одеяло — движение вышло быстрым, почти вороватым.

— Ты не спишь, — сказала она с порога, и это не было вопросом.

— Сплю глазами, а что, уже утро?

— Игнат собирает совет, через пятнадцать минут. — Соня посмотрела на мою койку, потом на стол, где лежали наушники. — Ты слушала, и не надо делать вид, что это не так.

— Слушала, и что там, по-твоему, должно быть?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

Я могла сказать ей правду. Могла сказать: там голос моей сестры, которой нет двадцать четыре года, там то, чего не может быть, и поэтому я слушаю это в два часа ночи вместо того, чтобы спать. Но за одиннадцать месяцев на станции я усвоила простую вещь: если врач начинает слышать голоса, у врача забирают допуск, а без допуска на «Стороже» делать нечего — тут шесть человек и один психолог, и психолог — это я.

— Помехи, — сказала я. — Как обычно, ничего нового.

Соня поджала губы и не стала спорить, хотя по её лицу было видно, что она запомнила.

— Одевайся, — сказала она и вышла, не закрыв за собой дверь.

У медотсека меня ждал Тимур.

Он стоял у стены, в спортивных штанах и растянутой футболке, и вид у него был такой, будто он не спал неделю: глаза красные, лицо серое, волосы торчат в разные стороны.

— Вера, есть что-нибудь от бессонницы?

— Есть, но сначала расскажи, сколько ты не спишь.

— Третью ночь. — Он потёр лицо ладонью. — Точнее, сплю, но плохо. Просыпаюсь в четыре и лежу.

Я открыла медотсек и пропустила его внутрь.

— Садись, померяем давление.

Тимур сел на кушетку и покорно подставил руку. Давление было нормальное, пульс — сто десять.

— Это не давление, это ты себя накручиваешь. — Я убрала манжету. — Что снится?

Он помолчал.

— Эльбрус.

Я не стала делать вид, что не понимаю.

— Расскажи мне всё по порядку.

— Мы шли в связке, я и Денис, — сказал Тимур, глядя в пол. — Он был впереди, я страховал. На подъёме он сорвался, и я держал верёвку. Держал, а потом не удержал.

— Сколько ты его держал?

— Не знаю. Секунды три, может, четыре. — Он поднял голову. — Мне потом сказали, что я всё сделал правильно, что при таком рывке удержать невозможно, что я бы сам улетел. Я всё это знаю, Вера, и я инструкции читал. Мне от этого не легче.

— Это называется вина выжившего, и она не лечится таблетками.

— А чем лечится?

— Временем и разговором. — Я достала из шкафа упаковку. — Вот, лёгкое, не привыкание. Одна таблетка за час до сна, не больше двух недель.

Тимур взял упаковку и повертел её в руках.

— Вера, а ты веришь, что мёртвые могут говорить?

Я взглянула на него.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто когда я засыпаю, мне иногда кажется, что он рядом. Не во сне, а до сна. Как будто стоит у койки и молчит.

— Это нормально. — Я сказала это ровно, как учили. — Мозг достраивает присутствие, потому что не может принять отсутствие.

— Ага. — Тимур встал. — Спасибо, Вера.

Он вышел, и дверь закрылась, и я постояла секунду, глядя на неё, а потом подумала: я только что объяснила ему механизм, в который сама не верю.

В кают-компании пахло супом, который Марк разогрел вчера и забыл убрать. Тимур сидел на двух стульях сразу, как подросток, и листал что-то на планшете, а Лёва стоял у иллюминатора спиной ко всем и не обернулся, когда я вошла.

Игнат не стал ждать, пока я сяду.

— Восемь месяцев мы ловим шум, — сказал он, — и сегодня впервые поймали структуру. Соня, объясни коротко, без формул.

Соня включила проектор, и на стене повисла синусоида — плоская, скучная, с одним участком, где она на две секунды выпрямлялась.

— Реконструктор выделил сигнал на сорока герцах. Это не передача и не отражение, это модуляция шлейфа. — Она обвела пальцем график. — Плазма сохраняет то, что было сказано в её присутствии. Кто-то когда-то говорил рядом с Гармом, и Гарм запомнил.

— Или это помехи, — сказал Тимур, не поднимая головы от планшета.

— Помехи не отвечают, и ты это знаешь не хуже меня.

Тимур поднял голову и посмотрел на неё.

— В смысле отвечают?

— Я подала на реконструктор вопрос и через сорок минут получила ответ. — Соня вымолчала такой длины, чтобы все успели на неё посмотреть. — Я спросила: «Кто здесь?»

Марк хмыкнул, но никто не поддержал, и он замолчал. Он всегда хмыкал, когда становилось не по себе, — так у него выходило напряжение из организма, и он это знал, и всё равно хмыкал.

Игнат спросил, что ответили.

— Голос, одиннадцать секунд. — Соня кивнула в мою сторону. — Запись у Веры.

Все повернулись ко мне. У меня под ложечкой собрался холод, обычное дело, адреналин, ничего мистического, и я сказала:

— Детский голос, девочка спрашивает: «Верка, это ты?»

— Верка, — повторил Марк. — Это тебя так зовут?

— Так меня звала сестра.

— У тебя есть сестра? — удивился Тимур, и все посмотрели на него.

— Была, — сказала я, и Тимур отвёл глаза, будто извиняясь за вопрос.

Я сказала это спокойно, потому что умею говорить спокойно о том, о чём не хочу говорить: этому учат на третьем курсе, на психиатрии, и потом это остаётся навсегда, как почерк.

Лёва наконец обернулся, и в его лице не было обычной вежливой пустоты.

— Если это эхо, — проговорил он, — то чьё?

Никто не ответил, и это было хуже любого ответа. За иллюминатором висел Гарм — тусклая ржавая полоса, которую в это время суток почти не видно, если не знать, куда смотреть. За одиннадцать месяцев вахты я выучила станцию так, как выучивают собственное тело: где скрипит переборка, в каком переходе холоднее на два градуса, сколько шагов от медотсека до кают-компании, если идти не торопясь, и почему в третьем модуле всегда пахнет горячей пылью, хотя пыли там нет.

— Так, — сказал Игнат. — Слушаем внимательно, повторять не буду. Мы не знаем, что это, поэтому фиксируем, не трогаем и не рассказываем за пределами станции. Завтра Соня повторит эксперимент, но с другим вопросом. Вера, запись никому не передавать.

— Поняла, — сказала я, хотя понимала далеко не всё.

— И ещё одно, последнее. — Игнат обвёл нас взглядом, и я в который раз подумала, что он был бы хорошим капитаном на корабле, где никто не сходит с ума. — Если кто-то услышит в этом сигнале что-то личное, придите ко мне. Не к Соне, не к врачу, ко мне. Понятно, или объяснить ещё раз?

Мы кивнули, и Марк хмыкнул.

— Что тебя не устраивает? — спросил Игнат, и в его голосе появилось то, чего я раньше не слышала, — усталость.

— Ничего, просто задумался. — Марк отхлебнул из чашки, которую держал в руках всю дорогу. — Мы тут сидим в пятистах тысячах километров от дома, у каждого за спиной кладбище. Что ты хочешь услышать?

— Правду, какую бы она ни была.

— Правду все хотят. — Марк поставил чашку. — Ладно, я пошёл, у меня второй контур барахлит.

Он вышел первым, за ним Тимур, потом Лёва — молча, как всегда. Соня осталась, и молчание между нами стало плотным.

— Ты мне не сказала, что это твоя сестра.

— А должна была? — спросила я, хотя ответ знала.

— Ты сказала «помехи», а сама сидела в темноте с наушниками.

— Соня, если бы я каждый раз говорила тебе, что слышу в шуме, ты бы не занималась наукой.

Она не улыбнулась, потому что не улыбалась шуткам, которые не были про данные.

— Мне нужен исходник, — сказала она, помолчав. — Целиком, а не те одиннадцать секунд.

— Завтра, — сказала я, и это было единственное обещание, которое я могла сдержать.

— Почему не сейчас, если это важно?

— Потому что сейчас я хочу спать, а исходник — это одиннадцать секунд, а не открытие. Если мы начнём делиться им до того, как поймём, что это, мы будем делить галлюцинацию.

Она смотрела на меня ещё секунду, потом кивнула коротко, как ставят точку.

— Завтра, в девять, — сказала она, и я согласилась, хотя уже тогда знала, что в девять не приду.

В коридоре было прохладно. Я шла мимо шлюза и краем глаза поймала в круглом стекле своё отражение: уставшая женщина в мятом комбинезоне, с растрёпанным пучком, не врач и не герой, а просто человек, которому хочется спать и который только что соврал единственному человеку на станции, способному его понять.

В медотсеке я включила анализатор и прогнала запись через спектр.

Пока он считал, я вспомнила Петербург, четвёртый этаж клиники на Петроградской, кабинет с окном во двор, где зимой дворники скалывали лёд.

Ко мне ходила женщина, пятьдесят четыре года, бухгалтер, тихая, в сером пальто. У неё умер сын, двадцать шесть лет, авария. Через полгода после похорон она начала слышать его голос: он говорил с ней по утрам, когда она варила кофе, и просил не забывать закрывать дверь.

Я лечила её восемь месяцев. Объясняла механизм: мозг не может принять отсутствие и достраивает присутствие; слуховая галлюцинация — это не душа, это память, которая не нашла выхода. Я выписала ей препараты, и голос стал тише, а потом исчез.

На последнем приёме она сказала: «Вы не понимаете, он говорил со мной». А я ответила: «Это ваша память». Она поглядела на меня и больше не пришла.

Я думала тогда, что она не захотела лечиться. Теперь я сидела в медотсеке у чёрной дыры и слушала детский голос, и понимала, что она, наверное, просто не захотела, чтобы я объясняла ей её собственного сына. Голос имел три форманты, характерные для ребёнка девяти лет: высокий основной тон, узкий второй пик, лёгкий южный выговор — «Верка» с мягким «р». У Даши был такой выговор, потому что мать родилась в Ростове и говорила с ней до трёх лет, пока мы не переехали. Я проверила архив станции — голосов экипажа там не было, только служебные записи диспетчера и три учебных теста, и ни один из них не совпадал с записью даже приблизительно.

Совпадение, и ничего больше. Мозг ищет знакомое и достраивает до полного лица.

Разумно, если не думать о том, что бывает разумно.

Я выключила анализатор и некоторое время сидела в темноте, слушая, как гудела вентиляция. В медотсеке пахло спиртом и старой пластмассой, и этот запах был единственным, что здесь никогда не менялось.

В каюте я достала плеер.

Перед этим я посидела на койке и взглянула на фотографию матери, которая висела на переборке рядом с кроватью.

Мать умерла пять лет назад, в больнице на Петроградской, и я была рядом, когда это случилось. Я держала её за руку и говорила, что всё будет хорошо, хотя знала, что не будет, и в какой-то момент она открыла глаза и сказала: «Ты её так и не нашла».

Я тогда сделала вид, что не поняла, о чём она.

Она повторила: «Дашу, и ты её так и не нашла». И закрыла глаза, и больше не открыла.

Я не стала с ней спорить, потому что она умирала, и потому что она была права.

Теперь я смотрела на её фотографию и думала о том, что она ждала от меня чего-то, чего я не сделала: не похорон, не памятника, не примирения. Она ждала, что я найду сестру. Не тело — тело давно было не нужно, — а ответ.

И вот ответ пришёл. Через двадцать четыре года, из чёрной дыры, детским голосом.

«Верка, это ты?»

Я знала, что отвечать нельзя. Не потому, что кто-то запретил, — запретов тогда ещё не было. Просто я двадцать четыре года лечила людей от голосов в тишине и знала правило: не отвечай, не давай имени, не превращай шум в собеседника. Голос, которому отвечают, становится собеседником, а собеседнику можно рассказать лишнее.

На одиннадцатой секунде, уже перед самым концом, в шорохе что-то было. Раньше я не слышала, а теперь услышала — низко, на фоне, не на той же дорожке.

«Я иду», и от этих двух слов холодело в пальцах.

Я выключила плеер и положила его экраном вниз.

За переборкой гудел насос. Где-то по внутренней связи смеялся Тимур, он всегда смеялся, даже когда связь была односторонней. Я лежала в темноте и смотрела в потолок, и в голове было две мысли, которые не желали мириться друг с другом.

Первая: это шум, и никаких чудес. Мозг достраивает слова из щелчков, люди видят лица в трещинах на потолке, и это свойство мозга, а не свойство Гарма.

Вторая: шум не повторяется с точностью до миллисекунды.

Я включила плеер ещё раз, чтобы проверить, и ещё раз, и ещё, и на двадцать первом прослушивании перестала считать.

Шёпот был на том же месте, и там же, ни на миг раньше.

Глава 2. Девочка у иллюминатора

Ночная вахта на станции устроена так, что человек остаётся один со своими мыслями и с приборами.

Ночью не надо ничего решать. Ночью «Сторож» живёт сам: насосы качают воду, вентиляция гонит воздух, реле щёлкают через равные промежутки, и если сесть в рубке и выключить верхний свет, можно почувствовать, как станция дышит.

Я любила эти часы. В них не было ни пациентов, ни отчётов, ни необходимости быть врачом. Были только цифры на пульте и тишина, в которой можно было думать о чём угодно, кроме того, о чём думать нельзя.

Я садилась в кресло, ставила чайник на подставку и смотрела на диск. Гарм в это время был особенно похож на то, чем он был: на дыру. Не на объект, не на звезду, не на чудо природы, а именно на дыру — место, куда падает всё и откуда ничего не возвращается.

Однажды я спросила Соню, что она чувствует, когда смотрит на него.

— Азарт, — сказала она, помолчав. — Как перед экзаменом.

— А я ничего не чувствую.

— Это потому, что ты врач. — Она улыбнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Врачи привыкли смотреть на то, что вызывает у людей ужас.

Я тогда не стала спорить, но она была неправа: я не привыкла. Я просто научилась не показывать.

Ночью, когда никто не видел, я иногда подходила к иллюминатору и прижималась лбом к холодному стеклу, и смотрела вниз, и думала: там, внутри, за горизонтом, осталось всё, что было когда-то, и если бы можно было заглянуть, я бы увидела озеро, лёд и девочку в мокром платье.

Это было не научное предположение. Это было желание, и я знала, что желание — плохой советчик.

Но я всё равно смотрела.

Коридор на ночной смене освещён через одну панель. Между пятнами света остаются провалы, в которых ничего не видно, и я шла по этим провалам, держась рукой за поручень, потому что после одиннадцати месяцев всё равно не привыкла к тому, как здесь пахнет ночью: озоном от вентиляции и чем-то сладковатым, вроде старого пластика.

В кают-компании было темно. Горела только аварийная полоса над входом, и в её свете иллюминатор казался не окном, а тёмным зеркалом.

У зеркала стояла девочка.

Я остановилась в дверях, и в голове успела пройти одна мысль, самая разумная: кто-то из экипажа привёл ребёнка, значит, на станции есть ребёнок, значит, произошло что-то, о чём мне не сказали. Потом девочка обернулась, и мысль кончилась, потому что это была Даша.

Ей было девять лет, и она выглядела так, как я её помнила в последний день: худые плечи, тёмные волосы, прилипшие к щекам, платье, мокрое настолько, что оно обтягивало коленки. На левом колене — ссадина, которую она получила за неделю до того, как мы поехали на озеро. Босая, и под ногами на полу блестела лужа.

— Ты долго шла, — проговорила она.

У неё был тот же голос, что в записи, только живой, без шороха, и от этого он был страшнее, потому что запись можно было переслушать, а живой голос звучал здесь и сейчас, в комнате, где не могло быть ребёнка.

Я не помню, как подошла. Помню, что присела, чтобы быть с ней на одном уровне, и взяла её за руку. Рука была холодная и мокрая, как рыба из ведра, и я почувствовала, как под кожей у неё что-то тикает — не пульс, а мелкая дрожь, будто внутри работал моторчик.

— Даша, — сказала я, и голос у меня вышел хриплым.

— Угу, — сказала она и посмотрела на иллюминатор.

— Что ты здесь делаешь?

В её лице не было ни удивления, ни радости, только терпение — так смотрят дети, которых взрослые заставляют ждать в очереди.

— Я пришла к тебе, потому что ты меня звала.

— Я не звала.

— Звала, и ты это знаешь. — Она сказала это без обиды, как факт. — Всю дорогу, пока я шла.

В горле у меня стало сухо. Я отпустила её руку и вытерла ладонь о комбинезон. На пальцах осталась вода, и я машинально подумала, что надо взять пробу, потом подумала, что сошла с ума, потом — что врач обязан проверить и то и другое.

— Постой здесь, я приведу Соню.

— Соня не увидит, потому что Соня меня не звала.

Я не стала это обсуждать. Я пошла в каюту Сони, разбудила её, и она села на койке сразу, без обычных «что, пожар»: Соня просыпалась так, будто её выключали и включали.

— В кают-компании девочка, — сказала я. — Мокрая, говорит, что это Даша.

Соня смотрела на меня две секунды, потом встала, надела комбинезон поверх пижамы, и мы пошли.

В кают-компании было пусто.

Свет я включила сразу, весь, до последней панели. На полу блестела лужа и тянулись мокрые следы — маленькие, босые, с чёткими пятками. Они шли от иллюминатора к двери, потом по коридору, потом упирались в стену между медотсеком и третьим модулем. Дальше следов не было, и стена была сухая, и это было хуже всего.

Соня присела, потрогала пол пальцем и взглянула на меня так, как смотрят на пациента, который жалуется на боль в отсутствующей ноге.

— Ты уверена, что видела её здесь?

— Я держала её за руку.

— И что у неё была за рука?

— Холодная, мокрая, и она дрожала, будто вибрировала.

Соня выпрямилась, и я увидела, что она не боится. Она думала, и это было заметно по глазам. У неё было то лицо, с которым она смотрела на графики, когда в шуме появлялась структура.

— Посмотрим камеру, там всё должно быть видно.

Камера в кают-компании висела под потолком, в углу, и писала всё, кроме угла у иллюминатора, который перекрывал шкаф. Мы прокрутили запись на 03:40.

Я вошла в кадр босиком, в комбинезоне, с растрёпанным пучком. Остановилась в дверях и постояла, будто ждала, что заговорю первой. Потом присела на корточки и протянула руку в пустоту, сказала что-то, но микрофон в кают-компании был паршивый, и слов не разобрать. Потом встала, вытерла ладонь о комбинезон и ушла.

Девочки в кадре не было.

Соня прокрутила запись ещё раз, потом ещё, замедлила, увеличила, и в какой-то момент я увидела, как воздух у иллюминатора дрожит — так дрожит воздух над горячим асфальтом, только здесь было холодно. Одна секунда, может, две.

— Это может быть помеха, — сказала Соня, но сказала она это тихо, без уверенности.

— Помехи не оставляют луж.

Мы вернулись в кают-компанию, и там ничего не изменилось: лужа на месте, следы на месте. Соня взяла пробу воды в пробирку и понесла её в лабораторию, а я пошла за ней, потому что мне нужно было чем-то занять руки.

Лаборатория занимала два отсека и была заставлена так плотно, что между приборами приходилось ходить боком. В центре стоял «Эхолот»: цилиндрическая камера из матового стекла, внутри — кольцо лазеров и подвешенный в вакууме кристалл, который Соня называла «ухом».

— Вот, — сказала она, похлопав по камере. — Это ловушка.

— Для кого?

— Для информации. — Соня открыла боковую панель и показала на схему. — Шлейф вокруг Гарма — это плазма, которая падает по спирали. Она неоднородна: в ней есть флуктуации плотности, и эти флуктуации сохраняют структуру того, что через них прошло. Как рябь на воде, только рябь остаётся.

— И вы эту рябь ловите?

— Мы её реконструируем. — Она постучала по стеклу. — Лазеры просвечивают участок шлейфа, кристалл фиксирует сдвиг фаз, а компьютер восстанавливает то, что этот сдвиг создало. Если повезёт, получается звук.

— А если не повезёт?

— Тогда получается шум. — Соня пожала плечами. — Девяносто девять процентов времени мы ловим шум.

Я смотрела на стеклянный цилиндр и думала о том, что эта штука размером с холодильник пытается услышать вселенную.

— Соня, а почему нельзя просто посмотреть запись? Если там что-то есть, почему это только звук?

— Потому что мы фиксируем только один параметр — плотность. — Она поморщилась. — Звук — это колебание плотности, поэтому он восстанавливается лучше всего. Свет, форма, цвет — всё это мы потеряли, когда плазма упала в дыру. Осталась только рябь.

— То есть мы слышим мёртвых, но не видим их.

— Мы слышим то, что от них осталось в плазме. — Соня поглядела на меня. — И это, Вера, не одно и то же.

Я хотела спросить, в чём разница, но в этот момент она открыла пробирку с водой и сунула её под микроскоп, и я увидела, как её лицо меняется.

— Что там?

— Смотри сама.

Я подошла к микроскопу и увидела в окуляре не воду, а взвесь: мелкие частицы, которые двигались в жидкости, не подчиняясь броуновскому движению, а выстраиваясь в короткие цепочки.

— Они живые?

— Они организованные. — Соня отодвинулась от микроскопа. — Вера, это не просто вода. Это вода, в которой что-то есть.

Я взглянула на неё и почувствовала, как у меня холодеют руки.

— Что именно?

— Пока не знаю. — Она закрыла пробирку и убрала её в холодильник. — Но я узнаю.

Я пошла в медотсек и сделала себе укол седативного, потому что руки тряслись, а на станции был один врач, и этот врач собирался ещё поработать.