Шкатулка Шульгана

– Я видел дверь, оттуда завхоз выходит, там сигнализации нет. Точнее, отключают ее. И рядом окно, я его открою, но плотно прижму чем‐нибудь. Это что? Авоська? Авоська… Хм, подойдет! И если повезет и никто не заметит, мы сможем попасть внутрь.

– Сядем? – Я указала на первую попавшуюся скамейку.

Мерген кивнул, сел, не замолкая ни на минуту. Каждый шаг ему надо было описать, вот это, как там его, дотошность. В конце концов я устала, поднялась, чтобы растереть ноги. Почувствовала, как под ними мягко запружинил настил из хвои, с соседней ели дерзко кричала ворона. Мерген посмотрел на нее, и птица замолкла.

– Ты все поняла? – Мерген поднялся и стряхнул с черных джинсов налипшие хвоинки.

Я кивнула и тут же забыла все детали, так у меня работает голова: если стараюсь удержать что‐то в памяти, то не вспомню в нужный момент ни за что. Что ж, главное – сразу после полуночи прийти вот сюда, в парк, к этой же скамейке. И совсем это не страшно, особенно если не думать о всяких привидениях, о которых Лена любит рассказывать. Не думать о привидениях, не думать о привидениях. Ох!..

Именно они и начали мне чудиться, едва я приоткрыла створку окна в своей спальне через несколько часов. Спальня родителей была в другом конце дома, там мама храпит так, что в серванте дзынькает, а папа спит, как будто целый день вагоны разгружал. Говорит, когда я родилась, у него такая сверхспособность появилась. Чуть что и на боковую – брык!

А вот у меня сна ни в одном глазу. От волнения меня время от времени била дрожь. Или, может, это вечерним сквозняком тянуло в форточку? А когда я надела джинсы, чуть не расшибив пальцы левой ноги о тумбочку, и выглянула в сад, сразу так спать захотелось! Лишь бы вон те белые тени от меня подальше были, желательно до утра.

Кроссовки я заранее спрятала под рябиной, рядом со своим окошком. Нащупала под подушкой телефон, засунула его поглубже в карман, пригладила волосы и вздохнула. Хотела тихо, а вышел чуть ли не всхлип.

Свет фонаря у дома соседей, проникающий в комнату, едва выхватывал из плотного сумрака предметы вокруг. На книжной полке напротив моего дивана поблескивали рамки фотографий. На самой большой – мы с бабушкой. Я вспомнила ее лицо, почти черные волосы, мягкие морщинистые руки (мои ладони – точь-в‐точь, как будто скопированы), и страх отступил. Настолько, чтобы открыть окно, сесть на подоконник и соскользнуть вниз, к фундаменту.

От реки тянуло сыростью и тиной, остро пахло чубушником и смородиной. Я замерла, прижавшись к стене дома. Секунда, другая, третья. Фух! Когда я вернусь, родители все еще будут спать, мне ведь только в библиотеку сбегать. При мысли об этом я нервно хихикнула, прижала ладонь к губам. Носки тут же отяжелели от ночной росы, пришлось натягивать кроссовки прямо так. Потом пробираться через картофельный огород, перелезать через забор и быстрым шагом идти к парку.

Ели стояли зубчатой черной стеной. Надеюсь, Мерген не опоздает, не хочется оказаться в этой темноте одной. Сверчки стрекотали оглушительно, попискивали птицы. Пока я шла мимо соседей, услышала, как сонно заквохтали куры, рядом лениво гавкнула собака и еще одна. На улице не было ни души. Я так думала. Поэтому, когда над ухом кто‐то громко вздохнул, окаменела.

– Айгуль? – только и услышала я.

И как бросилась бежать! Пейзаж слился в сплошную линию, земля гулко и больно отдавалась в пятках, коса металась из стороны в сторону. Я вбежала в калитку парка и почти на ощупь кинулась в правую сторону, к нужной скамейке. Пару раз споткнулась, чуть не полетела на землю, а потом врезалась в живое!

– А-а-а-а-а! – завизжала я и замахала кулаками.

– Ты что, совсем?! – Мерген схватил меня за плечи, встряхнул.

– А-а-а-а… – Я обмякла, ноги у меня подкосились, а наружу полез глупый тонкий смех.

Мерген долго стоял молча, потом сказал:

– Я не подумал, надо было встретить тебя. Ты ведь… Тебе сколько сейчас?

Вопрос тут же привел в чувство, не хватало, чтобы меня считали салагой!

– Тринадцать! – громко ответила я.

Дальше было нестрашно. До той поры, пока мы крадучись не пробрались в школьный сад. Обогнули здание и осторожно подошли к задней двери. Мер-ген прислушался, протянув ладонь, потом кивнул. Подошел к окну и крепким, точным ударом распахнул створку внутрь.

– Вау, – сказала я шепотом.

Мерген оглянулся на меня, прижал палец к губам. Стыдно, но ему пришлось меня подсаживать, да еще и внутрь я ввалилась, как мешок с картошкой. Надо будет в новом учебном году поднажать на физкультуре. Мерген перемахнул через подоконник одним бесшумным прыжком.

Громко тикали часы, где‐то гудели трубы. Ночью школа казалась незнакомой, мне пришлось постоять и подумать, как правильно добраться до библиотеки. А перед этим на стойке вахтера, под стеклянным колпаком отыскать ключи. Все происходило как во сне, быстро и страшно, в уши будто ваты напихали, а голова гудела. Я дрожащими руками открыла дверь, и мы с Мергеном быстро зашли в библиотеку. Огляделись. Жалюзи были закрыты, и мне пришлось достать телефон и включить фонарик, чтобы подсветить нужный стенд. Между «Башкирскими сказками» в синей обложке и «Историей края» в фиолетовой зеленела тоненькая книжка. Только потянулась к ней и обмерла. Из коридора послышалось долгое скри-и-и-п… А потом цок-цок-цок… Даже в плотном сумраке было видно, какими большими стали глаза Мергена. Он схватил книжицу. Запихнул ее в карман. Шагнул к двери, чтобы выглянуть, но тут же отпрянул.

Снаружи кто‐то был! Окна в школе заменили на пластиковые только в прошлом году, а до этого тут стояли допотопные деревянные рамы, еще и двойные. У пластиковых ручка поворачивалась бесшумно, нас это и спасло. Никогда прежде, честное слово, я так быстро не прыгала и не бегала. Помню, что ушибла руку, потом отбила пятки об асфальт, услышала, как приземлился позади Мерген, и мы бросились бежать. Вслед кричали, но мы даже не разобрали, что именно, свет в библиотеке включился, когда мы уже добрались до забора. В окне увидели знакомую фигурку с узнаваемой прической. Да что она, библиотеку охранять осталась, что ли?!

Убегать решили дальними улицами, чтобы запутать следы. Вслед лаяли собаки, удивленно оглядывались парочки. Пить хотелось нестерпимо, и мы остановились в переулке, где Мерген лег на тяжелый рычаг колонки, а я с удовольствием подставила ладони под мощную струю колодезной воды. Умылась, напилась. Утерла рот и засмеялась. Сейчас все казалось приключением, ведь нам удалось сбежать. А Инфузия даже в засаде не смогла нас остановить! Я всегда знала, что она странная: днем торчит в школе, теперь еще и ночью… Неужели она там после нашего вечернего визита засела?

– Покажи книжку. – Я все еще тяжело дышала после бега.

Мерген достал ее из кармана, и в свете фонаря мы прочли: «Урал-батыр». Я знаю этот эпос, мы проходили краткое содержание в пятом классе, там про то, как мир появился, какие в древности были войны, и все такое. Про первых людей Йанбике и Йанбирде, их сыновей Урала и Шульгана. Первый выбрал светлую сторону, пожертвовал собой, чтобы спасти мир вокруг, а Шульган бежал в подземный мир с чудищами. Я хотела рассказать об этом Мер-гену, но он покачал головой, и я поняла, что он тоже знает эпос. Мерген водил пальцами по страницам, и я увидела, что книга испещрена карандашными черточками. А еще кое-где мелькали записи, и почерк показался мне ужасно знакомым. Мы сидели на скамейке битый час, но так и не смогли разгадать шифр.

Глава пятая

Это невозможно

Лезть в окно оказалось непросто. У горизонта вдоль далеких гор на востоке бледнела оранжевая полоска. Во дворах тяжело хлопали крыльями петухи, вот-вот начнут кричать и могут разбудить папу и маму. А я пыхтела и пыхтела, сначала не получалось ногу закинуть, потом руки от усталости никак не хотели подтягиваться. Это только кажется, что невысоко, а если еще и шуметь нельзя, так вообще – как на полосе препятствий. В итоге я завалилась внутрь, ободрав локти. Быстро скинула джинсы, футболку, натянула пижаму, что валялась у дивана, и нырнула под одеяло. Дышала как можно тише, но мне все не хватало воздуха, я втягивала его судорожно и терла друг о дружку замерзшие ступни под одеялом. Решила убедиться, что мама с папой все еще спят, и изучить книжку, но только я прикрыла веки…

– Гульшат, ну ты же взрослая уже. Кто так одежду разбрасывает? – услышала я.

Мама стояла посреди моей спальни и подбирала с пола вещи. Хорошо, что я догадалась запихнуть кроссовки под диван! Комната была залита светом, с улицы доносились звуки лета: мычали вдалеке коровы (это похоже на виброзвонок на телефоне, я иногда попадаюсь), где‐то гудел триммер, невнятно бормотало радио во дворе у соседа. Я чувствовала, как надо всем этим плывет обычная древомагия, обволакивающая и защищающая. Но ее полотно тут же продырявилось, зажужжало осой, ворвавшейся в форточку. Мама испуганно замахала руками, выбежала из комнаты. Вернулась с мухобойкой, но к тому времени полосатая гостья уже была такова. Я нахмурилась, села на диване, убрав со лба растрепавшиеся волосы. Осы, пчелы, шершни облетали дома стороной, для этого в экокружке разучивали каждый год новое заклинание древомагии (насекомые привыкали к старому как раз за одно лето). Так же, как колорадские жуки и гусеницы, которые объедали яблони в округе. Я вспомнила про книжку, нащупала ее под подушкой. Мама сразу заметила.

– Любовная записка? – хмыкнула она.

Я нахмурилась: что за детский сад. А потом вспомнила, как Инфузия Гусеевна застукала нас. Ох, если она хотя бы кончик косы моей видела, примчится к родителям, как только встанет.

– Бабушка звонила? – Я спросила это равнодушным голосом, но на самом деле внутри меня все натянулось, как струнка.

– Писала. Связь там плохая, они ходят на какую‐то горку, чтобы сеть ловить. Вот ведь!

Я вскочила:

– Что? Что она написала?!

Мама удивленно посмотрела на меня:

– Ничего особенного, сообщила, что все хорошо, пробудут еще несколько дней.

– И?.. – Я встала на цыпочки.

– И ничего. – Мама сложила мои джинсы, футболку на тумбочку и вышла из комнаты.

Во мне как будто свет выключили, стало пустопусто, как в пыльной старой кладовке. Бабушка написала и не передала мне привет? Ни словечка?

Папа не успел толком встать, а у них в комнате уже жужжал принтер. Интересно, я найду потом работу, которую буду любить так же?

– Ох, дорогая, гляди, – услышала я расстроенный папин голос, – принтер жует бумагу, как крокодил!

Я подошла к зеркалу, висящему между книжными полками и дверью. Критически оглядела себя, все на месте: коса длинная толстая, я – ровно наоборот. Вот бы не такой тощей быть! Но все это пока не важно, важно то, что принтер в нашем доме не ломался никогда, у дедушки был для этого отдельный заговор. Мамам и папам некогда сочинять такое, им работать надо и нас, детей, воспитывать. Поэтому надежда только на бабушек и дедушек. Я впервые подумала, что мама тоже станет когда‐то бабушкой, смешно. Еще смешнее думать, что мамой ее внуков буду я. Неужели я тогда всю древомагию позабуду? Конечно нет.

Я оделась быстро (удобно, когда в шкафу джинсы, джинсовые шорты и для праздников – джинсовый сарафан), переплела косу. Рука потянулась к розовой шкатулке на полочке перед зеркалом. Я не глядя начала выуживать и цеплять на голову длинные неоновые невидимки. Могу же я быть красивой для самой себя?

Родители хлопотали с принтером, я пила чай одна (непривычно). Намазала кусок бабушкиного хлеба маслом, сверху положила сыр и запивала чаем с молоком и сахаром, вкуснятина! Спрятала в первую попавшуюся книжку эпос, который мы вчера стащили, и читала его, пока родители не видят. Почерк внутри был бабушкин, она отметила карандашом мягко и аккуратно некоторые строки. Например:

Звери эти в гневе большомКогда‐нибудь в порыве одномЗадумают захватить наш дом, —Смерть, что лютой злобой полна,Смерть, что нашим глазам не видна,Пред нашими не взойдет ли глазами?Не расправится ли и с нами?

Я поежилась. Вспомнила, как читали эпос на уроках культуры края и там рассказывали про подземный мир, куда ушел жить Шульган, брат Урал-батыра. Шульган решил ступить на дурную дорогу, поэтому стал царем всяких чудищ, про это очень любила рассказывать Инфузия Гусеевна, когда заменяла нашего историка. Она тогда даже пудриться забывала. Эпосу, как говорят, много тысяч лет, может, за это время чудища решили стать хорошими? Так я и спросила однажды и после этого еще две недели выше тройки по предмету не получала.

Когда родители, расстроенные поломкой принтера, подтянулись на кухню, я захлопнула книжку и встала. Ничего не поняла из бабушкиных пометок, придется разбираться с Мергеном. Мы договорились, что он придет после одиннадцати, я для него доску в узкой наружной стене штаба расшатала. Так он сможет заходить с улицы. Когда я пробралась туда через дровяник, в кресле уже сидела высокая фигура в черном. Я достала из-за пояса джинсов книжку, аккуратно расправила и протянула Мергену. Под глазами у него лежали темные круги, вид у него был усталый.

– Инфузия устроила допрос. Строил из себя придурка, сколько мог.

– Эм-м, а где она тебя ночью‐то встретила?

Мерген не ответил, наклонился над книжкой:

– Смотри. – Он быстро пролистал страницы. – Здесь кружочками обведены некоторые строфы. Ничего не понятно, правда… Первые буквы вразнобой, в слова не складываются.

Я наклонилась ближе и отпрянула. Ворот толстовки Мергена съехал, и кожа под ним была почти зеленой.

– Что? – удивился Мерген.

Увидел выражение моего лица, нервно облизнул губы. И тут я разглядела его язык, тонкий и раздвоенный. Мои ноги рванули раньше, чем успела подумать голова, и, бедная, тут же поплатилась. Я врезалась в поперечную доску штаба затылком так, что искры из глаз пошли. Это здорово добавило злости и уменьшило ужас. Да, это он и был, ощущение, как будто тебя липким облили чем‐то, а еще ток пустили по коленкам. Иначе чего они так вибрируют?

Мерген поднял ладони:

– Спокойно, это по-прежнему я, Мерген. Ты бы узнала рано или поздно.

Голос у него был немножко другой, и я поняла, что до этого он почти не разжимал рта при разговоре. Иначе частокол острых зубов становился слишком заметным. Значит, он явился к нам невесть откуда, втерся ко мне в доверие, выведал тайны. Мне стало так противно и стыдно. Я почувствовала, как сморщилось мое лицо, как будто гнилую репу под нос сунули.

– Кто ты?

Мерген удивился:

– Я? Человек. Из Канзафера. Из нижнего мира.

Я нервно закивала, ага-ага. Наш мир не единственный, эпос документальный, а я того…

– Кто‐то еще знает про тебя?

Он помедлил:

– Меня Инфузия приютила. Велела никому не говорить.

– Инфузия?! – Меня это поразило больше, чем истинный облик Мергена.

Он кивнул:

– Мне дали ее… контакты. И она согласилась, ненадолго только. Она иногда странно на меня смотрит, убить хочет будто… Особенно после того, как с тобой увидела. Не по себе с ней жить, если честно. Я потому многого не знаю. Даже телефона вашего нет, у нас такие штуки зовут элемтами…

Я медленно попятилась, Мерген снова подался вперед:

– Пожалуйста, не прогоняй меня, кроме тебя я не могу ни с кем поговорить об этом. Дедушка болеет, я думал, твоя бабушка сумеет помочь… Если бы мы нашли хотя бы шкатулку, все решили бы!

– Как зовут твоего дедушку?

Я спросила, хотя уже обо всем догадалась. И поэтому ответ меня не удивил. Полный сюрреализм ситуации спас меня от шока, я будто смотрела на все со стороны. И осознавала, что меня просто использовали в своих целях.

– Уходи, – прошипела я.

Ни минуты не хотела оставаться с внуком того, кто сделал столько плохого. Мерген смотрел печально, даже севшая ему на лоб муха не заставила меня улыбнуться. Он скрыл от меня правду, и я больше не могла с ним разговаривать. Ни минуточки! Муха тяжело поднялась, зажужжала. Мерген вскочил, замахал руками. Тент закачался, бедная муха забилась куда‐то. Я иронично (насколько могла, потому что к глазам подступали слезы) смотрела на Мергена. Знакомы мы были всего пару дней, а я так успела привыкнуть, как за всю жизнь к Ленке не привыкла.

– Я думал, это пчела, – виновато сказал Мерген и застыл, не зная куда девать длинные руки-ноги, ссутулился.

Ни словечка не скажу. Да и не могу, разревусь сразу. Еще такого позора не хватало. Глаза у Мергена были такие, что я сразу отвернулась. За спиной скрипнула доска, а когда я повернулась, его уже не было. Перед взором сразу все поплыло, я села прямо на пол, сильно-сильно прижала ладони к лицу, чтобы удержать всхлипы.

Бабушка всегда рассказывала про подземный мир, как про настоящий. Она собирала материалы, писала статьи. Все говорили: «Мастер изучения фольклора», только я подозревала, что бабушка не выдумывала свои истории. Про царя подземного мира – Шульгана, про древних чудищ-дивов. Неужели, это все правда?

Вспомнилось, как с первых дней лета бабушка зачастила в свой экокружок. Они собирались там с пенсионерами и пенсионерками и готовились к конференции. А может, не только? Если их похитили, возможно, бабушка догадывалась, что опасность близко? И если так, что неведомые силы могут сделать с папой и мамой? Мне ведь не дадут жить одной, а если меня увезут в… Мысль эта пронзила меня таким ужасом, что слезы высохли мгновенно. Я смахнула с футболки паучка, что приземлился на меня, как парашютист.

Во дворе послышались голоса родителей, и я решила изучить эпос и бабушкины пометки на чердаке бани, куда кроме дедушки совсем никто не поднимался. Я вышла из штаба, плотно прикрыв за собой доски, увидела, что мама с папой отправились в огород. Крутанула деревянную задвижку на двери бани и вошла в сумрак. Наощупь по приставной лестнице полезла наверх, там под крышей покачивались березовые веники, лежали какие‐то трубы, а еще стояла низенькая покосившаяся табуретка. Раньше бабушка, сидя на ней, доила корову Марту. Свет лился сквозь щели в досках. Я села, качнулась, поймала равновесие. Вздохнула и открыла книжку с эпосом на первой попавшейся странице. Строчки, строчки… Кружочки, подчеркивания. Перед глазами мелькали слова, буквы, и почему‐то чаще всего выделялось слово «кровь». Я поежилась, вряд ли это сулило что‐то хорошее.

Снаружи скрипнули ворота. Я прильнула к отверстию от гвоздя в шифере и замерла, закаменела! Ярко-синий костюм-двойка и пышные кудри. Гостья смотрела прямо на меня, я невольно завела за спину руку с книжкой и только потом поняла, что видеть Инфузия Гусеевна меня не может. Она постояла, нервно дернула головой и пошла к крыльцу по выложенной плиткой дорожке – цок-цок.

И я вспомнила сразу, как она приходила две недели назад. Все думали, что ко мне, но психолог вызвала бабушку. Поговорила с ней один на один, мама даже дневник мой полезла смотреть, думала, я годовую завалила.

Папа вернулся с огорода с пучком лука в руках, удивленно поздоровался с гостьей. К ним подошла мама и через несколько секунд громко позвала:

– Гульша-а-ат!

А потом пригласила Инфузию войти. Я дождалась, пока они это сделают, прикрыла книгу вениками и спустилась вниз. Перед тем, как зайти домой, я вздохнула, быстро-быстро поморгала, скорчила рожицу, а потом натянула самое беззаботное выражение лица, что могла.

Инфузия Гусеевна уставилась на меня пристально, ее глаза, как буравчики, прошлись по мне с ног до головы.

– Ночью в школу пролезли воры, – ледяным тоном сказала она.

Надо же, когда бабушки нет, психолог стала говорить совсем другим голосом.

– А я тут при чем? За компьютерами влезли? – нахмурилась я.

Мама покачала головой. Папа, стоя за спиной Инфузии, выпучил глаза, показывая мне какие‐то знаки.

– А что там еще есть ценного? – Мой голос в этот момент прозвучал правдоподобно.

– Это пока не для всех, – отчеканила Инфузия Гусеевна, – с этим будет разбираться полиция.

Когда наконец‐то приедет. А пока я хочу сказать всем и каждому – если есть хоть какая‐то информация, ее нужно сразу довести до моего сведения!

– Э-э, ладно, – выдавила я.

Инфузия Гусеевна прищурилась, снова оглядела меня, потом родителей. Задержала взгляд на папе и, не прощаясь, выскочила из дома. Мы переглянулись с родителями, папа рассмеялся:

– Говорит, библиотеку взломали. Да туда днем никого не заманишь, разве детям современным книжки нужны?

– А еще она спросила, ночевала ли ты сегодня дома. – Мама хихикнула.

Я не выдержала и спросила напрямую:

– Почему она всегда такая злая?

Мама рассеянно посмотрела на меня:

– Говорят, она семью потеряла. И сестру с маленьким племянником… Какой‐то несчастный случай.

Мне стало стыдно, у меня как будто обогреватель внутри на полную мощность включили: пекло! Могли же раньше сказать, я бы к ней получше относилась… Папа как будто прочитал мои мысли:

– Ну, ты маленькая была раньше, чтобы говорить. Да и личные вещи это, так не расскажешь.

Хорошо, что родители не стали заострять внимание на этом эпизоде, но я встревожилась еще больше. Если бабушкины пометки значат так много, что за книжкой нужно охотиться по всей деревне с раннего утра, следовательно, нужно разобрать их как можно скорее. Телефон у меня в кармане пиликнул, незнакомый номер в мессенджере отправил сообщение: «Это я. Одолжил эту штуку. Вообще‐то это про вас в Канзафере рассказывают всякие ужасы. Я подслушал, как ИГ говорила кому‐то, что скоро ворота закроются. И что древомагия тает. Когда она исчезнет, то и пройти будет нельзя. Мне кажется, бабушки и дедушки там, внизу, у нас. Иначе, как бы их так надежно спрятали? Да еще и всех разом. Нет, они нашли бы выход, способ послать весточку. Я не знаю, что ИГ хочет с ними сделать, но мне это совсем не нравится. Без твоей бабушки нам не найти шкатулку».

– Кавалеры пишут? – Мама сделала вид, что хочет прочитать сообщение.

Я отдернула руку, прижала телефон к груди. Поскорее вышла на крыльцо, села там в любимое бабушкино кресло. Мысли путались, внутри было тесно от всего разом: страха, вины, опасений, ужаса. А может, мне все показалось? Я от скуки придумала приключение, и бабушка точно у своей сестры? В дверном проеме, которым заканчивалось крыльцо, на фоне ярко-синего неба маячила крыша бани. Я вспомнила о том, что спрятано под вениками, и отвела взгляд. Мне ни за что со всем этим не справиться.

Глава шестая

Прыжок в реку

Остаток дня прошел как в тумане. Мама с папой сообщили, что у них начинается отпуск (оба при этом громко вздохнули) и что мы можем куда‐нибудь съездить. Раньше я бы обрадовалась, а сейчас предпочту посидеть дома, чтобы не пропустить приезд бабушки и дедушки. Мергену я не ответила, вдруг не он прочитает. Надеюсь, удалить сообщение после отправки он догадался. Мне даже в штаб не хотелось, я съела подгоревшие манты, поскребла тарелки под тонкой струйкой едва теплой воды (без дедушки дом начал сдавать) и закрылась в спальне. Даже шторы задернула, чтобы не вспоминать о ночной вылазке в библиотеку, глядя на окно. Уютно тикали часы, и в этом звуке мне слышалось: «Зачем тебе это все? Ты же просто Гульшат. Тебе тринадцать. Для всего этого есть взрослые, пусть они и разбираются».

Я вспомнила, как родители старались не замечать древомагию, и поняла, что нет, не разберутся. Они придумают миллион причин, почему все нормально, а в конце обратятся в полицию.

Мысли жужжали в голове, не давали покоя. Куда бежать? Кого просить о помощи? Я натянула пижаму в девять вечера и старательно почистила зубы. Потом снова закрылась в спальне, не пожелав родителям спокойной ночи.

Я должна что‐то придумать…

Светильник на стене моргал время от времени. В уголках шкафа что‐то поскрипывало (когда живешь в доме, которому сто лет, к таким звукам привыкаешь). С закрытой форточкой становилось душно, а если ее распахнуть, в спальне гуляет едкий сквозняк – опять за рекой горят торфяники. Родители все шептались и шептались у себя, звякали чашками, хлопали дверцей холодильника.

Я взяла с изголовья дивана маленькую подушку и легла, прижав ее к уху. И сразу увидела лицо бабушки. Она плыла с дедушкой в какой‐то лодке по подземному озеру и читала эпос «Урал-батыр», подсвечивая страницы смартфоном. Кругом капало, кто‐то шептал, смеялся. Я дернулась: «Бабушка!» Но меня не услышали, они так и уплыли, а я осталась в темноте. Сон снился мне раз за разом, я просыпалась, переворачивалась с боку на бок. Глядела на фосфорные звездочки на потолке, они мягко мерцали и не давали темноте сомкнуться надо мной. Потом бабушка и дедушка снова плыли по озеру, я звала их и опять оставалась во мраке.

Когда я открыла глаза после очередного витка кошмара, солнце ослепило меня. Мама раздвинула шторы, распахнула форточку.

– Вставай! Сегодня сабантуй. Отличную погоду обещают.

Я поморщилась, села со стоном.

– Что с тобой? – Мама, как обычно, начала собирать мои вещи с пола.

– Кошмар снился. Да еще один и тот же. Бабушка не писала?