«Три кашалота». Воздаяния с даром возмездия. Детектив-фэнтези. Книга 57

– Помилуй, бог! – говорю, – а как на дыбу подымут, так и там не будут скалить против тебя, все пытки за твое правое дело вынесут!.. А, постой, – говорю, – каким-таким президентом станешь?.. – А он молча берет бумагу, что-то пишет и нажимает на кнопку. Кнопка, видимо, не работала. Так он стал по графину серебряным ножом стучать. Нож у него в столе лежал, там же я видел вилку, половину бутерброда и половину рюмки коньяка. Бутылка у него большая и плоская, как наша баклага для питьевой воды, сбоку на полу возле тумбочки стояла. Он потом ее откупорил, из тумбочки достал чистую крупную стопку, налил мне, дополнил свою и предложил выпить за сына.

Я поблагодарил, не знал, что и баить, молча выпил.

– Сейчас жареной свежеватеньки принесут, у меня помощник-де, шибко слухменный, стоит мне только позвонить в свой балабон. Слушай, – говорит он вдруг, – а зачем сыну музей иностранных студентов открывать? У нас уже есть в Ленинграде музей творчества народов мира. Да и музей религии на Васильевском острове.

– Я не знал.

Он хмыкнул, еще налил по стопке. Мы выпили, он мне четверть бутерброда подвинул.

– А музей калмыцкой казачьей бузовы зачем? Ну, – говорит – ей богу, опасное это дело! То, что калмыки-казаки, дескать, в семнадцати полках войска донского служили, это почетно, и забывать этого мы не станем! Но тут, говорит, есть у меня свои проекты, что как бы там кто со своими калмыками-буддистами мне в моей революции не помешал! Мне с верующими-де, розно никак нельзя! Все в степи должны идти одной сакмой – проторенным конницей степным путем, как у нас говорят – широким битым шляхом: и православные, и буддисты, и те, кто впереди бунчук с хвостом яка несет да славит Аллаха. Есть у нас, говорит, задумка, и тут будто вторит себе под нос, – создать свою особую армию из казаков болдырей, метисов, хоть от казака и татарки, хоть от каких других этносов, все равно, по-братски. Но тут замешана большая генетика! Тут многое решится от результатов академика Израэля… – Имени того я сроду не слыхал. – Вот что… Мы сделаем так, – заявляет он дальше. – Ты там у себя в слободе сиди пока спокойно, и больше не звони и не приезжай. Нечего деньги тратить, у тебя семья большая, племянник опять же многого просит…

– Многого? Он еще бузивок годовалый, только-только замычал, и рогов, чтобы за добро бодать, у него нету. Но и способный, не детоумный. Был бы человек взгальный скандалистый, за него бы в Москве защиты не просил!

Он возражать не стал:

– Ну, решим, решим. Может, он еще мне потом, и как рога… то есть, – поправился, – благородные панды нарастит, добром ответит. Ну, а взгалчиться по пустякам для молодого человека – не грех. Из таких вырастают атаманы. Есть и у меня задумка, смешно сказать, тоже музей открыть.

– Да ну?! – На этом месте Евсей опять весело рассмеялся. – Ну, если сочиняешь!

– Клянусь тебе – нет!.. Так вот, если с Борисом встретиться доведется, напомни ему, что, ух, отомщу ему, коли не ответит мне, как когда-то клялся построить за свой грех перед царской семьей дворец-музей жизни и смерти последней семьи Романовых!

– А-а! Вот тут что! Понимаю, ведь это при Ельцине дом Ипатьевых, в котором семью расстреляли, снесли. Там уже церковь собираются строить.

– А? Не знал. Значит, всерьез кается. Так пусть тогда твой конепитомник восстановит, да только не у вас в Танаисинской, а у нас, у базовских калмыков! Сделаем и конезаводом!

– Ладно.

– А жена очень хороший овес вырастила, с ускорением созревания.

– Если дела так пойдут, начнете еще и лошадей как зерновые выращивать. По два урожая в год!

– Ой, несмешно! Я-то чую во всем этом что-то запретное. – говорил Едигей. – А племянник так тот прямо, без обиняков, говорит: не от бога эти свойства у породы, что тихоходы, а кто-то ее явно создал на земле. И каждый рожак той породы одинаков. Да и то, мыслимое ли дело производить породу, в которой каждый третий обязательно тихоход, как черепаха, куда их девать? На мясо? Смотреть больно, поднимет ногу и опускает, будто копыто кровоточит; встанет, подумает, успокоится, другую поднимает…

– И я почти такой же.

– Да знаю, и давно уже. Тут, наверное, какая-то связь имеется…

Ну, не будем о грустном! – продолжал рассказ Едигей. – Давай опять о веселом, хотя там, в Москве, как сказал, стало не до смеха… Ну, а как стали мы расставаться с Борисом, я вздохнул так, как, словно, после войсковой беседы – нашей казачьей трапезы после окончания сессии войскового круга. Правда, это в старину практиковалось, так мне мой племянник говорил, изучая материалы для музея, но я не знал. И поплатился за это. Ельцин усмотрел в этом вздохе, что я голоден и велел отвезти меня в лучший ресторан лучшей гостиницы. Так вместо того, чтобы погостить на квартире у сына, я еще три дня прийти в себя от угощений не мог. «Ничего не знаем! – отвечают мне, как только передохну. – Так приказал первый секретарь! Этот ресторан, – говорят, – самый старый, здесь еще мясо мамонтов продавали и этих… ну…

– Шерстистых носорогов.

– Вот, вот… А ты откуда знаешь?.. Ох, как сговорились все! Ха-ха-ха!.. Ну, я подумал, что насчет мамонтов шутят. А у них там свой малый музей, в закутке, куда особо важных и изрядно пьяных водят, показывают им альбомы с фотографиями и даже образцы всей этой мяснины и всякого прочего, с костями и без махана.

– Да, да, слыхал: еще в начале века такое мясо изо льдов доставали и везли на столы ресторанов.

– А-а! Значит, и впрямь не врали!.. Но как бы то ни было, а Борис все еще мой должник. О моем сыне забыл, прописки не сделал! Правда, дочь на поприще изучения наук о пропаже останков царской семьи приподнял. Теперь пусть запретит строить дорогу между моим улусом и границей заповедника.

– Это тебя так тревожит? В чем дело?!

– Подумай сам. Для чего там дорога? Там почва древних курганов, где селитру в войну добывали, торфяные места. Ничего не построить, ничего не добыть. И болота. Что селитра ныне в этом масштабе – мелочь! А вот строительство дороги, а под это дело и прокладка теплотрассы – это уже прецедент, чтобы затем начать постепенное урезание моих земель! Вот что я думаю!

– Хорошо, все, что смогу, сделаю. Обещаю! – сказал Евсей.

V

Центральная аналитическая программа ведомства «Сапфир» хорошо выполнила свою работу, и капитан Громов сейчас мысленно похвалил и ее, и подпрограмму видеореконструкции событий «Скиф», позволившей весь собранный материал о Евсее Еркашине подать в наиболее удобно перевариваемом виде, как видеозапись. В этой творческой цифровой «киноленте», конечно же, нельзя было обойтись без части домысла, но без него точные куски фактов и событий пришлось бы монтировать скачкообразно, и вместо эффекта аналитики это внесло бы в сознание лишь некие данные, которые, как их ни тасуй, рождали бы еще больше вопросов. Здесь же монтаж железного мозга включал в себя и аналитику, давая важные выводы и даже точные ответы.

Следующим фрагментом слежения за жизнью Еркашина стала картина, где он шел теперь по границе улуса Акжолтоева, едва не соприкасающейся с косой острова очень большой заповедной зоны. Громов видел, как, на самом деле строящаяся, грунтовая дорога, словно, ножом разрезавшая полотно последнего нетронутого куска смыкания исстари дикой заповедной зоны с хозяйством калмыков базовцев, отныне грозила навсегда отделить прошлое казачества от его будущего в этих старых диких краях.

Евсей прежде уже был в этих местах, вместе с почвоведом профессором Гульбой, который приезжал сюда в тревожные дни беловежского соглашения, когда шло разделение на не воссоединяемые куски бывшего Советского Союза. И приезжал именно в то время неспроста. Здесь, в гуще заповедника, на базе сохранившихся старинных царских казачьих казарм телохранителями Ельцина готовилась база на случай его бегства вместе с сообщниками из Беловежья, если бы спецназ госбезопасности решил арестовать всех заговорщиков, разваливающих великую страну, как мясник «разваливает» на мясные и костно-мясные части тушу телка. В чем тогда была тут роль почвоведа, было не совсем ясно, поскольку его научные труды были направлены на ту утилитарную цель, чтобы заказчик мог без особого труда отделить одни свойства старинных почв от других, как бы, указывая, какая часть могла принадлежать одному племени или народу, а какая – другому. Несомненно, на ум приходили разные гипотезы и посещали разные догадки. Но Гульба мог быть и здесь, когда с неизвестными целями какой-то фирмой прокладывалась дорога к, казалось бы, уже исчезнувшему селитровому заводу, где, правда, еще оставались следы древних курганов и древних стен, которые могли тянуться отсюда на десятки километров. Становление именно в этой заповедной зоне селитрового завода перед началом Великой отечественной войны по программе быстрой постройки заводов и фабрик дублеров, где только это было возможно, могло быть обусловлено тем, что курганы сами по себе представляли строения, достаточные чтобы в них могли производиться селитра и различные пороха. В войну при отступлении войска затопили все это водой из соседнего болота. Если бы удалось восстановить все ушедшее под воду производство, и, если бы запасы слоя почвы подтвердили, что они могут служить сырьем для производства еще долго, здесь можно было делать очень большие деньги. Но эти слои располагались как на калмыцкой земле, так и в черте заповедника; и теперь было ясно, что разработка богатых рудных почв при успешном развитии бизнеса не остановила бы миллионеров начать работы даже у самого калмыцкого юрта. А затем, как это зачастую случается в новой практике распространения коррупционных схем, можно было бы обставить дело так, как будто разработанные заводом участки стали опасны для живой фауны заповедника, и зону его надо срочно отодвинуть на несколько километров.

«Все с ног на голову! – думал Евсей. – Но вполне вероятной была и другая причина. Безо всяких затрат на откачку грунтовых вод, гидроизоляционные работы и восстановление старых стен можно было бы оттяпать земли попросту для того, чтобы построить здесь дорогие коттеджи. С помощью современной тракторно-экскаваторной техники хватило бы нескольких недель, чтобы не стало здесь даже древней глухой котлубани – молчаливой впадины, хранящей заповедные тайны, и по весне образующей в себе от сточных вод довольно обширное голубое озеро, где гнездятся перелетные птицы. А можно было бы, напротив, пробурить артезианские скважины и сделать озеро вечным, чтобы возле него встали коттеджи только для богатых людей. Думая об этом, Евсей уже представлял себе, как вскоре рядом с этой дорогой потянутся линии проводов, встанут бригадные домики строителей, а затем и всякие технологические стыковочные узлы, здания обслуживания… Постой, а что Едигей говорил о прокладке теплотрасс? Откуда он взял эти сведения? Для чего они? Для завода, для дач и коттеджей?..

Дорога плавно завернула, почудился запах дыма, и тут же перед глазами возникло то, что родилось только что в уме. Он увидел большую связку труб, бригадный домик, а возле него собравшихся у костра несколько человек. Евсей, как случайный, заблудившийся путник, поздоровался, подсел к костру отдохнуть. Было довольно прохладно, и он протянул к пляшущему пламени руки. Несколько человек, видно, рабочие, слушали, по всему, сторожа, называя его Михаем Сильверстовым.

– Знаем мы вас, Сильверстовых! Сала не дай, а только дозволь талалаять!

– Можешь не слушать, Касьян, колы не веришь, да ну тебя! Вот потеряешь своего коня, погляжу, пойдешь ли ты за ним и в лес, и в болото, и к черту на кулички!

– Нет уж, послухаю!.. Вот и человек новый с нами, то ли степенный, то ли инвалид. Мы вас не знает, добрый человек, а зарас чайку сварганим. А ты пока продолжай, продолжай!

Евсей попросил, чтобы на него не обращали внимания.

– Ну, а колы даете дозволения не обращать и не отвлекаться, то слухайте, что было дальше… Чтоб порядком не употеть скирдовать, лишнего с собой в путь не взял, а две слеги все одно на себя взвалил, да обе, как пара бревен, токмо не одно, а как два за раз. Да еще оклунок с харчами, повечерять. В животе и так, чую, как брешет! Кабы собаки гавкали да звичали, так еще б ладно, а тут, ну, прямо, по нерве шаркает…

– У тебя, Михай, что, особая нерва имеется?

– Ну-ка, поведай о том обстоятельстве, пощурай-пощекочи любопытство!

– У меня нервов – что соломы в скирде, можешь охапками себе в гарбу своровать. Половы толочь не придется: все измочалены до основания. Бери и дай дюже! Словом, слухайте, братцы, дальше. Одно утешает душу: построил я там заранее крепостицу-кордон, без рва да вала и никакой ни одной на раскате мортиры, чтоб через них ядра пулять, но при добром бережении, как у нас, казаков, гутарят да бают, один тебе и шлях, и брод под присмотром. Про то вы и так знаете.

– Знаем. Что дальше? – сказал Касьян, подсаживаясь обратно.

– А на чем я остановился, хлопцы?.. Ага, про мортиры, кажись, каких у меня сроду не бывало, впрочем, как и раскатов…

– Так обе ж слеги тебе заместо пушек!

– А ядра – конские каштаны! А раскат – подморная кочка!

– Погыгыкайте еще, братья казаченьки! Ладно, говорю вам по-русски: будет! Да еще, чтоб понятней, скажу и по-итальянски: баста! И без того все про все забыл!.. Ну, говорю, что еще-то? Забрел я в сушняк и нарочно по всей своей лесной дороге палкой, что ярдыгой, чем гонят скот, зверей пугаю…

– Ну, да! Вот, дескать, я – царь всех москалей!

– Ага! А казачки-мужички, как его завидали, – гэть в свои лодки-каюки да отчаливают, и все мухоморы из-за пазух ему на дорожку, заместо лепестков ландышей!

– Ты вот им про одно, так они ж тебе одинаково про иное. Помолчите уж!

– Ладно, одну затяжку до кипятка промолчим, мужики, пущай еще на ходу придумает, может быть, чего надумает.

– А ничего другого я и не ожидаю. Низкий поклон тебе, Касьян! Так и вот… Ступаю я все шумнее и ту нечистую силу слухаю: чует ли она, что Михай Селиверстов, сын, по гаю гуляет? Сила такая: что ей ни азиат, ни другой какой лихой сосед, не считая зверюги клыкастой, ей хоть бы кто, а все равно по чем. Я хоть мужик, а тоже с двумя слегами да с кожушинкой, что не то, что зверюга, а и турецкая пуля не пробьет. А и пробьет, маракуваю-думаю, так не запросто дамся, и буду пусть не хорунжим да сотником, так хоть есаулом…

– А, может, и самим генералом?!

– Ты, знай, молчи. Кому арбуз-кавун, а кому свинячий хрящик. Главное, мерещился мне мой новый чин из следующих обстоятельств: моей цели, раз, – загнул он палец мизинца левой руки, – из поддержки двумя слегами, два, – загнул соседний, – да из нашей, братья, казацкой чести, – три! Так и супротив абреков деды наши гуртовались, не менее по трое, и без случайных оказий, что б завсегда шел надежный тыл, хоть казак стрелок, хоть ходок. Одним словом, трошки заблудил я, повела меня-таки нечистая… Ага!.. С утречка не уразумел я, что в такой дикий путь снарядиться – не в скирду завалиться. Не схарчил я ни шмата сала, а токмо кашу-саломатку, и она в животе пуще хруста моего под ногами запела, словно, завела всю свою арию.

– Ты, Михай, вроде зарок дал коротко все описать, а сам уже все отпущенное время протрепал.

– Пущай гутарит, не мешайте, – урезонил Касьян.

– Заплутал, повторю, будто глаза мороком были совсем опечатаны. Животу уж не сала, а его только шкварки грезятся, а мне и того пуще, потому что слеги свои не выброшу, хотя и с секирой, а в лесу одни заграды и крепости. Голова балакает: «Выкинь, Михай, выкинь бревнышки!» А морок не отпускает: «Иди, – гутарит, – и никого не слухай!» А еще в голове образина лошадиная встала и чую, что откуда-то взялась грошей полна ладонь; расцепить бы пальцев, да на той ладони денег бы посчитать! Так сразу же и того невмочь стало, видать, совсем заморочился!

– Так, может, и конь твой стал замороченный, и на что теперь он такой? Разве что цыгану какому за грош отдать, что б товар зря не пропал, а заодно бы того цыгана конь и заморочил!

– Не люблю я цыгана и к нему не пойду, ученый!

– И не люби, а как новой кобылой обзаведешься, про старую потерю наука останется, как свое добро без присмотра на незнакомом шляху оставлять! Там председатель профсоюза на мотоцикле с коляской ездит да люлькой дымит. Так, может, он твою кобылу в ту люльку и засунул?!

– Ха-ха-ха!

– А то и Ванятку туда же, да в сельмаг для того, чтоб сообразить сразу на троих! На его, председателя, на Ванятку да на кобылу!

– Ха-ха-ха!

– Вот и не встревай, Ванятка! А то и тебе достанется!.. Слухай дальше. И вы, посторонний человек, тоже, поскольку я для всех одинаково вспоминаю. Так вот!.. Выхожу на поляну. Стоит ветряк – не ветряк, но руками махает. Подступаюсь ближе: ну точно, млын, только мукой не пахнет и поскрипывает не хуже того, когда я на сушняке к себе нечистую силу приманивал. И сразу же будто чую лошадиное ржание, да не одно, а за ним еще другие дикие, животные голоса, как в Ноевом ковчеге!

– А ты в нем бывал?

– Может, еще и сплавал куда?

– Или шибко слетал! Для чего медлить- чухаться!

– А вы слухайте. Говорю же вам, что попал на такую звериную ферму, что тут тебе и высевки, и будяки, и чертополохи, таких животных в жизни сроду не видывал, как и таких брехастых собак да ростом каждая с доброго волка-вовцюгана. И тут выходит до меня конь невиданный, с копытом, что котел, по имени Барбоос, а ростом с Сивку-бурку и тоже сильно гривастый, как в сказке про доброго казака Яра Тура.

VI

– Валяй, валяй свою сказку, да прибаутку не забудь!

– Будет тебе прибаутка, трошки и осталось. Вот такая его коняжья доля, маракуваю, и вот такая их всех, чудных животин, доля, думаю. Вот чем тут в заповедной биосферии занимаются! Чудных коней выводят!

– А с чего ты взял, что биосферия?

– Так знак у ворот стоит, и по сторонам железная сетка. И русским языком написано: «Воронежский биосферный заповедник» и что вход ни туды, ни сюды категорически воспрещается! Вот!

– Так бы сразу и сказал!

– А я тебе про что? И садовины-вишни в белых и розовых цветах, ростом как яблони, и корни из-под земли торчат, прямо хоть режь и на трубки-люльки запасайся, аромат там – дай бог каждому дереву!

– А из двух батог, что ты со слегами за спиной привязал, сделать те люльки нельзя?

– Идиот! Нельзя было мне их со спины сбросить, морок меня сюда притащил и тут же заставил те слеги сбросить и взять секиру, чтобы лестницу сделать. Или совсем непонятливый? Ну, голова у тебя имеется? Или как? Или я только один и буду за тебя кумекать, как за тот забор перешкандыбаться? И как явится мой конь заветный заместо моей кобылы, его и охомутать!

– Ты сам про хомут ничего не врал?!

– Я и про иное тоже не врал! Так слухай, скоморошья твоя башка!

– Ну, ежели с лестницей, то да, то, чую, и впрямь было дело. Продолжай давай, Михай, и не обижайся на дурака. Ну, и где он, тот конь, посховался? Ты его бачил? Зарас доведай, уже мочи нема!

– Ага! Проняло? Сказ мой не раздергай какой, бери да выкинь, а сбережешь на всякий случай, так и сгодится.

– Сгодилось, признаем, Михай, так ты уж строго не осуди. Только доведай, не томи, на что ты в такую кашу, куда и черт-анчибел не сунется, полез, когда черная сила тебя навроде как высвободила? Или опять она лезть к анчибелу на рога заставила?

– Вот, вот, на рога! Такие рога, что правый «цоб», а левый «цоба», каждый с самого буйвола. А голова его как пивной котел. Как раз, про меж них Михай-то на него и угодил!

– Я вам так по-русски скажу: я на посмех не ответливый, и лучше продолжу.

– И лестно, – вставил слово Евсей. – Да не каждый тут и смеется, – потрафил он человеку, – продолжайте, пожалуйста… Ага, спасибо… – Он принял протянутую к нему кружку, при нем сполоснутую в чистом ведре, и ему налили кипятка, в котором уже заварились мята, чебрец и другие травы, растущие рядом.

– Разрубил я те долгие слеги на лестницу, связал палки, перелез в то хозяйство, где доброму охотнику поликовать-радоваться, потому что смирная всюду и скотина, и дичь, да и по тропке, что завиднелась тут же, под ногами, я вышел к заимке. Гляжу – хатенка на шажках толщиной с мои рубленые слеги, и собаки возле звичат, брешут, вот-вот накинутся. А страху, ну, ей богу же, совсем уже никакого. Тут уж, разумею, я, следопыт, под защитою темной силы, и задачу свою, крадясь к цели, выполняю. Сейчас бы только коня: нехай хоть ростом с Горбунка или какого другого совсем незаметного, да его – себе в торбу, и пусть потом тот анчибел обратно расколдовывает в крупного коня!

– А на черта, выходит, сила проявилась? Ну, коли так расхрабрился, что б заставить его потом все тут расколдовать?

– Ну, навроде того. Ты слухай. И вот гляжу, как черная туча сверху на все мои чудеса, а трава тут по грудь, навалилась; вот-вот начнет дождь-косохлест, и худоба та со скотиною давай пуще застольничать, хруст стоит, что и мне искусить щербы-варенины тут же замерещилось. Я свой заговоренный овес из торбы тотчас и высыпал, как бабка с дедом велели, да затаился. Молодой тогда был. Хлопчиком. И вдруг все, что тот русак, по сторонам прыснули. Да в тот же миг под камышовый навес конь мой желанный и выбежал, тоже навроде как за овсом, сейчас просыпанный под ногами.

– Ой ли?!

– Да и тут сказ не весь! – повествуя, петушился рассказчик. – А за конем – его жинка. Да! Но еле живая. Ногу переступает, как слон, не иначе, да за нею же слонята ее, тоже лошадки все, как один, будто сонные. А глаза их, вижу, голодные. И как овса им зачуялось, так и спешат, и спешат к овсу, а ноги не сразу и слушаются.

– Ой! Вот тебе и кони!

– Ну, знатно, они, только заповедные!

– Ага! Конь тот стал воздух обнюхивать, или овес у них в биосферном другой. Только я от ощущения неладного хотел уже глубже в кусты сховаться. С тылу как раз терновый кустарник, да и дурном густо все заросло, так что дорога мне оставалась лишь в одну сторону.

– Так ты ж в ту сторону и ходил. Седлай своего коня да назад!

– А я что?! Не шаловливая мысль, как у тебя, назолы, а суровая сидела в моей голове, настырный ты казачина! Это ж была целая операция, нешто не очевидно? Это тебе хоть теперь же сулею с брагой да шмат сала, и ты про свой пост тотчас же забудешь, а я был на охоте и не собирался, что б меня прежде добычи схарчили! А коли ты, отчемаха и паливода – все одно что баловник да хулиган, так и цена тебе такая же, а потому отвлекаться на тебя мне только время понапрасну тратить. А добрые люди тут, может, проведать желают, чего было потом, ну, апосля-то.

«Назолу» за его назойливость вдруг решили жестко приструнить.

Это вдруг подал голос подсевший к компании, выспавшийся, видно, в бригадном домике пожилой человек, с седыми усами, но без бороды. В руке он держал толстую трость с навершием, напоминающим набалдашник рукояти кинжала.

– Да, Ваня, цыц трошки покуда! Не то дождешься, когда сейчас же за шею обратаем и посадим на ту коняжку без седла охлопью голышом, да стегнем, чтоб повис, как старый запорожский казак, присужденный к повешенью!

– К повешенью?! Кончай, дед Кондрат, не те времена!

– Для других они кончились, кого я лично в войну под перекладину приводил.

– Знаем, знаем по твои бандеровские заслуги. Ты бы уж не вспоминал, дед Кондрат? – примирительно, но и без отступления назад сказал Ваня. – Добро еще с немцами воевал, а не только с нашими, не то бы и места тебе, хоть и старый ты человек, промеж нами не было!

Старик от неожиданности и возмущения покачнулся назад, обхватив крепче трость. Но что-то, тут же, выключилось и опять включилось в нем. Он секунду о чем-то подумал, мотнул головой, крякнул и с долгим вздохом сел. Затем, махнув рукой, примирительно ответил:

– Правда ваша, сынки. Ну, Михай, уважь дальше. Что там про твоего конька? Коль не обротью взял, так как же его взнуздал? Аль провалил всю операцию?

– И без того понятно – провалил! – сказал мирно Касьян за всех, чтобы не накалять ситуацию.

Кондрат быстро это перемирие постарался усилить:

– А и провалил, так не дюже и брунжать будем! Я вам, хлопцы, все про ту биосферию сам растолкую, как в войну как раз там и стоял наш украинский повстанческий штаб. Как раз в том месте мы немцам добрых коней из табуна тихоходов и совсем ленивых отбирали. И также дивились: для чего те коняжки как слоны ходят. И для чего они немцам. Не соврал Михайло, это я вам могу хоть письменно подтвердить.

– Ну, и на том спасибо! – сказал тоже примирительно Ваня, – только обойдемся без письменной грамотки! – Хотя было видно, что он был удивлен подсказкой Кондрата. И тем удивительней казалось все поведанное Михаем, раз уж все оказалось кристальной правдой.

Резкий, неприятный выпад воспоминаний о повешении и неуместная, в шутку, угроза такой вот казнью веревкой за шею и голым с лошади – все теперь стало более правдоподобным тоже.

VII

«Дед за сто лет» то ли от злости на кого-то, кто не отпускал его память, то ли со страшного сна, но несколькими фразами успел высказать столько, что было видно: старая рана бередила и не отпускала его. Связав это с тем, что он, старый человек, сейчас оказался в составе бригады, которая подрядилась помогать неизвестным строителям, а также с трубами, явно не простыми, а с утеплителем, Евсей понял, что должен будет постараться найти здесь разгадку. Служивший здесь, помогая немцам, старик, видно один теперь мог знать то, что не знал, быть может, на свете больше никто…