«Три кашалота». Воздаяния с даром возмездия. Детектив-фэнтези. Книга 57

А.В. Манин-Уралец

"Три кашалота". Воздаяния с даром возмездия. Детектив-фэнтези. Книга 57

I

Начальник отдела «Русь» по регистрации унифицированных событий и фактов капитан Вениамин Громов ознакомился с делом фигуранта Евсея Еркашина – личности неординарной, сложной, сильной и весьма загадочной. Это был энергичный деловой человек, хотя с рождения имел синдром тихоходства, передвигаясь вдвое медленнее обычных здоровых людей. Этот свой недостаток он сумел обратить себе на пользу, создав своей харизме особую привлекательность, эксплуатируя такие человеческие качества, как уважение к людям, преодолевающим любые преграды, и жалость к калекам. За его медлительностью многие видели в нем, может, и то, чего в нем не было – какую-то особую редкую серьезность и природную деловитость, неспешность в выводах и глубокую вдумчивость в подходе ко всем делам. Но он, и в самом деле, пользовался большим авторитетом и был удачлив.

Соединяя факты будней о деятельности Еркашина, развернувшейся в Москве с его сестрой и племянницей, Громов остановил свое внимание на ряде любопытных противоречий. Выходец из Верходонья, бывший заместителем председателя колхоза, а с началом перестройки избранный директором совхоза «Кровь казака» в родной станице, он стал мечтать о возрождении некоей новой цивилизации Казакии. Но, видимо, зов инстинкта его привел к убеждению, что надо принять условия тех, кто является кремлевской властью.

Богатства у Еркашина были огромны, но он всю жизнь жил довольно скромно, а с приходом капитализма открыл бизнес по изготовлению роботизированных экзоскелетов для инвалидов и служащих специальных подразделений, в то же время постоянно занимаясь благотворительностью. При этом средств на поддержку детских учреждений, например, им тратилось больше, чем позволял его бизнес. Ему до странности часто везло в лотерее, на ипподроме, где он делал ставки и выигрывал, но иные его заработки выглядели случайными, словно бы, от выполнения некоторых разовых и очень выгодных заказов.

Странным совпадением казалось и то, что он лично оказывал услуги президенту Ельцину, был им награжден, имел дела с атаманом казачьего села калмыков базовцев, Едигеем Акжолтоевым, который когда-то с Ельциным был даже дружен. А дочь Акжолтоева занималась изучением останков царской семьи Романовых, в то время как Ельцин мечтал восстановить Ипатьевский дом, – где царь был расстрелян вместе с детьми и женой, – разрушенный по его же, Ельцина, приказу, когда он возглавлял Среднеуральский регион.

Настораживали только что поступившие сведения, правда, еще не перепроверенные, что Еркашин вступил в контакт с казачьими националистами и, будучи академиком казачьих объединений, стал посещать собрания, где обличали власть Кремля, в беспокойстве даже о том, что в случае военного конфликта с Западом казаков могут использовать так же, как украинская власть берет под штык всех вставших под бандеровский флаг.

И, наконец, были получены факты, оказавшие влияние на работу отдела «Русь» капитана Громова, что в Верходонье в полицию обратилась станичница Аксинья Полевая, заявившая о разбойном нападении со стороны явившихся к ней бандитов, заставивших ее указать на клад с драгоценностями, который ей поручил хранить Евсей Смеянович Еркашин. Она каялась в том, что нарушила его запрет и дважды ходила к тайнику. Первый раз, чтобы взять три старинные золотые монеты и сдать в ломбард, когда в беду попала ее старшая дочь, а во второй раз, когда врачи, лечащие ее младшего сына с недугом тихохода, потребовали за лечение слишком крупную сумму. Она взяла из клада колечко с камешком, две сережки, монисту – ожерелье на шею и еще кое-что. Ожерелье до времени припрятала. Дочь и сын были детьми Еркашина, о чем она ему до времени не говорила, но посчитала, что в сложной ситуации они имели право на помощь их родного отца. Дети были, видно, двойняшки. Сын погиб. Что касалось дочери, то она угодила в историю, где могла бы попасть и в бордель, но, как ни странно, ее спас тот, на кого они могли рассчитывать меньше всего – уж очень старым был этот человек, да еще судимый после войны за связь с бандеровцами и отсидевший немалый срок. Это он договорился с бандой о выкупе и он же, как посредник, отнес им деньги Аксиньи.

Капитану Громову не составило труда понять схему того, как Аксинья была немедленно взята бандитами на контроль, когда сдавала в ломбард три петровских золотых полуимпериала, а затем и кольцо с серьгами с редкими драгоценными камнями. Уже после первого посещения ломбарда за ней установили слежку, затем потеряли Аксинью в лесу, где она, соблюдая большую осторожность, словно, испарилась из глаза преступников, а после того, как пришла в ломбард с драгоценностями, была схвачена бандитами, и они заставили ее указать место клада. Туда она идти наотрез отказалась, но все в подробностях описала. Когда через два часа из ее дома отозвали приставленного к ней стражника из банды, несомненно найдя клад, она пришла в полицию.

Место, где был спрятан клад, оказалась заброшенным заводом по изготовлению селитры, который был весь затоплен, превратился в болото и почти полностью ушел под воду, но кое-какие тропы к нему сохранились. Еркашин, пряча свой клад, почему-то остановился именно на нем. Громов не верил, что Еркашин не был в курсе того, что оба ребенка Аксиньи Полевой были его собственными детьми; во всяком случае в отношении дочери, бывшей старшей ее брата, не было никаких сомнений. И не стал бы он доверять женщине, если бы не знал, что она поступит именно так, как поступила, когда будет сильная нужда в деньгах; либо он не рассчитывал, что эта нужда наступит так скоро, желая оставить уже взрослым детям наследство, в том числе достойное приданое дочери. На эту мысль наводил и тот объем драгоценностей, о котором рассказала Полевая: это был небольшой ларец, полный золотых монет и украшений. А в полицию она поспешила потому, что испугалась за Еркашина. Да, под пыткой и угрозами расправы над детьми, она вынуждена была сказать и о том, откуда у нее такое богатство – что его просил хранить Евсей Еркашин. Но и это наводило на мысль, что так рисковать, идя против банды, могла только женщина, очень любившая отца своих детей. После опроса в полиции, она со своими детьми, все же, бесследно исчезла.

Странным во всей этой истории было и то, что это был не первый случай, когда благодаря Еркашину обнаруживались драгоценности кладов, хотя впервые клад попал в руки преступников.

Громов невольно глубоко и прерывисто вздохнул.

II

В ведомстве «Три кашалота» генерала Георгия Ивановича Бреева по розыску драгоценностей делом Еркашина занимались специалисты разных отделов, и у них создалось устойчивое мнение, что на некоторые драгоценные клады, обнаруженные благодаря слежке за Еркашиным, он наводил сотрудников ведомства нарочно. Тем самым, он обеспечивал себе, по крайней мере, на время защиту правоохранительных органов, словно бы, взамен, внушая, что с ним лучше дружить и гарантируя находки новых подарков. Кое-кто в ведомстве считал, что эту работу взял под личный контроль сам Бреев, иначе давно бы всерьез взялись за этого «деда Мороза». Другими словами, Еркашин мог работать на Бреева, и, хотя это были только домыслы, лезть поперек батьки в пекло никто не хотел.

Дело о Еркашине в отдел капитана Вениамина Громова передали с мотивацией, что требуется более детально ознакомиться и с деятельностью сестры и племянницы Еркашина. Вызывала интерес и судьба предков Еркашина. Его прадед и дед, например, служили под командованием генерала Брусилова еще в первую мировую войну и были награждены Георгиевскими крестами, а отец Еркашина, Смеян, совершил подвиг во второй мировой, отражая танковую атаку и оставшись с искалеченной рукой. Своим названием станица «Танаисинская» была обязана Дону, как древнему Тану, а ее колхоз «Слава Казака» – подвигам своих казачьих дружин и, в частности, Смеяну Еркашину, когда уже после смерти в послевоенное время его нашла награда Героя Советского Союза.

Смело развивала свою бурную деятельность в фонде защиты бесприютных детей сестра Снегерина, два раза бывшая замужем и носившая разные фамилии. Живя не в богатстве, но и далеко не в бедности, она настойчиво прививала страсть к деньгам и обогащению своей взрослеющей дочери Инне, чей кровный отец натуралист привил ей бесстрашие в деле экспериментаторства. Потому в первой половине девяностых годов, когда эпоха рынка только набирала обороты, она, получив диплом юриста, выехала из села в подмосковный город Электросталь, устроилась на государственный завод и стала заместителем начальника цеха по перепрофилированию производства и ликвидации устаревшего оборудования. Она сыграла немалую роль в том, что штамповочный цех средних прессов, ковавших детали для самолетных двигателей, выделился в самостоятельную коммерческую структуру. Затем она оказалась в числе ответственных лиц за приватизацию и акционирование этой структуры, вошла в состав совета директоров, выкупила солидную часть акций у рабочих, не знавших истинной ценности ваучеров, и стала быстро накапливать капитал.

Снегирина, узнав о том, что дочь стала богатой, решила, что жизнь прожила не напрасно, и благословила дочь на большой бизнес. Снегерине было около пятидесяти, а ее дочери Инне не было и тридцати. Казалось, ничто не может помешать росту ее благосостояния, но начатая Горбачевым и заканчиваемая Ельциным кампания по перестройке и конверсии оборонных предприятий довели дело до того, что предприятие Инны перешло на выпуск мелких поковок и штамповок для бытовой и дачной сельскохозяйственной техники. Потом в условиях нехватки денег на зарплату рабочим началась распродажа старых мощных молотов, было вовремя куплено про запас множество малых, что спасло предприятие от банкротства. Однако целый ряд соседних производств встал на грань полного краха.

В это время Евсей решил начать серийный выпуск своей продукции – экзоскелетов разного назначения. На него работали талантливые специалисты, которых директор подбирал отнюдь не за дипломы, а за умение. Конструктор, химик-металлург, безо всякого образования самоучка, кузнец-жестянщик, которого Евсей привез из сибирского староверческого скита под обещание выхлопотать бронь его сыну, имевшему слабые признаки аутизма, чтобы не идти служить в армию.

Евсей уже не единожды встречался с племянницей, в том числе на разных сходках и съездах казачьих объединений, съезжавшихся в Москву; и вдруг она сама позвонила, пригласив его для какого-то важного разговора.

– Дядя Евсей, ты разворачиваешь производство скелетонов, а наши соседи как раз распродают прессы. Если скупишь все, сдадут по малой цене, а ты со своим производством быстро пойдешь в гору. Хочешь, я стану у тебя юристом.

Евсей покачал головой.

– Не знаю, в чем там у вас все дело, племянница, – сказал он ей с многозначительной усмешкой, – но раз вы довели предприятие до банкротства и распродаете имущество друг друга, то выбросить из головы убеждение, что в этом есть доля и твоей личной вины, я не могу. Поэтому взять тебя к себе даже юристом опасаюсь! – Говоря это, он ей по-доброму и по-дружески улыбался. Инна не обижалась. Для нее главным было то, чтобы Евсей согласился. Жалко ей было делать доброе дело чужим дядюшкам со стороны, которые не столь щепетильны, каким был свой родной. – Но за предложение спасибо. Мы сделаем вот что, – говорил Евсей, – я не стану покупать это оборудование, а пока вложу средства туда, куда ты посоветуешь, и стану там генеральным директором, увеличивая выпуск своей продукции для спецслужб, что гарантирует банковские ссуды и сбыт. Если коллектив меня поддержит, лишних людей я рассчитаю и уволю, а с оставшимися под обещание сохранения зарплат мы будем бороться до конца. Если дело не выгорит, вот тогда и выкуплю оборудование в частную собственность.

– Меня это вполне устраивает! – сказала Инна и поцеловала дядю в колючую щеку.

Вскоре состоялось собрание акционеров. Евсей выдвинул свою кандидатуру в качестве главы акционерного общества, и стал его генеральным директором. Инна же по совместительству работала на заводе у дяди, но с тех пор стала изыскивать новые пути для продвижения себя в каком-нибудь самостоятельном бизнесе. Однажды Евсей направил ее на курсы повышения квалификации «Поверь в Россию», целью которых являлось внушение соотечественникам мысли о том, что при любом раскладе политических сил и любой экономической ситуации Россия является государством высокой нравственности, и в каждой профессии нужно искать то, что объяснит любые явления, вызванные объективными обстоятельствами. Это были одни из немногих истинно патриотических курсов, и они постепенно приобретали славу наиболее модных, после всего того, что предлагалось со стороны Карнеги и других теоретиков и практиков, обещавших одновременно миллионам россиянам, что каждый из них при желании уже через считанные недели и месяцы может стать миллионером, если, к примеру, наклеит на зеркало бумажку с сокровенным желанием и каждое утро, смотрясь в зеркало, чтобы побриться или накрасить губы, будет себе о нем упорно напоминать. Курсы настолько заинтересовали Инну, что она взялась всерьез за изучение в производстве рабочих навыков и приемов, а кончила тем, что составила алгоритм взаимодействия всех без исключения повторяющихся явлений в производственном коллективе. В конце концов, она взялась за выведение исторического закона, обосновала и доказала его. Им оказался один из тех законов, которые все вместе формировали на земле народы, их взаимоотношения, право каждого народа иметь свои собственные убеждения, даже и отличные от остальных. Однажды ее пригласили и на родной Верхний Дон почитать лекции в городе ученых биологов, почвоведов и генетиков, город Биоградный. Там, изучая проблемы, возникшие в этом некогда знаменитом на всю страну опытном заповедном хозяйстве, когда ей, как юристу, за консультацию и гарантию выигрыша дела предложили большую сумму денег, она пришла к мысли об открытии фирмы, защищающей работников любых производственных сфер от уголовной и административной ответственности. Главной убойной аргументацией в защите любых клиентов становилось рассмотрение его судьбы и совершенные ошибки и проступки по вине государства, «ваучерного права», тогда как сознание всех тружеников воспитывалось и укреплялось на всю жизнь коллективной справедливостью в условиях все оправдывающего при социализме «рабочего права», заботящегося о благе и самочувствии человека труда и его семьи.

Однажды Евсей решил поехать вместе с Инной в Биоградный, посетить родную станицу, повидать мать, станичных приятелей и отправиться к соседям калмыкам-базовцам проведать старого приятеля Едигея Акжолтоева, который хранил часть табуна своего делового партнера Еркашина. Это был остаток конепитомника, который, однако, здесь на травах Подонья успешно развивался. Право на его владение после значительного разорения совхоза и ликвидации самого конезаводского хозяйства в селе, долго стоящего на балансе заповедника в Биоградном, в свое время гарантировалось самим президентом Ельциным.

III

Евсей Еркашин, – размышлял капитан Громов, изучая его биографию, – несомненно, мог бы стать и успешным аграрников, и конезаводчиком, выводя племенных лошадей, а то и хирургом. В свое время он прошел крепкие академические курсы, не был чужд научным изысканиям, к сегодняшнему дню защитил две диссертации, в том числе по одной из прежних специальностей – костной трансплантологии в сфере экзохирургии, в чем хорошо проявил себя еще учась в сельскохозяйственном институте. Эта увлеченность в прежние времена позволила областным властям принять кандидатуру тогда еще совсем молодого Еркашина как выдвиженца на пост директора совхоза.

В закат горбачевской перестройки Евсей вступил в схватку с местными бандитами, едва не погиб, сражаясь за свою гражданскую жену, казавшуюся ему любовью всей жизни, но бросившую его и навсегда уехавшую в столицу. Заметая следы каких-то своих, до конца не выясненных проступков, считалось даже и преступлений, убийств нескольких человек, Еркашин тоже скрылся в Москве. Здесь ему удалось стать известным предпринимателем в области оказания помощи инвалидам путем восстановления их опорно-двигательного аппарата с применением экзоскелетных стационарных конструкций и тренажеров. Оказывая кое-какие услуги менеджерам Ельцина, однажды он получил даже возможность встретиться с ним и тогда-то и попросил разрешения на легализацию живущего у родственников Едигея табуна породистых лошадей бывшего конепитомника заповедника, по непонятным причинам долго стоявшего на балансе бухгалтерии совхозного хозяйства.

Евсей давно не видел друга. Встретившись с ним и беседуя за столом, вспоминал старые времена, рассказывал о себе и слушал о молодых годах в жизни Едигея. В хорошем настроении, посмеиваясь над разными перипетиями в судьбах обоих, с трудом представлял, что Акжолтоев когда-то жил безо всяких мыслей о возрождении калмыцкого казачества. Удивлялся, слушая, как он поработал на одном из заводов бывшего Свердловска, вернувшего свое старое название Екатеринбург, тесно познакомился там с Ельциным, когда по просьбе верходонцев на «Уралмаше» изготавливался специализированный комбайн для уборки зерновых. «Странно, – думал, слушая его Евсей, – но он утверждает, что еще там, на Урале, Ельцин возил его к казакам, и что уже тогда всерьез говорил, что пора бы ему, первому секретарю горкома, перебраться в Москву и протолкнуть какой-нибудь закон о казаках. «Только уж поддержите, как приду во власть!» – тогда еще шутил Ельцин. Кто мог знать, что этот шутник и впрямь не то, что Москву оседлает, но и всю страну?! Какие странные события сопутствуют людям на пути решения ими своих точно обозначенных задач!..» У Едигея жена была растениеводом, а колхоз ускорял рост ячменя. Как привезли комбайн, который умел выковыривать и отбрасывать попадающиеся в земле белые камни – древние осколки меловых скал, эффект оказался таков, что ускорялся и рост лошадей. Овес с тех участков, удобренных минералами белых алатырей, оказался насыщенным особо ценными питательными веществами.

– Ты, Евсей Смеянович, – говорил Едигей, – теперь москвич. Так, если еще вдруг встретишься с президентом, напомни Борису Николаевичу, как мы затем, в ответ на его доброту, а он помог и уральскими технологиями, и специалистами для наладки линии, в своем городе Черепковском хедеры делали под уборку ячменя и овса, правда, поставив немалые объемы кормов и к нему на Средний Урал. Уже тогда какой хваткий был человек! Как хотел получить золотую звезду героя труда! И как не давался план по тем же хедерам для всей страны, что был ему самому, помню, хуже чернобыла – той полыни, что попади раз на краешек пиалы, так и добрый чай сделает горьким.

– Ладно. Коли и в самом деле когда с ним увижусь, так о вашей дружбе напомню.

– И напомни, как я приезжал к нему в канун развала страны, когда он, в противовес Горбачеву, стал прибирать в свои руки все больше сторонников. Как я подарил ему родовой золотой чекмарь, с чем пастух пасет стадо и шишкообразным утолщением отбивается от врагов. С намеком на его новую жизнь! Как хотел ему высказать все, что думал о его запрете иногородним прописываться в Москве! Мой сын, Владимир-Ильич, которого двойным именем я назвал в честь Ленина, от того, что был наш великий Ильич из калмыцкого рода, так вот сын как раз оканчивал в столице институт управления имени Плеханова, получил от деканата хорошее предложение, но не смог воспользоваться им, потому что не смог добиться постоянной прописки в столице. Не помогли и модные остроносые чедыги на высоких каблуках астраханского фасона, которые сын носил не хуже московских стиляг. Прописка ему была накануне обещана, а вот тут, как назло, Ельцина и назначают секретарем московского горкома партии. И вот, значит, он отменяет прописку иногородним. Я думаю что? Надо ехать! Приезжаю, Владимир-Ильич меня на вокзале встретил, едем с ним в горком. Ельцин что? Сразу принял меня: да и то, сплелась меж нами шворка, где на одном конце он во мне нужда, на другом – я в нем, словом, будто связанные куском веревки. Я в шароварах, наших казачьих штанинах, в мягких кожаных чириках без каблуков, чтобы московские апартаменты стуком своих шагов не смущать, с казачьим шевроном на рукаве и с кривым шамширом из дамасской стали; на голове – с шапкой фасона скуфьи, островерхой, чтобы свой рост удлинить; под ней выпустил прядь волос, как полагается, с чубом над левым ухом. Думаю, вот перед ним сниму шапку, и вот я весь – казачина. Да не тут-то было! Шашку сразу отобрали, шапку с головы долой, словно железный тумак в ней искали, который, как ты знаешь, и голову от удара защитит и, когда надо, сможет в руке превратиться в грозное оружие.

Евсей, слушая, смеялся во весь рот. Рассказчик продолжал:

– Ну, разве только еще сагайдака со стрелами за плечом себе не повесил, чтобы сойти за настоящего степного рыскателя бродника, хазара иудейского, а то и хазарянина язычника, а?

– Ха-ха-ха!..

– А иначе нынче казаку в Москву никак нельзя: примут за нищего. Ну, словом, вначале посмотрели на меня так, будто готовы были тут же посадить в тюгулёвку до выяснения обстоятельств. Но и говорят:

– Проходите, господин Акжолтоев! Вас примут. – Это кто-то из его секретарей-референтов. Я говорю:

– Идите первый и доложите, чтобы я слыхал: «Пришел Чура!»

Евсей усмехнулся, зная, что имя Чура являлось одним из древнейших среди казаков, и Едигей тогда хотел подчеркнуть, что пришел до него, Ельцина, его старинный друг. Ох, уж эти восточные привычки брататься так, чтобы потом напоминать об этом до конца жизни!..

– Идет, гляжу, Ельцин до меня в своем кабинете-беседнице навстречу, беспереводно, то есть, постоянно оскаляется, ну, смеется, значит, и весь высокий и стройный, на каблуках, и стучит ими, никого не стесняется!

– Ну, башибузук! – начинает пытать меня для порядку. – Как там ваш донской бахмут? – то есть северный ветер, значит. Спрашивает, помня, что я с Северодонья: – Как твои салтанушки-служивые атаманушки? – намекая на моих дочек да сыновей. Языка казачьего не забыл!

– Хорошо! – говорю. – Вот, – говорю, – замуж еще одну дочь выдаю, Тулпан, что как «цветок лазоревый», по-русски – тюльпан.

IV

– Ты, – говорит, – зачем, батыр, в Москву приехал по такому вопросу, мог бы попросту позвонить, чудак!

Я аж присел и еще ниже стал. А того, – с обидой думаю, – не ведаешь или забыл совсем, что «чудак» по-нашему, по-казачьи, это оскорбительное прозвище, хуже, чем турецкий головорез башибузук, ей Богу! Я насупился, как тот темник, у которого десять тысяч душ в войске и целый тумен, а меня, будто какую турчелку, хотят посадить на шесток.

– Сто раз звонил, – говорю, сдерживаясь вежливо. – Не соединяют с тобой, а у меня сын в Москве баглан, без прописки. И к тому же, – говорю, – у меня племянник, сирота, которому я также вместо отца, окончил духовную семинарию, ну, по теологии-то, где с научным уклоном, и хочет музей изучения отечественных религий открыть.

Ельцин усмехнулся.

– Ну, и семья у тебя, Едигей! – говорит. – Чего это всех на музеи потянуло? Вперед смотреть надо!

– Мы все в своем роду, – говорю, – истинные базовцы, калмыки оседлые. Я, Борис, тебе больше скажу, – говорю и сам усмехаюсь, показывая, что не алахарь какой, а всю смехотворность положения хорошо понимаю, как-никак университет окончил, хотя и по сельской механизации, и как по-науке калмыцкую железную алабань на копыто аргамака приладить знаю. Хотя главной моей темой был сбор соломы после уборки урожая, закатывание ее в рулоны, ну, может, видел?

– Да, конечно, – отвечал, внимательно слушая, Евсей.

– Так вот, я говорю: Борис, я тоже мечтаю о музее, и в этом виноват ты сам. Помнишь, – говорю ему, – как ты возил меня к уральским казакам «горынычам», которые выпрашивали у тебя средств на краеведческий музей? Ну, вот, я с тех пор тоже о музее думал, о калмыцких казаках, что Родине служили: и по реестру, и по совести, безо всякой за то мзды!

– Эко, – говорит, – куда тебя понесло! Сейчас тебе, байгушу и бессребренику музей дай хоть в биндежке для кур, хоть в авдеевом балагане для твоей худобы поставить, а завтра ты себя кошевым кооператива по восстановлению казачьих станиц объявишь! А там, глядишь, все вкупе казаки и царя призовете! Это уже не краеведческий музей! Это уже, – говорит, – сепаратизмом пахнет! Сначала вы объявите Калмыкию казачьей страной, а потом – с радостью вон из состава Союза?!

Я, конечно, засмеялся.

– Какой еще казачьей страной? Мы же еще в Союзе, все братские области, края, республики и народы.

– Какой, какой! Вот такой, какой надо! Не твоего ума, какой!.. Ладно, Едигей, – говорит, – твои потомки не будут «сказочными казаками», – намекая на урезанных в правах детишек и внучат тех казаков, что участвовали в восстаниях против государей. – Не будут выступать против меня, как я стану президентом?