«Три кашалота». Колыбель колбы. Детектив-фэнтези. Книга 25

– Вам больно, и это способен понять даже я. Но, значит, вы тоже, как та же Хедда, близки к раскаянию? – гнул свою линию следователь Епиньшин.

– Да, Борис… как вас там?..

– Николаевич.

– Что-то это мне напоминает. Не очень хорошее… Да, я раскаиваюсь, что променяла традесканции на семейное счастье! И Хедда тоже глубоко сожалела, что все время была занята карьерой и проблемами пациентов. А также, что не искала в них то, что роднит людей и всех живых существ, что, проведя тысячи бесед с пациентами, не нашла времени просто поговорить о том, что не давало ей спокойно жить много лет! Родители Герберта, ее мужа, – продолжала Преображенская, смело глядя в расстроенные глаза Епиньшина, – сгорели в печах Освенцима, тогда как сам он чудом избежал этой участи. И даже об этом ни разу в жизни она не поговорила с ним, с кем делила постель и кров, не спросила, что у него на сердце, хотя это так угнетало его, эта ее прячущаяся за делами замкнутость души. Так и я: с первых дней рождения дочери я знала о пороке своего мужа, и на теле Грушеньки не было ни одной клеточки, которую бы он не изучил как под микроскопом. Он объяснял это профессиональной привычкой. Но каково было постоянно сравнивать свою дочь с теми, кто лежал в твоих колбочках, как те же традесканции?!.. О, можно себе только представить, как каждая клеточка нашей старшей малютки, будто трава в банке, испытывающая жуткий страх перед хищной мордой козы, воспылала ответным чувством беззащитного страха! А ведь я, когда мы познакомились с ним, как раз в этом и нашла для себя то, что искала! Этим был его жадный, всегда ненасытный взор, его претензия к каждой моей женской клетке, не говоря о тех вещах, о которых женщины не желают высказываться посторонним.

– Значит, вы любили его?

– Да, и – не разлюбила! И тем я отвечаю вам на ваш вопрос: имела ли я к нему неприязнь? Да, я нашла для себя в нем, в этой особи то, чего мне так не хватало в других!

– Особи?

– Да! Он был нечто среднее между мужчиной и женщиной. Он был больше чем женщина, и больше чем мужчина одновременно! В его патологии, в этой ущербности и достоинстве одновременно оказалось то, чем я удовлетворялась все годы! И в каком же выигрыше была я в сравнении с теми несчастными, которые после брачной ночи вдруг осознавали, что так и останутся непонятыми, чужими в том мире любви, где мужчине важна любая их клетка, а значит, пребывающими несчастными всю их оставшуюся жизнь!

– Но разве женщину не спасает жертвенность? Приспосабливаемость к тому, каков выпал жребий?

– Господи, что бы вы понимали в этих вещах! Мы что с вами, в средневековье?!.. Любой женщине всегда важно, что из ее чаши, как из цветка, испил нектара жужжащий шмель, а без этого вся ее красота, здоровье и молодость стали бы просто бессмысленными! Да, каждый день, каждый час, каждый миг я должна была быть уверена, что выполняю свой долг, который наложила на меня природа, явив на свет, чтобы с ним я предстала перед своим вожделевшим мужчиной! Но ведь не перед тем, каким был мужчина Грушеньки Гадкин! Она говорила, что он ее не целовал!.. О, какая самоотверженность!.. Средневековье!.. В таком положении оказалась она, моя Агриппина, должная быть любимой и царствовать! Она оказалась другой! Не такою, как я! И в своих тайных мечтах, глубоко в подсознании, она не желает, как я, быть в любви немного мужчиной, а в самый пик наслаждения быть даже больше, чем он!.. Да, да, мне всегда хотелось понять в своем муже, что он на самом деле видит во мне! И, быть может, в этом я – женщина-пионер! И владей вы психоанализом, я бы, возможно, открылась вам до конца!

– Нет уж, увольте!..

– Борис Николаевич! Вы напрасно относитесь к этому с пренебрежением! Я не говорю «легкомысленно», потому что вы, товарищ капитан, уже не молоды, вы мой ровесник, а кому за сорок пять, тот уже стар! Но моя жертва – ради будущих поколений! И эта оговорка не просто пафос! Поскольку, как говорил моему свекру его друг часовщик и знаток счета времени Крутояр Горобцов, – а он знал, что говорил, уж поверьте, даже снимая его циклы на свой допотопный фотоаппарат-треножник, – что каждое новое поколение любит и вожделеет по-новому, ибо в каждом иначе течет время, даже в каждом его отрезке. О, это он видел по черточкам лица любого изготовленного им портрета. Этот фотоаппарат помогал ему сделать мой свекор, вставив в систему фокусировки какую-то морозильную камеру. По мимикрии он безошибочно мог определить, кто влюблен, а кто только играет влюбленного! Даже – кто верит в любовь, а кто нет!

– Погодите! Вы о какой любви?

– Да, да, и библейской тоже! Она прямо пропорциональна все более изощренной форме раскаяния. Современному человеку ничто не стоит обмануть другого в любви, ведь он уже с детства, как в микроскоп, видит то, что прежде девушка и ее суженый познавали только друг в друге! А теперь у нас это каждый может познать не только в теории, но и на практике! Да еще не единожды!..

– Я протестую, вы пытаетесь увести следствие в сторону, и сейчас же вношу это в протокол! – заявил Епиньшин. – Мне кажется, вы на меня покусились!

– Да вы, капитан, весельчак! Как я сразу этого не разглядела?.. – не без интереса рассмотрев его новым взглядом, сказала Преображенская. – Я гляжу, у вас тоже одно на уме, и, признаюсь, была бы рада, если бы вы полюбили финики и оказались клиентом клиники Замогалова, это мой хороший знакомый. Он только что приобрел свой станок по упаковке сладостей и продает их через аптеки, уже снабженные витаминами! Они вызывают тягу к любви! Предмет ваших грез уже не за горами!

– Благодарю за доверие, но я весел и без сладостей счастья, уверен, что буду себя чувствовать лучше вдали от данного подозреваемого!

– Так, значит, Замогалов – подозреваемый?! – воскликнула Преображенская. – Вот уж права была Хедда, когда утверждала, что никто не знает, что с ним случится в будущем: кого из близких людей потеряет, чем заболеет и каких неприятностей не избежит! Это значит, что картина вашего страха совсем не реальность, а наоборот: то, ради чего нет смысла и переживать! Как раз именно этот гормон подавления страха выделяю я в своих традесканциях! Он – антитеза страху и, значит, смерти! Моя цель – дать людям возможность наслаждаться жизнью и не думать о страшном.

– Но ведь это не то, чего желал от нас ваш кумир Фрейд, видевший в любой жизненной ситуации то, о чем кричит в наши уши, пугая, рогатый!.. А что до вас, то сомневаюсь, что впереди вас ждут наслаждения, а вот страха за решеткой натерпитесь: годы-то наши с вами ту-ту!..

– А вы жестокий!

– Привыкайте! Готовя убийство человека, вы знали, на что решились, какими бы мотивами ни объясняли свое преступление. И вам светит пятнашка! Когда вы выйдете, вам будет под шестьдесят! Как вашей любимой Хедде, когда она сама себя освободила из тюрьмы трудоголизма!

VIII

Преображенская съежилась и ниже просунула руки между коленок. Она могла еще не иметь чувства раскаяния; думать о будущем сейчас казалось бессмысленным, а говорить по душам с тем, кто не хотел ее оправдать, она не желала.

– Хватит, Боря! Я сказала достаточно много! А тюрьмы и срока я не боюсь, он состоит из циклов, а я научилась управлять ими. Однажды закрою глаза, а потом открою, и все кончено. И еще отвечу словами той же Хедды: я слишком занята, чтобы умереть. Выйду пожилой? О, господи! Изучая свои цветы, я поняла, что зрелый возраст – это и есть период подлинного счастья… Как раз тот момент, после которого появляется первый налет увядания!.. Я выделила и этот эликсир!..

– Я, кажется, начинаю понимать ваши преступные мотивы! Из материалов вашего дела я знаю, что в детстве вы перенесли свое потрясение, а затем уверовали, что можете быть счастливой уже только в зрелом возрасте, когда ваш организм переродится в иную «особь», частично мужскую. Это атавизм матриархата. А что до тяги к зрелым мужчинам, вы сами признаетесь, что ни ваш свекор, ни Гадкин тут ни при чем, это Грушеньке передалось от вас.

– Вы бы знали, как вы были близки к сути, если бы не были так слепы!

– А еще мне кажется, я знаю, что дает синтезируемый вами эликсир: возможность сравнить те ощущения, какие несут в себе как дикая традесканция, когда она расцветает и раскрывается, как бутон, заполняя своими стеблями все окружающее пространство, так и домашняя особь, заключенная в запаянный сосуд, будто в тюрьму!

– Уж не хотела говорить, да теперь вижу, что человек вы не только деликатный, но и умный! И мне не так стыдно раскаяться!.. Говорю вам как на духу, – высунула она руки, зажатые коленями, и положила их на стол, показав пальцы труженицы лабораторного тепличного хозяйства, в следах мелких хронических трещинок, забитых землей, подкормкой и реактивами. – У мужа была наследственная болезнь… В его роду, то есть и в роду свекра, нередко умирали рано, а девочки чаще всего и притом во время младенчества, но тот, кто переступал критический порог, становился долгожителем. К тому же, у мужа с детства было обостренное чувство вины за все, что бы он ни делал, поэтому, когда родилась Грушенька, он, рассматривал ее как в микроскоп, будто не мог поверить, что каждая ее нежная клеточка может вдруг превратиться в прах. Я же, на беду, внушила ему мысль, что бог прощает людям, только достигшим зрелого возраста, еще лучше, чтобы человек был падшим, а еще лучше, чтобы раскаялся прямо перед кончиной, ибо такие раскаявшиеся, как испускающий дух разбойник с соседнего креста Иисуса, забранный в рай, более угодны миссии Сына, нежели праведники. А муж был тогда еще молод, и чувство вины за то, что видел в моих глазах как осуждение, копил всю свою жизнь. И наконец, не вытерпев жить в непрощении, после того как Грушенька стала шестнадцатилетней, не раз пытался покончить с собой. Имеются справки… Не знаю, как ему доверили работу в секретном бюро Машгородка!

– Да, эти справки уже приложены к документам в вашем уголовном деле… В работе же ваш муж безупречен: благодаря ему в серию вот-вот могло бы пойти новое изделие… Весь город знает!.. Но вы ликвидировали важного ассистента, его отца!.. С кем? Сколько вас? Где сообщники?! – почти вскричал капитан. – Отвечайте, ибо я дознаватель одновременно и добрый, и злой!