Вне закона и любви

Я сидел рядом, пока она пила чай и ела кусочек медовика. Потом укрыл её одеялом и поцеловал в макушку.

— Спокойной ночи, моя милая Талия. И не пугай меня больше.

— Спокойной ночи, — тихо прошептала она.

Я уже направился к двери, но она снова окликнула меня:

— Кристиан.

— Да?

— Спасибо. Я думала, что ты позволишь ему умереть.

— Я не позволю умереть тем, кто делает тебя живой. Ни твоему ребёнку. Ни даже Тьяго.

— Спасибо, — она закрыла глаза, и я увидел, как напряжение медленно покидает её тело.

Мне было больно от того, что я согласился не уничтожать Тьяго, но пока он был жив — её состояние оставалось в норме. И это было единственным, что имело значение.

Сидя в кабинете, я пил виски. Рико, Марко и Алекс окружили меня, как коршуны, ждали, пока я скажу, что это был за приступ нежности.

— Ты никогда не был мягким. Что она с тобой сделала? — спросил Марко. И от того, что это спросил именно он — человек, которому обычно были безразличны мои чувства, — мне стало даже страшнее, чем если бы это сказал Рико. Ведь Марко понимал: от моих чувств зависит моя работа, и сейчас они стали моей лазейкой для врага.

— Она не виновата. Виноват только я. Я позволил себе больше, чем мне положено. Позволил себе любить.

Рико хмыкнул, будто хотел что-то сказать, но передумал. Марко просто кивнул, принимая этот ответ как факт, который нужно учитывать в расчётах. Алекс молчал — впервые за долгое время.

Я посмотрел на янтарную жидкость в бокале, на то, как она медленно перекатывается от одного края к другому, и подумал, что раньше моя жизнь была простой: враги, сделки, угрозы, контроль. А теперь в ней появилась одна хрупкая переменная, которая могла разрушить всё и сделать меня человеком.

— Завтра, — произнёс я, ставя бокал на стол с чуть более громким стуком, чем требовалось. — Завтра мы усилим охрану вокруг больницы. И пусть кто-нибудь из людей Хариша будет рядом с ней всё время. Никаких исключений.

— Сделаем, — коротко бросил Марко, и в этом «сделаем» я услышал не просто согласие, а обещание, что они прикроют мою спину, даже если я сам перестану её видеть.

Когда они вышли, я остался один. Тишина кабинета давила, но я не включал свет — пусть темнота скроет то, что я не хотел признавать даже сам себе: я боялся. Не за себя. За неё.

Глава 3. Талия

Белый свет смотрового кабинета резал глаза так, что приходилось жмуриться, будто это могло хоть немного приглушить ту боль, что нарастала внутри. Я сидела на твердой кушетке, плотно обхватив себя руками, казалось эта поза могла стать хоть какойто защитой от паники, поднимавшейся откудато из самых глубин.

Доктор Хариш с усталым лицом и глубокими морщинами под глазами водил датчиком по моему животу. Его движения были точными, выверенными — но в них сквозила та самая обречённость, которую не спрячешь за профессионализмом. Наконец он отложил прибор и тяжело вздохнул. Пальцы на секунду замерли над клавиатурой — я видела, как он подбирает слова.

— Талия, — произнёс он наконец, глядя прямо на меня. — Результаты скрининга показывают не просто истощение и последствия стресса. У вас плацентарная недостаточность вкупе с аномальным расположением сосудов. Организм работает на пределе. Риски растут с каждым днём. Любое эмоциональное потрясение может стать критическим — не только для ребёнка. Вам нужен абсолютный покой. Никаких волнений, никакой нагрузки.

Внутри всё оборвалось. Мир на мгновение застыл, а потом пошёл ходуном. Но лицо осталось неподвижным — привычная маска, выкованная годами рядом с мамой, встала на место мгновенно, как рефлекс. Я кивнула, сухо поблагодарила врача и вышла из кабинета, не оглядываясь.

Ребёнок, чей отец оставался гдето там, в туманном прошлом, теперь ощущался не как надежда, а как угроза. Патология. Риск. Враг для моего собственного тела, который вытягивал из тела последние силы.

Стоило свернуть за угол, нырнуть в полумрак запасной лестницы — и ноги просто перестали держать. Колени подкосились, я сползла по шершавой стене на пол, сама гравитация вдруг стала в десять раз тяжелее. Тишина здесь была осязаемой — она глотала любые звуки, прятала чужие слёзы и чужую боль. Я сидела, уткнувшись лбом в колени, и пыталась унять дрожь: она зарождалась гдето глубоко в груди и расползалась по телу волнами. Время застыло. И в этом даже было какоето горькое облегчение: никто не смотрел, никто не требовал ответов, никто не пытался меня «спасти» — ни из благородства, ни из чувства долга.

Но прятаться вечно не вышло. Через несколько минут дверь в коридор со скрипом приоткрылась, и на пороге возник Алекс. Он замер на секунду, оценивая ситуацию, потом шагнул внутрь и прикрыл дверь.

— Кристиан велел отвезти тебя домой, — коротко бросил он, даже не пытаясь сделать голос мягче. — Пойдём. Машина ждёт у служебного выхода.

Я не хотела идти с ним. Не хотела вообще никуда идти. Но я медленно поднялась, цепляясь за стену.

Мы шли молча. Он шёл впереди, чуть отстранившись, а я плелась следом, чувствуя, как каждый шаг даётся всё тяжелее. В груди всё ещё гулко стучало, а в голове крутились слова доктора: «абсолютный покой», «риски возрастают», «любое потрясение может стать критическим». И рядом с этими словами, как насмешка, стояло лицо Кристиана — его скулы, взгляд, в котором тревога боролась с жёсткостью.

Служебный выход вывел нас в узкий переулок, где пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Чёрный внедорожник стоял у обочины, мотор тихо урчал, как сытый хищник. Алекс открыл заднюю дверь и жестом показал, чтобы я садилась. Я замешкалась на секунду, вдыхая сырой воздух пытаясь удержать этот момент, когда я ещё не внутри, ещё не заперта в четырёх стенах.

Потом всё-таки села. Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась.

Всю дорогу я смотрела в окно, на мелькающие огни и размытые силуэты домов, пыталась убедить себя, что всё нормально. Но внутри всё сжималось от какогото звериного, интуитивного чувства. И сейчас оно шептало: «Он не чист. Он чтото задумал».

Алекс изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Не с сочувствием, не с интересом — скорее как человек, который выполняет поручение, но не понимает, зачем оно ему нужно. Его пальцы легко лежали на руле, движения были ленивыми.

— Кристиан не любит, когда заставляют ждать, — вдруг произнёс он, оправдываясь за то, что мы едем слишком медленно. Или, наоборот, слишком быстро. — Он сейчас на взводе.

Я ничего не ответила. Не хотела давать ему ни слова, ни взгляда, ни намёка на то, что мне не всё равно.

— Ты не обязана его понимать, — добавил Алекс чуть тише, в его голосе проскользнуло какоето странное, почти циничное понимание. — Но он делает то, что считает нужным. Даже если для всех остальных это неправильно.

— Не надо его оправдывать, — прошептала я, не отрывая взгляда от окна. — Я не хочу слушать.

Город медленно менялся: узкие переулки сменялись широкими проспектами, яркие витрины — тёмными фасадами старых домов. Постепенно знакомые улицы уступали место району, где стоял особняк Кристиана: высокие заборы, фонари, тишина, которая казалась неестественной, как в декорациях к фильму.

Когда машина остановилась у кованых ворот, я почувствовала, как внутри всё сжалось ещё сильнее. Дом был большим, дорогим, ухоженным — и всё равно казался мне не убежищем, а ловушкой. Ворота медленно разъехались в стороны, и внедорожник въехал на подъездную дорожку.

Алекс вышел первым, открыл мою дверь и протянул руку. Я проигнорировала жест и выбралась сама, чувствуя, как холодный воздух немного отрезвляет.

Холл встретил меня тишиной и тёплым светом камина, который лениво лизал стены янтарными языками. Кристиан стоял возле огня, не глядя на дверь — он смотрел на пламя. Его плечи были напряжены, словно он и правда держал на себе весь этот дом.

— Как осмотр?

— Нормально.

— Нормально?

— Да.

— Почему я узнаю обо всём от кого угодно, но не от тебя? — Он шагнул навстречу, и в его голосе тревога смешивалась с жестокостью, как кислота с водой.

Внутри меня вскипела ярость, выжигая всё остальное. Тошно было от этой заботы, от самого дома, от его контроля — он ощущался не как защита, а как клетка.

— Тебя не должен волновать ребёнок! — сорвалась я на крик, невольно отступая. — Хватит ходить за мной по пятам! Хватит смотреть на меня так, будто я вот-вот разобьюсь! Думаешь, всё можно сгладить этими палатами, подарками и одной чашкой чая? Это не делает тебя причастным. Это просто… дистанция в красивой обёртке.

Кристиан замер. На секунду в его глазах мелькнула настоящая боль. Но он тут же надел невидимую броню, заковал себя в неё так плотно, что даже тень слабости исчезла.

— Ты разрушаешь себя, Талия. И его тоже, — тихо бросил он, делая шаг ко мне.

— Не подходи! — взвизгнула я, задыхаясь от собственной злости. Я сама не понимала, что творю. Мне нужно было, чтобы он закричал, сорвался, ударил, оправдал образ монстра, которого я сама же и рисовала в своей голове. Но он стоял с этим бесконечным терпением, и от этого становилось только хуже.

— Ненавижу эту опеку, этот дом, этот контроль! — слова рвались наружу, раня и его, и меня.

Кристиан резко подался вперёд. Его кулак глухо ударил по полированной крышке стола так, что ваза дрогнула.

— Хватит, — прошептал он сквозь зубы, и в этом слове было столько надлома, что я захлебнулась словами и замолчала.

Он развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь — даже в этом жесте пытался удержать контроль. А я опустилась на холодный мрамор, обхватила колени и смотрела в пустоту, не понимая, как собрать обратно ту хрупкую опору. Дом замер в тишине. Кристиан исчез. А я оставалась в полном неведении — о том, что происходит за стенами особняка, и живёт ли вообще мир за пределами этих комнат.

Я поднялась на дрожащих ногах и побрела в свою спальню. Комната встретила меня полумраком, который казался почти враждебным. Я металась по пустой спальне, сгорая от чувства вины. Никогда раньше я не позволяла себе срываться. Я умела держать удар, умела выживать в аду, а теперь превратилась в истеричную, неуравновешенную женщину. Пытаться списать всё на гормоны или диагноз было жалко — я просто ломалась изнутри, и это было страшнее любой болезни.

Время на часах показывало восемь. Я пошла в душ. Стояла напротив зеркала и смотрела в своё отражение, надеялась увидеть там прежнюю себя — ту, которая улыбалась, строила планы, верила, что всё можно исправить.

Я стянула свитер и джинсы и вгляделась в своё отражение. Лицо было бледным, синяки под глазами не скрывал даже макияж. Кожа на руках обтягивала кости, а живот почти прилип к позвоночнику. Я себя теряла — не просто худела, а исчезала.

Сделав все водные процедуры, я легла в постель, не в силах больше выносить поток мыслей, который душил меня, и чувство вины, которое не давало ни секунды спокойствия. Утонув в усталости, я провалилась в сон.

Я проснулась посреди ночи и спустилась вниз в поисках воды. У приоткрытой двери кухни я замерла, услышав тихий голос Дженни — она напевала простую, детскую мелодию. Звук этот скользнул под кожу и потянул за собой воспоминания: как мама когдато была лёгкой и весёлой, как мы пекли оладьи, и мир казался понятным и добрым. В груди чтото сжалось — не от тоски по маме, а от тоски по тому времени, когда всё было проще. Когда казалось, что в мире нет зла, а пока мы спим, по лугам бегают радужные пони.

— Дженни? — окликнула я, тихонько постучав в дверь.

— Ох, милая, ты проснулась. Я заходила, но ты спала.

— Да… Чувство вины не давало мне покоя, вот и уснула.

Она подошла ко мне и обняла. Мне стало так спокойно и тревожно одновременно. Я не понимала, почему с едва знакомым человеком мне так легко, казалось она знала обо мне чтото, чего я сама о себе не помнила.

— Я устала, — прошептала я и вдруг поняла, что всхлипываю, сама того не заметив.

— Я знаю. Тебе тяжело, — Дженни тихо гладила меня по волосам. — Но иногда не стоит тонуть только в своей боли. Рядом есть и чужие беды, они не становятся меньше оттого, что тебе плохо. Не всё так просто, как кажется.

— Я не понимаю, — я прильнула к ней сильнее, цепляясь за это тепло.

— Тебе пока и не нужно понимать. Придёт время — разберёшься. А пока постарайся не делать того, о чём потом будешь жалеть.

Её слова не давали готовых ответов — они оставляли больше вопросов. Я закрыла глаза, вдыхая запах выпечки и уюта, и на секунду позволила себе поверить, что в этом огромном, порой холодном доме есть уголок, где можно просто выдохнуть. Где слабость не станет приговором, а будет просто усталостью, которую ктото готов разделить.

Тьяго

Я стоял перед советом, и каждый их взгляд прожигал насквозь — они не хотели видеть во мне капо, для них я все тот же мальчишка, который когда-то не смог удержать равновесие на скользких ступенях старого склада и кубарем скатился вниз, а потом краснел, пока старшие смеялись. Только теперь мне было не до смеха.

— Ты молод, — сказал Лоренцо. Он видел как рушатся империи и как сгорают люди, слишком рано поверившие в свою неуязвимость. — Ты не видел войны. Не видел, как один неверный шаг превращает город в кладбище.

— Зато я видел, как Кристиан забрал половину мира, — ответил я, глядя прямо на Лоренцо. — Видел, как он перекраивает границы, как заставляет даже мелких капо плясать под его дудку, они стали его марионетками. Я видел, как он забрал то, что должно было принадлежать моему дому. И я не собираюсь сидеть и ждать, пока он доберётся до остального.

В зале повисла тишина. Старейшины переглянулись — этот молчаливый обмен взглядами говорил больше любых слов: «Он горяч. Он глуп. Он сломается». Но я не собирался ломаться.

— Мы вернём своё, — продолжил я, голос мой звучал твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле. — Сначала — ослабление. Мы ударим по его тылам, по тем точкам, где он уверен, что его не тронут. Посеем сомнения среди его союзников. А потом, когда он станет уязвим, — нанесём удар. Такой, который он не сможет проигнорировать.

Лоренцо медленно наклонил голову взвешивая каждое моё слово, как золото на старых весах:

— Ты говоришь как человек, у которого есть план. Но, так же ты говоришь как человек, который забыл, что месть — это блюдо, которое подают холодным. А ты сейчас горишь.

— Я не забыл. Иногда огонь — единственное, что может растопить лёд. Кристиан привык, что все боятся его. Привык, что никто не посмеет встать у него на пути. Мы заставим его сомневаться. Заставим оглядываться.

Ещё один обмен взглядами. Потом Лоренцо кивнул в знак признание: этот парень не отступит, даже если его будут отталкивать.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы дадим тебе шанс. Но помни: если твоя горячность приведёт нас к погибели, отвечать будешь не только своей жизнью — на твоей совести останутся и наши.

— Я понимаю.

Когда собрание закончилось, я вышел во двор. Здесь воздух был прохладнее, а небо казалось выше и чище, чем под низкими сводами зала. Я остановился у каменной стены, оперся на неё и на секунду закрыл глаза, позволяя себе выдохнуть напряжение, которое сжимало грудь последние часы.

— Прости, Талия. Но я не могу быть просто твоим бывшим. Теперь я капо. И эта война — моя.

Я не просил её понять. Не просил простить. Мне просто хотелось, чтобы она знала: я не забыл. Но теперь у меня не было выбора.

— Ну что, герой, — голос из полумрака заставил меня открыть глаза. Во дворе меня ждала Айрис. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. — Теперь ты официально в игре. Готов к тому, что эта игра сожрёт тебя?

— Я готов к тому, чтобы выиграть.

Айрис оттолкнулась от стены и подошла ближе, но не слишком — боялась, что если подойдёт вплотную, то не сможет говорить то, что должна:

— Ты готов к тому, чтобы потерять себя. Это не одно и то же. Ты сейчас думаешь только о мести. О том, как ударить Кристиана так, чтобы он почувствовал. Но ты забываешь про Талию.

Я стиснул зубы:

— Я не забываю.

— Нет, забываешь, — спокойно сказала Айрис. — Ты делаешь вид, что помнишь, но на самом деле ты прячешь её в дальний угол, чтобы она не мешала тебе быть безжалостным. Ты думаешь, что если признаешь, как много она для тебя значит, то это сделает тебя слабее. Но это не так. Это делает тебя человеком.

— Человек здесь не выживает, — бросил я, глядя кудато поверх её головы, на тёмные крыши домов, которые сливались с вечерним небом. — Здесь выживают хищники. Те, кто не оглядываются.

— Тогда скажи мне честно, — Айрис сделала ещё один шаг, и теперь между нами было всего несколько шагов. — Ты делаешь это ради семьи, ради дома, ради справедливости? Или ради того, чтобы доказать, что ты не тот мальчишка, которого Кристиан когдато принял в свою семью и играл как марионеткой?

Я резко повернулся к ней, и в моих глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с болью:

— Это одно и то же! Дом, семья, честь — всё это он растоптал. И я должен это вернуть.

— А Талия? Где она в этом твоём «всё вернуть»? — не отступала Айрис. — Ты думаешь о ней как о причине? Как о цели? Или… — она запнулась, подбирая слова, которые могли ранить, но которые нужно было сказать. — Или как о трофее?

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я почувствовал, как внутри чтото сжалось, словно ктото сжал сердце в кулаке и не спешил отпускать.

— Не смей, — тихо произнёс я. — Не смей говорить так о ней.

— Значит, ты ещё слышишь. Значит, ты ещё не потерял себя до конца. Потому что если бы ты действительно думал о ней как о трофее, ты бы даже не разозлился.

Я отвернулся, снова глядя на крыши, на небо, на всё, что угодно, только не на её понимающие, слишком проницательные глаза:

— Она никогда не будет трофеем. Она… она всегда была больше, чем просто женщина. Больше, чем просто прошлое.

— Тогда не позволяй этой войне превратить её в пешку на твоей доске, — сказала Айрис уже мягче, но не менее твёрдо. — Потому что если ты сделаешь это, если ты используешь её боль, её чувства как оружие против Кристиана, ты станешь не лучше него. Ты станешь его отражением.

Я молчал. Внутри меня шла борьба: между тем, кем я хотел быть — справедливым, сильным, тем, кто защищает слабых, — и тем, кем мне приходилось становиться, чтобы выжить в этом мире.

— Я знаю, что ты прав, — наконец произнесла Айрис прочитав мои мысли. — Ты хочешь защитить её. Но ты думаешь, что единственный способ защитить её — это уничтожить Кристиана. И это твоя слепота.

— У меня нет другого способа, — глухо ответил я. — Пока Кристиан жив, пока он вне контролирует, пока он решает, кому жить, а кому умереть, — она не будет в безопасности.

— Тогда сделай так, чтобы она была в безопасности, не превращая её в причину войны, — настаивала Айрис. — Найди другой путь. Или хотя бы не забывай, что она — человек, а не флаг, который ты поднимешь над руинами.

Я снова повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза:

— Я не забуду. Но и не отступлю. Я принял решение. Эта война начнётся. И я сделаю всё, чтобы Талия выжила. Даже если она никогда не простит меня за то, что я втянул её в это.

— Хорошо. Тогда я буду рядом. Не потому, что верю, что ты делаешь всё правильно. А потому, что знаю: когда ты поймёшь, что ошибался, тебе понадобится ктото, кто не даст тебе упасть… И нам нужно двигаться. У тебя есть план, но планы не работают без действий. Расскажи мне, с чего мы начнём.

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и рассказал о первых шагах: о том, как мы ударим по второстепенным точкам влияния Кристиана, о том, как посеем сомнения среди его союзников, о том, как создадим хаос, который заставит Кристиана отвлечься от Талии и сосредоточиться на защите своих интересов.

Айрис слушала внимательно, иногда задавая вопросы, иногда предлагая альтернативы, иногда просто кивая, показывая, что слышит и понимает. И постепенно я почувствовал, как напряжение начинает отпускать меня. Не полностью, но достаточно, чтобы снова начать думать, а не только чувствовать.

Но гдето на краю сознания всё равно оставалась Талия. Её лицо, её смех, её голос. И мысль, от которой я не мог избавиться: я делал всё это ради неё. Даже если она никогда не узнает. Даже если она возненавидит меня за это. Даже если в глазах других она станет просто частью моей победы.

«Она не трофей, — повторял я про себя, как заклинание. — Она — причина, по которой я должен победить».

Город принимал нас в свои объятия, тёмные и холодные, но я уже не чувствовал себя одиноким. Рядом была Айрис — голос разума, который не давал мне забыть, кто я и зачем иду вперёд. Впереди была война. Жестокая, но необходимая.

И я был готов к ней. Готов ко всему, что предстояло. Потому что знал: на кону не просто власть, не просто территория, не просто месть. На кону была жизнь Талии. И её будущее. И я не мог позволить себе проиграть.

— Чувствуешь? — прошептала Айрис сканируя тени.

Я замер, прислушиваясь не к звукам, а к тому странному, живому холодку, который полз по спине. Тому самому, который учил меня замечать опасность раньше, чем она ударит.

— Да, — тихо ответил я. — Ктото здесь.

Айрис вытащила пистолет и кивнула мне:

— Держи спину.

Мы двигались медленно, почти бесшумно, пока из темноты не выступил силуэт. Высокий, с лицом, наполовину скрытым тенью.

— Тьяго, — произнёс незнакомец, этот голос был знаком. Слишком знаком. — Тебя ищут. Кристиан уже разослал людей. Они знают, что ты ходил к старейшинам. Знают, что ты готовишь удар.

— Кто ты такой, чтобы знать это?

— Тот, кто не хочет, чтобы ты умер в первом же бою, — спокойно ответил он. — У тебя есть союзники. И у тебя есть враги. Но сейчас враги ближе.

Он бросил мне на ладонь маленький металлический предмет — флешку.

— Здесь маршруты и имена. То, что поможет тебе начать. Но помни: чем дольше ты ждёшь, тем меньше у тебя шансов.

Я сжал флешку в кулаке, чувствуя, как холодный металл врезается в кожу.

— Спасибо, — коротко бросил я.

Незнакомец едва заметно кивнул и растворился в темноте. Айрис посмотрела на меня:

— Ну вот. Теперь у тебя не просто план. У тебя есть оружие.

Я кивнул, но в груди всё сжималось от понимания: обратного пути больше нет. Я сделал свой выбор. И теперь должен был идти до конца.

— Пойдём. Нужно всё проверить. И нужно решить, какой первый шаг будет самым болезненным для Кристиана.

Глава 4. Кристиан

Я стоял у окна на восемьдесят третьем этаже. Город внизу казался не просто скоплением огней и бетона — он был моей шахматной доской, полем битвы, где каждый квартал, каждая высотка означали контроль, влияние, власть. Я строил эту империю годами, шаг за шагом, не щадя ни себя, ни других. А теперь, глядя на эту панораму, я впервые по-настоящему ощутил, как она давит на плечи. Я не владел ею — я нёс её, как неудобный груз, который нельзя бросить, но который с каждым днём всё сильнее прижимает к земле.

Мысли снова и снова возвращались к Талии. К тому, как я сорвался на неё — особенно после осмотра у врача, после того как она узнала, что её жизнь и жизнь ребёнка в опасности. Это знание должно было сделать меня осторожнее, а я вместо этого снова позволил гневу взять верх. Снова напугал её. Снова стал тем самым монстром, от которого поклялся её защитить.

«Я вырвал её из той жизни, чтобы уберечь. А теперь я для неё самый главный монстр», — эта мысль царапала изнутри, не давая ни секунды покоя.

— У нас крыса, и я пока не хочу верить в то, что узнал, — голос Марко ворвался в мои мысли.

Я даже не повернул головы. Смотрел на город, но видел перед собой её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, в котором смешивались усталость, страх и разочарование. Пальцы сами набрали сообщение Рико:

«Займись охраной Талии».

Мне казалось, я уже знаю ответ на вопрос о предателе, но признавать его не хотел. Он был со мной десять лет. Мы делили не просто дела — мы делили риски, кровь, тишину после перестрелки, когда понимаешь, что сегодня ты всё ещё жив. И мысль о том, что он мог стать предателем, ранила.