Когда любовь становится жертвой

— Дальше… — мягко подтолкнул он, чуть наклоняясь вперёд. Тьяго действительно нравилось меня слушать. Пару раз я ловила на его губах едва заметную улыбку, и от этого света в его глазах говорить становилось легче.

— Ну, это ещё и про то, что наш мир изменился, — я судорожно сжала пальцами край тетради. — Границы «правильного» теперь совсем иные. Несправедливо перекладывать на нас груз чужих установок — не потому что они плохие, а потому что они из другого, чужого нам времени. Понимаете?

Он чуть склонил голову, взвешивая каждое моё слово.

— Мы же на «ты» договорились? — подначил он.

— Ох… ты… ты понимаешь, о чём я? — выдохнула я.

На этот раз от отчаянной надежды: вдруг он действительно видит меня настоящую?

— Понимаю. И знаешь, это чертовски смело — произнести подобное вслух. Мало кто решается. Самое трудное — объяснить тем, кто привык управлять чужими жизнями, что мир давно сдвинулся с места.

Я кивнула, всё ещё пряча взгляд от того, насколько точно он проник в мои мысли.

— Тогда давай запишем это, — Тьяго подвинул ко мне чистый лист. — Не как девичью жалобу, а как сильный тезис: «Равноправие — это признание, что у каждого поколения свой опыт, и ни одно из них не имеет права обесценивать другое».

И я улыбнулась — впервые за весь этот кошмарный день по-настоящему. Не потому что проблемы исчезли, а потому что кто-то не просто слушал меня, а слышал.

Тьяго мельком глянул на циферблат своих наручных часов.

— Уже поздно. Поехали, я отвезу тебя домой.

— Да нет, я такси вызову, — выпалила я, торопливо собирая тетради. Глупый защитный инстинкт шептал, что нельзя позволять себе хотеть слишком многого. Но мне хотелось противоположного — снова оказаться в замкнутом пространстве его машины, пропитанном ароматом его парфюма, где весь остальной мир просто перестаёт существовать.

— Я сказал — поехали, — его голос прозвучал грубо, от которого я невольно сжалась. Но тут же Тьяго выдохнул, смягчая взгляд: — Прости. Просто не люблю, когда отказываются от моей помощи. Особенно когда мне это не сложно.

Я попыталась возразить, но вместо этого чуть улыбнулась и прищурилась, стряхивая остатки неловкости:

— Ладно-ладно, уговорил.

— Не смотри на меня так, а то съем, — он легко щёлкнул меня по кончику носа. — Я же говорил, что не ем маленьких девочек по вторникам. Про среду разговор не шёл.

Я замерла на секунду — не от испуга, а от того, как ловко он разрядил атмосферу.

— Талия! — окликнул он, когда я так и осталась стоять у стола.

— Если ты меня съешь, я хотя бы вырвусь из этого бесконечного колеса чужих ожиданий, — тихо произнесла я, застёгивая замок сумки.

Он тихо хмыкнул и забрал у меня сумку — это было самое естественное движение на свете. И тут меня накрыло странное чувство: будто я на свидании, и этот вечер — мой маленький, украденный у реальности счастливый момент. Не раздумывая, пока смелость не успела сбежать, я взяла его под руку. Он на миг замер не ожидая, но потом чуть расслабил плечо, подстраиваясь под меня.

— Ну, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — мы идём или так и будем стоять тут, пугая библиотечных мышей?

Тьяго покосился на меня, и в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка — такая, что казалась почти секретом, которым он не спешил делиться со всем миром.

— Мыши тут, знаешь ли, обидчивые, — пробормотал он, чуть наклоняясь ко мне, так что его голос прозвучал почти шёпотом. — Если их напугать, они могут и жалобу библиотекарю накатать. А у неё и без того взгляд такой, что мурашки по спине бегут.

Я невольно хихикнула, и этот звук в тишине библиотеки прозвучал неожиданно смело.

— Тогда точно надо идти, — я чуть крепче сжала его руку, сама удивляясь собственной дерзости. — Пока они не собрали совет старейшин и не вынесли нам приговор.

— Веди, — кивнул он, уступая мне шаг, но при этом не спуская глаз с меня. — Я буду прикрывать тылы.

Рядом с ним даже самые мрачные тени казались безопасными.

Около машины он галантно открыл для меня пассажирскую дверь. Сел за руль, завёл мотор, и салон моментально наполнился его терпким ароматом.

— У тебя завтра какие планы? — спросил он обыденно, будто мы знакомы целую вечность.

— Завтра встреча с Лиамом, — ответила я, и собственная интонация показалась мне отвратительно горчащей. Мне хотелось отменить всё. Запереться, лишь бы не притворяться перед Лиамом.

— Ясно, — выдохнул Тьяго, и это короткое слово прозвучало так, словно обожгло ему гортань.

— Тьяго, он мой парень помнишь? Я должна с ним видеться. Я же не спрашиваю, чем ты занимаешься дома с женой, — выпалила я резче, чем следовало. Я возводила стену, насмерть испугавшись вспыхнувшей внутри ревности.

— Ничего особенного. Ужин, секс, сон, — бросил он так, как обычно зачитывают список покупок.

Он говорил про его сложный брак. Но это слово — «секс» — ранило меня. За его тоном стояла взрослая реальность: его тело всё равно принадлежало другой женщине.

— Ясно, — отчеканила я обледеневшим голосом.

— Приехали. Твой дом, — отрезал он, останавливая машину.

Я уже взялась за ручку, мечтая выскочить на прохладный воздух, но его ладонь перехватила моё запястье. Тьяго рывком развернул меня к себе и пальцами сжал мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза. Моё дыхание замерло в миллиметре от его губ.

— Тьяго… — прошептала я.

— Талия, — тихо произнёс он.

Его губы на секунду прижались к моей щеке — нежный, пылающий поцелуй, от которого всё внутри перевернулось.

— Спокойной ночи.

Я выскочила из салона, как из горящего здания. Добежала до крыльца и обернулась — чёрный автомобиль уже с ревом срывался с места, исчезая в темноте улицы.

Остаток вечера и утро прошли в молчании. Мама двигалась по дому бесшумно, не сказав мне ни слова. Никаких попыток смягчить вчерашний скандал. Лишь брошенное за завтраком: «В двенадцать я буду ждать тебя у университета. Мы поедем к врачу».

Переступив порог университета я заметила Нейтлин у моего шкафчика. Она ссутулилась и смотрела на меня со смесью боли и тревоги.

— Нейти? — я натянуто улыбнулась.

— Ты что творишь, Талия? — прошипела она.

— Да о чём ты?.. — тревога внутри завязалась в тугой узел.

Но закончить я не успела. Из-за угла вылетела Милли. Её лицо исказила ярость.

— Ты сука! — взвизгнула она на весь коридор. — Ты сделала это специально! Знала ведь, что он мне нравится!

Мир вокруг покачнулся.

— Ты мразь, которая забирает у других всё! — продолжала орать Милли, собирая вокруг нас зевак.

— Милли, постой…

— Я видела вас вчера! — перебила она с ненавистью. — Видела, как он открывал тебе дверь в свою машину, в библиотеке!

— Милли…

По щеке хлестнул звонкий, обжигающий удар — она ударила меня. Я застыла оглушённая. Не от физической боли — от осознания, как мгновенно моя отдушина превратилась в грязь, в предмет для сплетен и ненависти.

— Убирайся, Милли! — голос Нейтлин прозвучал неожиданно твёрдо, перекрывая даже гул коридора. — Он преподаватель. Ты вообще понимаешь, что несёшь? И он женат, если ты вдруг забыла.

Милли застыла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, вдруг осознав, как далеко зашла. Но потом она снова натянула эту маску ярости, сплюнула у моих ног и ушла, громко топая.Нейтлин повернулась ко мне. В её взгляде читался немой упрёк: «Почему ты не рассказала мне?»

— Я не хотела… Он просто слушал меня, Нейти… — прошептала я.

Я отвернулась, резко дёрнула дверцу шкафчика — и оттуда посыпались фотографии. Они летели вниз, как приговор, и на каждом снимке было то, что я пыталась представить как обычное: он открывает дверь, мы смеёмся, я смотрю на него. Нейтлин молча присела на корточки и начала собирать снимки быстрыми движениями.

— В туалет. Живо, — отрезала она, забирая меня под локоть.

В туалете пахло хлоркой. Нейтлин заперла засов, проверила кабинки и встала передо мной, скрестив руки.

— Говори. Что происходит?

— Понимаешь, он… он просто видел меня. Не отличницу Талию, не девочку, которая должна быть идеальной, не ту, что вечно что-то должна. А меня. Просто меня, со всеми моими глупостями и страхами. Как это делаешь ты, Нейти, ты всегда меня видишь. Но с ним это было… по-другому. Как будто я вдруг стала старше, чем есть. И я цеплялась за это, потому что мне так хотелось хоть немного побыть не ребёнком, за которого всё решают.

Она слушала, не перебивая, только чуть хмурилась, а когда я дошла до вечера в машине, до того, как он взял меня за подбородок, до лёгкого поцелуя в щёку и тихого «спокойной ночи», она резко выдохнула и ахнула:

— Талия… Это же катастрофа. Это абсолютно неправильно.

— Я знаю! — всхлипнула я, опустив голову. — Но мне не стыдно.

Нейтлин не стала читать мне нотации. Вместо этого она шагнула ко мне, крепко обняла, притянула к себе так, что я уткнулась ей в плечо, и прошептала:

— Я всегда буду за тебя. Что бы ни случилось. Даже если считаю, что всё это — огромная ошибка. Даже если мне страшно от того, куда это может завести. Ты моя лучшая подруга, и я не дам тебя в обиду. Ни Милли, ни кому-то ещё.

Мы простояли так несколько минут, пока дыхание не стало ровнее, а дрожь в руках не начала понемногу стихать.

— А теперь давай соберём тебя. Сначала уберём эти фотографии, потом придумаем, что делать с Милли.

Когда мы вышли, коридор гудел, словно в нём поселился рой разъярённых ос. Фразы били по ушам, как мелкие камешки: «Как думаешь, она с ним спит?», «Интересно, она на это решилась ради гранта… У него же неплохие связи», «У неё же парень есть. А у него жена… Никакого стыда». Я чувствовала, как эти слова впиваются под кожу, оставляя крошечные кровоточащие ранки. Хотелось зажать уши, закричать: «Это неправда!», но я знала — если открою рот, это только подольёт масла в огонь.

— Я уверена, это всё старания Кэтти, — сказала Нейтлин, вырывая меня из транса.

— Что Кэтти? — я посмотрела на неё пытаясь ухватиться за что-то настоящее.

— Она успела всё это распустить. Чтобы очернить тебя ещё больше. Она же ненавидит, когда кто-то выходит из под её контроля. Это её почерк: сначала ударить, потом заставить всех поверить, что ты сама виновата.

— Неважно, — прошептала я, до боли сжимая кулаки. — Сейчас я хочу просто пойти на лекцию. Хочу, чтобы день наконец закончился.

Нейтлин молча кивнула, больше не пытаясь утешить пустыми словами. Мы шли по коридору, и она держалась плечом к плечу со мной, как могла закрывала от чужих взглядов в этом аквариуме, где сейчас мой каждый шаг был как под микроскопом.

Оставшейся день тянулся бесконечно, но едва прозвенел финальный звонок, я первой вылетела на свежий воздух. Не успела пройти и пары метров, как телефон в кармане отозвался короткой вибрацией.

На экране высветилось имя: Тьяго.

«Ты в порядке?»

«Нет»

«Приходи ко мне!»

«Нет»

«Это не вопрос, Талия»

Я горько ухмыльнулась. Даже в эпицентре хаоса он оставался властным и требовательным.

«Нельзя. Нас увидят».

Пауза. А затем короткое:

«Малышка, я рядом».

От этого запретного «малышка» в груди вспыхнул сладкий огонь. Я знала, что сейчас за воротами меня ждёт машина матери, визит к врачу и гнев моей семьи. Но, сжимая в руке телефон, я больше не чувствовала себя марионеткой. Тьяго действительно видел во мне девушку.

И все же, сделав глубокий вдох, я напечатала ответ, пока не успела передумать и сдаться:

«Прости. Я не хочу быть твоей грязной тайной».

Глава 7

Я отменила встречу с Лиамом. Просто не было сил ни на разговоры, ни на улыбки, ни на попытки казаться нормальной. Телефон в кармане без устали вибрировал: пропущенный от Нейтлин, целый шлейф коротких сообщений от Тьяго. Я даже не стала разблокировать экран. Пусть весь этот мир подождёт за закрытой дверью.

Дорога домой прошла как в бреду. Поездка к врачу, которую мать устроила мне в полдень, выпила из меня последние капли достоинства.

Я поспешила в дом пока мама парковалась. Отец сидел в гостиной, уставившись в экран, где привычно грохотал очередной футбольный матч. Всё как всегда. Всё до тошноты привычно.

— Талия! — окликнул он.

Я невольно вздрогнула. Медленно повернулась, вгляделась в его фигуру и вдруг поймала себя на мысли: а кто он мне вообще? Отец? Посторонний мужчина? Или тот, кто когда-то должен был встать передо мной щитом, но вместо этого просто предпочёл раствориться в тени?

— Я понимаю, что я не тот отец, которого ты заслуживаешь, — тихо произнёс он, избегая встретится со мной взглядом.

В груди что-то с треском дрогнуло и я высказала все то, что копилось внутри годами.

— Да, ты прав. Ты — не отец. Ты просто слово. Безжизненный термин. Настоящий отец не позволил бы день за днём изводить свою дочь. Даже если он до смерти боится жену. У мужчины должен быть голос. Ты должен был давно приказать ей остановиться. То, как она меня называет… как стирает моё «я» в порошок, как не даёт мне даже дышать. Как расчертила всю мою жизнь, будто я не человек, а проект, который нужно сдать в срок. Вы оба забыли, что родили дочь, а не инструмент для своих амбиций.

Отец молчал. Его плечи опустились, будто мои слова весили сотни тонн. Он хотел что-то возразить, но я лишь покачала головой:

—Нет. Ты слишком давно потерял право называться моим отцом.

— Прости… — выдохнул он.

Я смотрела на него и понимала: во мне нет злости. Была лишь пустота.

— Я не злюсь. У меня просто не осталось сил. Давай останемся соседями. Так будет честно.

— Я поговорю с мамой.

— Не надо! — голос сорвался на крик, и я насильно заставила себя понизить тон.

— Не хочу, чтобы твоя трусость потом ударила по мне очередным рикошетом.

— Талия…

— Всё. Разговор окончен.

Он опустил взгляд. И мне на секунду стало искренне его жаль: он точно так же гнил под её железным каблуком, выживая по чужим правилам. Но эта жалость не меняла сути. Нельзя было больше играть в «идеальную семью»: один бесхребетный, другая — стальной робот, а между ними — я, отполированная кукла в их красивой витрине.

Когда в замке повернулся ключ, отец метнулся обратно на диван, будто его швырнула туда невидимая сила. Телевизор вновь заполнил гостиную шумом, заглушая тишину.

— Талия. Вечером придут Уэлсы. Раз уж ты осталась дома, поможешь с ужином.

Я знала этот сценарий наизусть. Кэтти придёт именно тогда, когда меня будет проще всего сломать.

— Мам, мне правда паршиво.

—Подготовка начнётся в пять, — продолжила она без единой эмоции игнорируя меня.

Папа вдруг подал голос:

— Сьерра, оставь её. Она совсем бледная.

Мы обе повернулись. В маминых глазах вспыхнуло столько арктического льда, что воздух в холле мгновенно вымерз.

— Я помогу на кухне, — попытался сгладить углы отец.

— Это не мужская работа.

— Лучшие повара — мужчины, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

Пока между ними разгоралась словесная перепалка, я прошмыгнула в свою комнату, сбросила сумку и заперлась в ванной. Прямо в одежде я шагнула под душ. Включила ледяную воду. Мечтала лишь об одном — смыть с себя этот контроль и чужие ожидания. Боль вырывалась из груди немым спазмом. Вода обжигала холодными иглами, а меня разрывало изнутри. Я хотела исчезнуть. Раствориться. И, не замечая этого, закричала. Заорала во весь голос — от невыносимой боли, от усталости, от всей этой несправедливости.

Родители начали колотить в дверь, словно собирались выбить её петли. Когда я дёрнула засов, то сразу вылила на них заготовленную ложь, не давая вставить слова:

— Это вода… перепад давления… — я цеплялась за глупую отговорку, потому что правда в этом доме никому не нужна.

Мама смерила взглядом мои мокрые волосы, прилипшую к телу ткань и покрасневшие глаза —сухо кивнув. Папа едва коснулся губами моего лба, ставя невидимую печать «всё под контролем», хотя рушилось абсолютно всё.

И они оба ушли.

В итоге папа взял ужин на себя. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как тишина давит на виски. Не хотелось думать. Не хотелось даже дышать.

В шесть я заставила себя подняться. Подвела глаза, скрывая синяки от слез. Надела свободную белую шёлковую рубашку и бежевые палаццо. Кожаный коричневый ремень, лаконичные серьги. Образ безупречной дочери из высшего общества был собран, но в нём не было ни капли желания кому-то понравиться. Это были мои доспехи.

Я спустилась за десять минут до визита гостей. В ту же секунду зазвенел дверной звонок и мама лично распахнула дверь:

— Ох, проходите! Декстер, Вивьен, Кэтти… Как мы рады! - пролепетала мама с фальшивой маской.

— Кэтти очень хочет поговорить с Талией, — поспешно проговорила Вивьен, нежно улыбаясь. — Скоро финал у команды, они должны быть единым целым…

Я смотрела на Кэтти и думала, что у неё даже извинение звучит как приказ. В её «хочу помириться» слышалось «ты обязана согласиться».

Мама расцвела:

— Ну конечно, мы очень ценим, что ты так относишься к команде. Талия, дорогая, ну разве можно держать обиду, когда столько людей на тебя рассчитывают?

Я почувствовала, как пальцы невольно сжимаются в кулаки, и тут же заставила их расслабиться. Нельзя показывать, что это меня задевает. Нельзя давать им повод считать меня «неудобной».

— Да, конечно, — произнесла я спокойно, почти равнодушно.

Вивьен вообще не вписывалась в эту семью. Она была нежной, доброй, и я понятия не имела, как у такой женщины могла вырасти такая… Кэтти.

— Декстер, давно тебя не видел! Так много нужно обсудить. Ты видел последний матч? — папа энергично пожал руку Декстеру.

— Мануэль, дорогой, давайте сначала поужинаем, — мягко проговорила мама, и от её интонации меня начало мутить.

Этот фарс. Я стояла и чувствовала, как меня расплющивает между их улыбками и тем, что происходило на самом деле.

Ужин начался идеально. Я уже поверила, что все обойдется, но за десертом Кэтти всё-таки выпустила яд.

— Талия, ты сегодня выглядела такой измученной… Ты не приболела? — она улыбнулась так сладко, что внутри всё сжалось.

— Всё в порядке, спасибо за заботу, — ответила я.

— Просто сегодня в коридорах был такой скандал… Вам Талия ничего не рассказала? — Кэтти округлила глаза, наигранно прижимая ладонь к груди. — Кто-то распечатал снимки, где Талия в библиотеке с мистером Питерсоном. Милли устроила истерику, кричала, что Талия получает привилегии и спит с ним!

За столом повисла тишина.

— Кэтти, прекрати! — Строго проговорила Вивьен. — Талия, моя фирма защищает девушек от подобной травли. Мы подключим юристов и всё остановим. — Уже мягче произнесла она.

Кэтти перекосило от ярости, но она тут же добавила:

— И ещё… Талия, ради успеха команды, тебе стоит встать в задний ряд на выступлении. Сейчас команде нельзя волноваться. Думаю, так будет лучше. Ты хореограф — ты сможешь обыграть расстановку, чтобы это выглядело органично.

— Я всё сделаю, — сорвался с моих губ слабый, почти беззвучный шепот.

Земля уходила из-под ног, но в груди ещё тлела надежда, что мама вступится за меня. Защитит.

Но кого я пыталась обмануть?

Остаток ужина превратился в пытку. Разговор рассыпался при любой попытки заговорить. Каждый присутствующий боялся сказать то, что может привести к скандалу.

Едва дверь за Уэлсами закрылась, маска ласки и заботы испарилась с лица матери за долю секунды. В её глазах вспыхнул гнев, какого я никогда не видела за всю свою жизнь. Не говоря ни слова, она молча прошла на кухню. Я послушно двинулась следом. Мы замерли друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки — словно на дуэли, где оружием были не пистолеты, а слова.

И тут мне прилетела пощёчина.

«Да сколько можно», — пронеслось у меня в голове.

— Да пошла ты! — вырвался из меня отчаянный шепот.

Её глаза округлились, и она ударила снова — ещё сильнее.

— Пошла нахрен! Поняла?! — закричала я, уже не сдерживая слез и ярости.

Я собиралась уйти в свою комнату, но мама мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье. Её лицо исказилось от ярости:

— Завтра же я заберу тебя из уневерситета! А на твоего Питерсона подам заявление за совращение! Ты хоть соображаешь, какой это позор?! Как мы выглядим перед людьми?!

— Тьяго ничего не сделал! Он просто помогал мне!

— Тьяго?.. — она выкрикнула это имя с отвращением. — Ты называешь его по имени?!

— Это было в рамках работы над грантом!

— Мне плевать!

Боль от того, как легко она бросала меня в котел ее ненависти, пробила меня насквозь. Это был мой первый настоящий, неконтролируемый бунт.

— Знаешь что? Я перепишу расстановку. Но я вообще вычеркну себя из команды!

— Ты не посмеешь!

— Я устала!

— Ты моя дочь! Ты не имеешь права уставать! В твоей тупой голове должно быть только одно слово — «должна»!

— Я никому ничего не должна! — мой крик разрывал горло, выплескивая наружу годы молчания. — Слышишь?! Ты душишь меня! Ты как паразит, ты разрушаешь всё живое вокруг!

Я с силой ткнула пальцем ей прямо в грудь, туда, где должно быть сердце.

— У тебя вообще там есть хоть что-то?! Или там остался только холодный расчёт?! Для тебя я просто пустое место!

Мать на секунду застыла. На её лице вдруг появилось страдальческое выражение — может до неё наконец дошло, что она делает.

Она метнулась к барной стойке, схватила мой блокнот с расписанием и швырнула его в мусорку.

— Прости. - Бросила она напоследок, перед тем, как дверь кабинета с грохотом захлопнулась

— Я никогда тебя не прощу! — закричала я ей вслед. — Слышишь?! Никогда в жизни!

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и сорвалась. Заорала во весь голос, выпуская наружу всю боль:

— Я хочу жить! Я хочу жить, вы слышите?! Не быть вашей функцией! Просто жить!

Когда истерика не много отступила, я обессиленно сползла по стене на холодный паркет, поджав колени к груди. В голове была лишь одна мысль:

«Как мне теперь жить?».

— Я не умею по-другому… — прошептала я в темноту. — Я правда не умею…

Пальцы дрожали так, что я едва попадала по клавишам телефона. Я набрала единственное, на что хватило сил:

«Я не могу. Мне плохо. Я не справляюсь».

Я нажала отправить и тут же застыла от ужаса. Что он подумает?

Экран светился. Минута. Вторая. И наконец пришел ответ:

«Ты дома? Ответь одним словом: да или нет».

Глава 8

После того, как вспыхнул этот чёртов скандал с фотографиями, меня сразу вызвал ректор. Пришлось давать показания, почти как на допросе в полиции: да, мы сидели над материалами гранта в библиотеке; нет, там не было ничего непристойного. К счастью, он сам видел эти снимки. А то, что я подвёз её до дома — обычная мужская ответственность. Было поздно и я просто не простил бы себе, если бы с этой девчонкой что-то произошло на улицах.

Остаток дня тянулся невыносимо медленно. Каждая минута превращалась в пытку. Я несколько раз хватался за телефон, пальцы сами набирали первые буквы сообщения, и каждый раз со злостью на самого себя я стирал их. Всё, что я позволил себе накануне — поцелуй в щеку, эти полунамёки, — было лишним, неправильным, гранью, за которой начиналось безумие. Я хотел убедить себя, что это минутная слабость, что она для меня — обычная студентка. Но это была ложь. Она стала для меня не просто ученицей. Я ловил себя на мысли, что, возможно, совращаю её своим вниманием, своими поступками, самим своим присутствием в её и без того изломанной жизни.

А потом вспоминал её взгляд — тот, когда она в библиотеке наконец-то чувствовала, что её слышат и видят, как личность. И я цеплялся за эту мысль, как за последнее оправдание: может, это просто её благодарность? Но нет. Я знал, что не только это. Она тоже что-то чувствовала. Эта порочная связь накалялась между нами всё сильнее.

«Она прекрасна, и я хочу её. Разве это не нормально для мужчины?» — эта мысль крутилась в голове заезженной пластинкой отравляя рассудок.

Вчерашний разговор с Айрис только подлил масла в этот огонь. Она заявила, что уедет на пару недель, чтобы мы могли «переосмыслить отношения». В её словах крылся скрытый подтекст, и я пока не до конца понимал, чего именно от неё ждать. Развестись просто так мы не могли и если она решит меня топить, я ничего не докажу — меня просто сожрут и разорвут на части. Пять лет в этом браке, а я так и не понял половины того, чем она занимается. Знал лишь, что через её фирмы отмывают деньги и проворачивают мутные сделки.

Но хуже всего было другое. Айрис знала, кем я являюсь на самом деле. Мой отец — один из влиятельнейших капо итальянской мафии, и когда-то я сбежал из того мира, порвав с ним все связи, чтобы начать жизнь заново. Но она, сука, снова затянула меня в этот водоворот насилия. Если Айрис захочет, она запросто сольёт информацию моему отцу. А возвращение под его крыло означало смертный приговор моей свободе, а возможно — и мне самому — особенно когда он узнает, что я вступил в новый клан, предав родную кровь и фамилию.