Берег, которого больше нет

— Я про плохое. Плохое не вези.

— Так не повезу.

Он сказал резче, чем надо. Жена отпустила рукав, Яков уставился в тёмное отверстие. Ему было неприятно, что она согласилась не с тем, что он хотел, а с тем, чего сам боялся. Дом можно разобрать, если знаешь, как сложить. Теперь до самой разборки оставалось не знать, сколько у тебя пригодного дома.

Вечером он написал Михаилу. Попросил узнать про лес, цены и людей, которым можно поручить доставку. Долго выбирал слова, чтобы сын не решил, будто отец уже сдался. В конце добавил, что сам всё посмотрел, лишнего не возьмёт. Перечитал, зачеркнул «сам», оставил просто: посмотрел.

Павлик делал уроки напротив. Он вывел строчку, поднял голову и спросил, разрешат ли ему на новом месте держать голубей.

— С матерью говори.

— Она сказала, с тобой.

Яков положил карандаш.

— Это она хорошо придумала.

Мальчик ждал. Отец посмотрел на его длинную шею, на новое пятно у воротника. Вырос за лето, рукава снова коротки. Перевезти предстояло ещё и этого человека, а он уже собирался заводить своё хозяйство.

— Поставим дом — увидим, — ответил Яков.

— А где увидим?

— Там. В новом месте.

Павлик вздохнул, словно взрослый опять не понял вопроса. Уткнулся в тетрадь. Яков дописал адрес, отложил конверт, потом встал и принёс к столу колесо, которое мальчик получил от товарища. Колесо вымыл ещё летом, оно так и стояло без дела. Он покрутил его на коротком гвозде, подумал, где найти второе.

— Это ось плохая, — заметил Павлик.

— Знаю. Примеряю.

Мальчик бросил карандаш, подошёл. Смотрел внимательно, не мешая. Яков позволил ему подержать колесо, пока вытаскивал гвоздь. С гнилым углом дома сегодня уже ничего не сделать, а здесь ещё оставался час до сна.

Глава 8. Гостья

Письмо отца Михаил получил в ноябре и сперва прочитал только начало. Хозяйка стояла над ним, ждала, когда он передвинет сундук: за сундук закатилась её щётка. Пришлось отложить лист, поднять тяжёлый угол, выслушать, что жить надо аккуратнее. В сундуке хранились хозяйкины вещи. Миша чуть не сказал об этом, но она уже достала щётку и ушла довольная.

Яков писал про угол дома. Не жаловался, даже добавил, что плохого немного. Следом шла просьба узнать, где достать подходящий лес, сколько будет стоить и кто возьмётся доставить. Михаил прочитал её дважды. Отец редко просил его о чём-то, требующем не денег и не свободного дня, а собственного решения. От этого письмо сразу стало важнее всех прежних домашних писем.

Он обошёл людей, к которым посоветовал обратиться Селиванов. В одном месте не было нужного, в другом обещали без срока. Третий человек назвал такую цену, что Михаил испугался: как будто ему предлагали купить заново весь дом. Домой написал обо всём, не выбирая самого приятного ответа. Яков откликнулся коротко: сам приедет, посмотрит, Миша пусть пока ничего не берёт.

Старшая часть доверия исчезла, осталась младшая — провести отца к нужным людям и не забыть время. Михаилу это не понравилось, зато Яков после поездки остановился у него, посидел на краю чужой кровати и сказал, что комната холодная. Сказал почти материнским голосом. Миша напоил его чаем, и разговаривать стало легко.

Про Лидию отец услышал тогда же. Не стал расспрашивать, серьёзно ли; только велел когда-нибудь привезти, пусть мать посмотрит.

— Чего смотреть-то, — ответил Михаил.

Яков огляделся, отыскивая, куда поставить чашку.

— Ну, знакомиться. Не нравится тебе, как говорю, сам скажи.

Михаил отвёз отца до места, откуда тот отправлялся в Мологу, и весь обратный путь сердился на себя. Ничего оскорбительного отец не имел в виду. А Миша теперь заранее защищал девушку даже от обыкновенного любопытства, будто Лидия, едва оказавшись перед его родными, перестанет уметь отвечать.

Привезти удалось в январе. Не на праздник — выбрали свободные дни, долго согласовывали, потом Лидия чуть не отказалась: у тётки разболелся младший, оставить хозяйство оказалось не на кого. Михаил помог наносить воды, принёс дров, сходил за покупками. Тётка посмотрела на приготовленное и велела Лидии перестать раздумывать. У самой Лидии к тому времени был собран маленький узел.

На пороге Соколовых она сразу покраснела. Михаил прежде не видел её такой. Стояла, не решаясь переступить, будто снег на её валенках был хуже всякого другого. Мать появилась из кухни, вытерла ладони, подхватила узел и распорядилась разуваться. За минуту испуг Лидии оказался разобран на привычные действия: шапка сюда, платок на крючок, валенки подальше от жара.

— Здравствуйте, Варвара Андреевна, — успела сказать она.

— Здравствуй, милая. Замёрзла? Миша, ты чего в дверях вырос, дай человеку пройти.

Он отступил. Лидия улыбнулась ему через плечо, прошла в кухню и увидела Нину. Сестра приехала накануне, при Михаиле уже успела заявить, что ради такого события учёба от неё не убежит. Он велел не дурачиться. Теперь Нина сама подошла, назвала себя и взяла Лидию за руку, помогая пройти мимо стола.

Яков ждал в передней. Встал, поздоровался с гостьей за руку. Павлик выглядывал из-за его спины так внимательно, что Михаил пихнул его локтем. Младший сразу отступил, но через минуту вернулся с вопросом, правда ли Лидия всем рабочим готовит.

— Не всем. У нас повар есть.

— А ты что?

— Что велят. Чищу, ношу, подаю. Тебе бы понравилось, есть дают.

Павлик посмотрел на мать. Варвара велела не путаться под ногами и отослала его принести воды к умывальнику. Лидия проводила мальчика взглядом, тихо улыбнулась. Михаил увидел, что ей стало легче.

Она принесла хлеб, испечённый тёткой, и кусок ткани для Варвары. Ткань была хорошая, плотная; мать развернула на свет, проверила край. Лидия сказала, что тётка послала из того, что сама берегла, и Михаилу захотелось рассказать, как долго выбирали подарок, как Лидия ругалась на него за совет взять что-нибудь съедобное. Но он промолчал. Мать уже благодарила, сравнивала цвет со своей кофтой и приглашала сесть.

За столом Лидия сначала отвечала мало. Михаил видел, как она удерживает ладони на коленях, хотя дома у тётки не сидела бы спокойно при подаваемой еде. Варвара поставила перед ней тарелку, потом подала ещё. Лидия съела всё, потому что отказать матери жениха показалось труднее, чем справиться с лишним. Женихом Михаил себя ещё вслух не называл. Но когда мать спросила у девушки, далеко ли её родители, ответ слушал именно с этим чувством.

Лидия была из Углича. Мать жила там с младшей сестрой; отец умер, когда девочки ещё ходили в школу. Про смерть она сказала без подробностей. Варвара не полезла с вопросом, только спросила, часто ли ездит. Лидия ответила, что не часто, посылает деньги. Нина перестала крутить ложку и посмотрела на брата. Мише было приятно, что сестра услышала это сама, а не из его похвалы.

— А я думал, ты здесь всегда, — сказал Павлик.

— И я иногда так думаю, — ответила Лидия.

Он рассмеялся. Она сама не смеялась, только отодвинула пустую тарелку. Михаилу захотелось подвинуться к ней поближе, но мать уже обратилась к нему: почему не ест, весь день ехали, теперь станет рассказывать, что не голодный. Лидия улыбнулась над своей тарелкой. Он послушно взял добавку.

Когда стали убирать, девушка всё-таки встала. Варвара отказалась принимать помощь, Лидия сказала, что ей сидеть надоело, и унесла миски. Нина отдала ей чистое полотенце, сама занялась чашками. Троим женщинам оказалось тесно возле одного стола. Они то и дело просили друг друга подвинуться и смеялись, потому что Михаил пытался пройти к хлебнице и нигде не находил прохода.

Яков сел возле окна, закурил. Павлик принёс свой ящик и стал показывать Лидии камни. Мать велела не нести их к посуде. Лидия вымыла руки, вытерла о полотенце и только потом взяла самый большой, полосатый. Подержала на ладони, повернула.

— Тяжёлый.

— Он речной.

— Потому и тяжёлый?

Павлик понял, что сказал не то, засопел и предложил показать девять других. Михаил уже хотел остановить его, но Лидия попросила принести. Мальчик побежал за банкой. Нина, стоявшая рядом, посмотрела на девушку без прежней испытующей улыбки.

Вечером играли в карты. Варвара не собиралась садиться, потом заявила, что Яков подсказывает Павлику, и осталась следить за честностью. Через полчаса сама держала карты веером, забыв, ради чего пришла. Лидия проигрывала спокойно, почти равнодушно, а потом вдруг взяла две партии подряд. Павлик потребовал, чтобы она объяснила, как это сделала. Она показала на отца: он первый начал, она только смотрела.

Яков рассмеялся. Миша увидел, что у девушки дрожат от смеха плечи, и под столом осторожно коснулся её колена. Она чуть повернулась, на мгновение накрыла его руку своей. Потом убрала: Варвара заговорила про новые сени.

— На другом месте вам удобнее будет. Отец перегородку по-другому поставит. И вход, чтоб не насквозь.

Михаил не сразу понял, что мать обращается к Лидии. Та подняла голову.

— Нам?

— Вам. Мише с тобой. Не всю же жизнь у чужих людей жить.

В кухне было тепло. Лампа стояла посредине стола, за её стеклом подрагивало жёлтое пламя. Михаилу вдруг показалось, что сейчас все посмотрят на него, как при неверном ответе у прибора. Но Нина поправляла карты, Яков продолжал курить, Павлик дул на мокрый от чая край рукава. Ответа ждали от Лидии.

— Спасибо, — сказала она.

Мать довольно кивнула. Знакомство как будто завершилось благополучно; осталось допить чай, доиграть и уложить всех спать. Михаил взял карты, обнаружил у себя совсем не то, что помнил. Лидия сдала ему лишнюю, пришлось разбираться. Она не смотрела на него. Ещё через две партии попросила разрешить помочь с постелями.

Спать Нину с Лидией положили в передней, Михаила с Павликом возле кухни. Нина смеялась, что гостье сразу показывают весь будущий достаток. Мать велела не язвить. Лидия аккуратно сложила платье на спинку стула, укрыла туфли платком, чтобы не пылились. Она делала всё привычно, и только Миша теперь пытался угадать, чем обидел её дом, который ещё даже не был перевезён.

* * *

Наутро он выпросил у матери поручение и позвал Лидию с собой. Уйти просто гулять было неловко: сразу понятно, что нужно говорить без других. Варвара велела занести соседке отрезанный кусок ткани на показ, потом добавила, что возвращаться можно не торопясь. Значит, тоже поняла.

День был ясный. Снег возле заборов поднялся высоко, с деревьев сыпалась мелкая изморозь. Лидия шла быстро, прижимала к подбородку платок. Михаил принял у неё свёрток, отнёс соседке и вернулся на улицу. Они пошли дальше, к свободному месту между домами, где ветер сразу ударил в лицо.

— Замёрзла? — спросил он.

— Не очень.

— Вчера…

Она остановилась. Миша тоже.

— Я не просил маму говорить, — сказал он.

Лидия смотрела на носки своих валенок.

— Я знаю.

— Так чего ты?

— Ты ей обещал?

— Ничего я ей не обещал. Поговорили. У них дом будет, места хватит.

— Мне ты не сказал.

Михаил почувствовал знакомое желание объяснить сразу всё: сколько стоит жить отдельно, как трудно ездить, сколько работы будет с домом. Слова были верные, только Лидия уже приподняла голову и ждала ответа на своё.

— Я сам ещё не решил, — сказал он.

— А она решила.

— Это же не беда. Отдельно будет комната.

— Ты видел ту комнату?

— Не построили ещё.

— Так откуда ты знаешь, что отдельно?

Михаил промолчал. Раньше ему хватало слова «дом», чтобы возникли тёплый стол, мать у печи, место, куда приходят с работы и где не нужно объяснять, зачем наливать себе вторую кружку. Лидия провела в этом доме вечер и ночь. Её никто не спросил, сможет ли она по утрам выходить, не разбудив младшего, и куда станет класть свои вещи. Ему самому эти вопросы пока не приходили в голову.

— Я не говорю, что нет, — сказала девушка. — Мне у вас хорошо было.

— Тогда зачем…

— Миша.

Он замолчал. Лидия впервые произнесла его имя так, словно просила не забегать перед ней дальше по дороге.

— Я к тётке приехала на два месяца. Пятый год живу. Мне всё хорошо, и всё я на месте. Только своего у меня ни угла, ни крючка. Ты меня опять в гости зовёшь?

Михаил посмотрел на её платок, на маленькие кристаллики снега возле подбородка. Снять бы рукавицу, стряхнуть; вместо этого сунул руки глубже в карманы.

— Я тебя замуж зову.

Лидия не улыбнулась. На лице ничего не переменилось, и от этого Мише стало страшно, как не бывало прежде рядом с ней.

— Так ты мне скажи, — ответила она. — Не маме.

Он вынул руки, взял её за локти, придвинул к себе. Мимо в этот момент прошла женщина с вёдрами, оглянулась. Михаилу было всё равно. Лидия повернулась вслед женщине, потом подняла на него глаза.

— Лида, выйдешь?

Она выдохнула, и на морозе между ними появилось белое облачко.

— Я думала, ты никогда не спросишь.

Он поцеловал её прямо в холодный кончик носа. Потом попытался в губы, но платок мешал, Лидия засмеялась и освободила подбородок. Целовалась она совсем иначе, чем он ожидал от вчерашней смущённой гостьи. Михаил забыл на время про ветер, про женщину и про то, что оставил ворот пальто незастёгнутым.

Когда отстранились, девушка поправила на нём ворот сама.

— Про дом потом поговорим, — сказала она. — Сегодня маму не обижай.

— Так она рада будет.

— Я знаю. Я и говорю.

Обратно Лидия держала его под руку. Про будущее они успели сказать только, что поженятся после переезда, когда станет ясно с жильём. Отдельная комната ещё не появилась, денег не прибавилось, но Михаилу хотелось идти медленнее. Возле калитки Лидия остановилась, отняла руку и велела ему первым зайти в дом. Он послушался.

Мать сидела за столом, перебирала крупу. Подняла голову, сразу улыбнулась, потом попыталась сделаться обычной.

— Ну, показали?

— Показали.

Варвара посмотрела на девушку, на сына, отодвинула миску и встала. Обняла Лидию так крепко, что та зажмурилась.

— Сказал наконец? — спросила мать.

— Мам!

— Чего «мам». Я и так вижу.

Лидия рассмеялась у неё на плече. Михаил стоял рядом, счастливый, слегка обиженный тем, что мать снова успела первой. Яков вышел из передней, взглянул на всех троих и протянул ему руку. Павлик потребовал объяснить, почему остальные смеются. Нина закричала из кухни, что сама собиралась спросить, раз никто не докладывает.

Миша пытался что-то ответить, но мать уже командовала, чтобы ставили чайник. Она нашла в шкафу своё последнее варенье и внесла на стол, как будто берегла именно для этого дня.

Глава 9. Без крыши

Когда сняли первые доски с крыши, в передней стало светло по-новому. Варвара вошла за забытым полотенцем, подняла голову и увидела кусок неба там, где прежде был потолок. Потолочные доски уже вынесли, сложили во дворе. Сверху донёсся голос Якова:

— Ты зачем туда?

— Полотенце взять.

— Я тебе ещё вчера сказал, всё выноси.

Он не сердился, только требовал выйти. Варвара нашла полотенце на гвозде у окна, сняла. На гвозде оно висело столько лет, что рука сама отыскивала нужное место в темноте. Теперь не было ни шкафа, ни стола, за которым обычно приходилось протискиваться. До окна дошла свободно, а обратно всё равно повернула боком.

Во дворе лежали связки, ящики, рамы. На одну раму она ещё утром намотала тряпку и велела каждому обходить осторожнее. Павлик ходил вокруг, боялся оставить вещи без присмотра. В его узле помещались одежда, тетради и зелёный ящик; жестяную банку с камнями мать разрешила везти только после того, как он сам донёс её до собранных вещей. Яков советовал оставить половину, мальчик молча вынул два камня, долго подержал и положил обратно. Варвара не стала настаивать.

Было начало мая 1938 года. Снег давно сошёл, земля подсыхала медленно, на тропинках оставались тяжёлые следы. В доме ночевать перестали позавчера. Матрасы, постель, посуду, которую ещё придётся употреблять, отнесли к соседке Матрёне Павловне. Та освободила тесную комнату, вымыла пол и в первый вечер трижды сказала, что стесняться незачем. После третьего раза Варвара стала стесняться ещё сильнее.

Михаил выпросил несколько дней и приехал помогать. Взрослый, работающий, уже почти женатый сын в старой Яковой рубахе выглядел опять домашним. Варвара ловила себя на желании поручить ему не самое тяжёлое. Он замечал, обижался, брался ещё усерднее. Нина приехать не смогла, прислала письмо, где подробно объяснила, почему сейчас не отпустят, и вложила денег. Варвара прочитала, сперва обрадовалась, потом рассердилась: дочь отдала лишнее, самой теперь нечего будет есть. Деньги всё-таки убрала.

К Якову пришли двое нанятых плотников. Старшего звали Фёдором, младший приходился ему братом и слушался с задержкой. От этого во дворе постоянно слышалось: «Тебе сказал» — и только потом ответ. Егор Лукич помогал размечать. Брёвна метили так, чтобы на новом месте знать их порядок. Яков сам проверял каждую метку и долго не давал браться за следующую стену, хотя Фёдор уверял, что всё и без этого видно.

Варвара перестала смотреть на крышу. Работать надо было внизу. Она перетаскала ещё несколько свёртков под навес, вынесла из сеней старое сито. Сито не влезало в уже собранную корзину. Пришлось вынуть горшок, завёрнутый в кофту, переуложить, затянуть. От всякого такого дела Варвара успокаивалась: вещь находится, помещается, можно взяться за другую.

С печью получилось хуже. Кирпич снимали отдельно, разбирали пригодный и битый. Старая печь держала угол кухни до последнего, потом стала низкой неровной кладкой. Варвара подошла, взяла целый кирпич, ладонью соскребла приставшую к нему сухую глину. Яков окликнул её, велел надеть рукавицы. Она послушалась. Кирпичи оказались тяжелее, чем представлялось по аккуратным красным бокам.

Павлик тоже стал носить. Первые два взял по-взрослому, обеими руками, прижал к груди. Мать велела не пачкать рубашку, он показал на отца: у того рубашка уже вся. Варвара хотела сказать, что это другое, но вместо этого нашла мешковину и обернула мальчику грудь, завязав концы за спиной. Павлик посмотрел на себя, потребовал развязать. Она разрешила не носить кирпичи. Он помолчал и взял следующие.

К вечеру у неё заболели плечи, хотя она не поднимала брёвна. Фёдор с братом уже сняли часть стены, Яков ходил возле каждого освобождённого конца. Егор присел на низкую стопку досок, развязал ворот. Михаил нёс по две короткие доски сразу, сердито отклоняя помощь младшего.

— Ты ему одну дай, — сказала Варвара.

— Занозу загонит.

— Не загоню, — немедленно ответил Павлик.

Он всё-таки получил доску. Понёс с такой важностью, что Варвара отвернулась, чтобы не засмеяться. Возле новой жизни дети оставались теми же: старший отбирал тяжёлое, младший добивался разрешения устать.

Сверху снова крикнули. Варвара подняла голову. Яков стоял у открывшегося угла и смотрел не на неё, а внутрь стены. Фёдор опёрся на инструмент, младший брат замер рядом. Михаил остановился с досками.

— Подойди, — сказал муж.

Варвара поставила корзину. По дороге к нему почувствовала, как внезапно ослабли руки. Будто всю работу до этого она делала не для переезда, а для того, чтобы до этого места так и не дойти.

Древесина внутри была тёмная, рыхлая. Не вся, только у конца, где годами протекало. Яков ткнул шилом; острие вошло легко. Потом провёл дальше, нашёл плотное. Варвара видела разницу и без объяснений. Два нижних венца они заранее решили заменить, новые брёвна купили зимой и оставили у Елисеева на новом берегу. Здесь испорченным оказался кусок стены выше. Следующее бревно было лучше, за ним опять плохое.

— Много? — спросила она.

Яков не стал отвечать прежнее «не знаю». Поднял на неё глаза.

— С этой стороны концы снимать. Или менять ещё.

Фёдор отступил. Михаил положил доски на землю и подошёл ближе.

— Найдём, — сказал он.

Яков покачал головой.

— Найти можно. Заплатить нечем.

Миша промолчал. После помолвки он стал отдавать домой больше, чем прежде, и всё равно разговор всякий раз возвращался к тому, что чего-то не хватает. Варвара знала, сколько стоит его жильё, сколько Лидия посылает матери. Просить у сына ещё означало попросить и у неё. Девушка даже не стала Соколовой, а дом уже мог забрать из её жизни то, что она сама считала своим.

— Ты что хочешь? — спросила Варвара мужа.

— Переднюю укоротить. Здесь отрезать до крепкого. Пересоберём иначе. Целого больше останется.

Он показал, сколько уйдёт. Варвара сразу увидела не длину бревна, а место между столом и кроватью. Там стояла Нинина корзинка, позже предполагался шкаф для Миши с Лидией. Если отрезать, всё остальное придётся придвигать, переносить к печи, искать другую стену. Дом и так разобрали; теперь она должна была разрешить сделать его другим.

— А окно?

— Окно останется. Не там, где было.

— Ты сказал, можно целиком.

Яков провёл ладонью по тёмному краю. У него был серый лоб, пропылённые волосы. Он постарел за этот день на вид так сильно, что Варвара рассердилась на себя: смотрит на мужа, а видит удобного человека, у которого можно потребовать прежнего обещания.

— Я думал, крепче, — ответил он.

Фёдор отвёл взгляд. От этого стало ясно, насколько Якову трудно это сказать. Михаил подался вперёд, будто хотел помочь, но мать подняла руку.

— Режь, — сказала она.

Муж посмотрел.

— До крепкого режь. Только лишнего не снимай.

Яков кивнул, повернулся к Фёдору. Договорились быстро, уже рабочими словами. Варвара отошла. Теперь её не спрашивали, и хотелось вернуться, потребовать показать ещё раз, куда именно придётся стол. Вместо этого она взяла с земли забытый Павликом кирпич и отнесла к целым.

Ночью у Матрёны Павловны долго не спали. Хозяйка, ложась, сказала, что у неё тоже старый угол, надо бы глянуть. Яков обещал. Варвара лежала рядом на узкой постели и думала, как муж пойдёт смотреть ещё один дом, хотя утром собственный опять будет нуждаться в нём целиком.

Михаил спал на полу. Павлик приладился возле стены, положив под голову свёрнутую кофту. Уже в темноте он спросил:

— Наше окно которое?

— Спи, — сказал Яков.

— Которое к калитке?

Варвара подняла голову. У ребёнка даже теперь оставался вопрос, на который можно ответить одним словом.

— Наше. Все наши.

— Не выкинут?

— Не выкинут.

Павлик успокоился. Варвара легла обратно, уткнулась лбом в Яково плечо. Муж долго не двигался, потом положил руку ей на затылок. На его рубашке пахло пылью, глиной, холодным ветром. Перед сном он отмыл руки до белого, но запах остался.

* * *

К концу разборки за привычным окном уже не было комнаты. Рама стояла во дворе, обёрнутая тряпками, за ней виднелся соседский забор. Варвара прошла между стопками, нашла узел с посудой, переложила ближе к другим вещам. Яков составлял на бумаге порядок, без которого в Слипе начнут путаться. Карандаш затупился, он точил его ножом прямо над коленом.

Михаил уехал обратно на работу. Обещал встретить груз на новом месте, проследить за купленным лесом и прийти, как только сможет. Варвара провожала его без прежней обиды: здесь его руки были нужны, там тоже нужно было кому-то быть. Нина написала коротко, что ждёт известия, когда помогать с вещами. Мать в ответ подробно перечислила, что будет у них после переезда, и ничего не сказала про укороченную переднюю. Не скрыла — отложила до встречи. Она так и объяснила себе, когда складывала письмо.

Павлик оставил зелёный ящик у Матрёны Павловны, а потом вернулся за ним, перепугавшись, что соседка нечаянно положит внутрь своё. Нёс перед собой осторожно, как лампу. Кот Кузьма шёл следом, громко мяукал. Уже два дня не находил привычного входа, лазил по доскам, выискивая тепло, и от него тоже хотелось спрятать всё, что могло разбиться.

— Ты ещё коту доложи, когда поедем, — сказал Яков.