Берег, которого больше нет

— Общежитие, — повторяла Нина. — Миша пишет, раньше надо спрашивать. Я же говорила.

Павлик хотел спросить, где поставить банку. Сестра подняла голову, будто только что его заметила.

— Ты куда такой тяжёлый?

— Домой.

— Это вижу. Что там?

Он показал. Нина взяла банку за край, поднесла к себе. Камни перекатились с сухим стуком. Она поставила банку на ступеньку рядом с письмом, вытерла пальцы о юбку.

— Красивые. Их бы отмыть.

Павлик посмотрел на сестру с благодарностью, которую не сумел скрыть.

— Я сейчас.

— Давай вечером. Смотри, что мне Миша прислал.

Нина развернула лист. Павлик не хотел читать про её школу: ему хватало собственной. Но сестра притянула его к себе и ткнула пальцем в строчку: брат приписал внизу, чтобы Павлик не торопился стать выше Якова, а то в новом доме придётся делать для него отдельную дверь.

Мальчик засмеялся. Посмотрел на мать: та тоже улыбалась. Банка стояла возле его сапога, письмо шуршало в Нининых руках. Он взял бумагу, перечитал про дверь ещё раз и только потом пошёл за водой.

Глава 6. Чужая кровать

Кровать оказалась выше, чем Нина помнила. Пока смотрели комнату, она не села: стояла возле окна, делала вид, что её интересует только свет, и старалась не показать хозяйке, как боится услышать отказ. Теперь нужно было разобрать постель, а верх тюфяка почти доходил ей до пояса.

— Как бабушкин стол, — сказала Варвара.

Михаил поддел ногой деревянную подставку.

— Вот для чего. Не для сапог.

На подставке стоял большой медный таз. Хозяйка, Екатерина Ивановна, подхватила его обеими руками и вынесла в коридор. Когда вернулась, Варвара уже сняла с тюфяка тонкое покрывало и прощупывала набивку.

— Солома?

— Солома. Новая. Я старое не держу.

В голосе прозвучало предупреждение. Варвара отняла руку, поправила покрывало, будто только ради этого трогала. Нина отвернулась к окну: начиналась её отдельная жизнь, и мать собиралась проверить, чем она набита.

На учёбу Нину приняли в августе. За лето она накопила меньше, чем рассчитывала: весной денег прибавлялось быстро, к середине июля кончились лёгкие заказы, остались починка и переделка за малую плату. Пришлось взять из отложенного матерью на переезд. Варвара дала, но с тех пор чаще спрашивала, насколько Нина уверена, что справится. Чем чаще спрашивала, тем увереннее отвечала дочь.

Общежития получить не удалось. Михаил помог найти место у Екатерины Ивановны, в комнате на двоих. Вторая жилица ещё не приехала; её половина стояла пустой. Разделять предстояло стол, небольшой шкаф и умывальник за дверью. Зато никто не собирался просить Нину временно лечь возле кухни, потому что приехал важный родственник, и не требовал шить хозяйке бесплатно. Плата оговорена заранее. Мать переспросила дважды, входит ли сюда дровяное тепло. Хозяйка дважды ответила, что входит, если зима будет обычная.

— А необычная какая? — спросила Варвара.

— Вы сами знаете, как зима бывает.

Мать посмотрела на дочь. Нина торопливо развернула простыню, дала Михаилу другой конец. Он перехватил ткань так, будто собирался стряхнуть половик. Простыня взлетела, задела Нину по лицу, опустилась на кровать неровным пузырём. Мать рассмеялась, хозяйка тоже, и разговор о зиме не продолжился.

Яков не приехал. Он передал маленький свёрток и велел не разворачивать до комнаты. Нина, конечно, развернула в дороге: внутри была деревянная коробочка со сдвижной крышкой, под нитки и иголки. На крышке отец вырезал две неглубокие линии, больше ни одного украшения. Зато ячейки внутри были ровные, пальцы нигде не цеплялись за край. Коробочка легла на стол как последняя работа, которую Яков успел для неё сделать, пока она ещё жила дома.

Варвара поставила рядом банку с топлёным маслом. Потом достала хлеб, полотенце, узелок с луком. Полка под окном быстро заполнялась, и хозяйка заметно забеспокоилась.

— В кухне хранить будете. На двоих место, не надо всё сюда.

— Сейчас разберём, — сказала Нина.

— Мышей здесь нет, но вы их не привлекайте.

Хозяйка ушла. Миша пошёл вымыть руки, мать осталась возле кровати, не находя, что ещё поправить. Нина стояла у стола, сжимая в ладони ключ. Он был холодный, тяжёлый, с короткой бородкой. Собственный ключ от чужой комнаты казался вещью слишком серьёзной для кармана её платья.

— Не потеряй, — сказала Варвара.

— Не потеряю.

— В замке снаружи не оставляй. Мало ли кто по дому ходит.

— Мама, я не в первый раз дверь закрываю.

Варвара поправила край покрывала.

— Ты домой писать будешь?

Нина обернулась. Голос у матери переменился так неожиданно, что готовая колкость застряла.

— Буду.

— Не только Мише говори. Он забывает передавать.

— Буду тебе сама.

Мать кивнула и села на высокую кровать. Ноги не доставали до пола. На несколько мгновений она стала похожа на девочку, которую оставили ждать у незнакомых людей. Нина положила ключ на стол и села рядом.

— До вашего переезда ведь недолго.

— До весны ещё жить надо.

— Так я приеду.

— Учиться приехала — учись. Чего мотаться.

Нина молчала. Варвара достала платок, вытерла нос, хотя, кажется, не плакала. Потом заговорила про зимнюю кофту: оставила дома, передаст с оказией. Кофта была старая, Нина не хотела её брать, но теперь не стала спорить.

Миша вернулся со знакомой мокрой прядью на лбу, напомнил, что пора. Варвара поднялась. Ещё раз посмотрела на комнату, будто хотела удержать её целиком, от шкафа до трещины на потолке. Обняла дочь крепко, обеими руками; Нина оказалась носом у неё под подбородком и на секунду снова почувствовала свой прежний рост.

— Ишь какая колючая, — сказала мать, отстраняясь. — Всё руки в бока.

— Я тебя обнимаю.

— Обнимаешь. Локтем мне в ребро.

Они засмеялись. Миша взял материн узел. У двери Варвара повернулась, собралась добавить ещё что-то и передумала. Ушла первой, пока можно было уйти без нового прощания.

Нина проводила их до угла. Постояла, глядя вслед. Мать шагала быстро, брат немного отставал; потом догнал, взял её под руку. Варвара что-то сказала ему и оглянулась. Нина подняла руку. Брат помахал в ответ, мать только кивнула, словно они встретились на улице и ещё через час увидятся дома.

Обратно Нина шла медленно. Возле дверей нащупала карман, испугалась и вспомнила: ключ остался на столе. Пришлось стучать хозяйке. Екатерина Ивановна открыла, молча пропустила. Нина поднялась к себе с таким стыдом, будто уже за первый день успела провалиться во всей взрослой жизни.

* * *

Вечером приехала соседка по комнате. Её звали Зоя, ей было семнадцать, и она привезла маленькую певучую гармошку, которой очень гордилась и совсем не умела пользоваться. С нею приехал отец, высокий сухой человек, говоривший редко и исключительно по делу. Увидел гармошку на кровати, спросил:

— И это приволокла?

— А ты думал, я её где оставлю?

Он не ответил. Придвинул Зоин сундук к стене, потряс дверцу шкафа, проверяя, крепко ли держится. Екатерина Ивановна, стоявшая в дверях, сразу велела ничего не чинить без спроса. Мужчина отошёл от шкафа и взялся за умывальник. Хозяйка отвела его к кухне; некоторое время оттуда слышался деловой разговор. Зоя закатила глаза.

— Теперь будете с водой. Он не уйдёт, пока не приладит.

Нина засмеялась. Зоя откинула крышку сундука, достала две книги и круглый свёрток. В свёртке оказалась жареная курица. Комната сразу наполнилась запахом, который не имел отношения к одиночеству и отдельной жизни.

— Есть будешь? — спросила Зоя.

— Я только…

— Я тоже только. Давай нож.

Нина дала нож. Они ели, сидя на разных кроватях, тянулись к середине стола. Курица была тугая, жилистая; Зоя ругала её за то, что сама отказывается отдать мясо людям. Когда пришёл отец, девушка спрятала за спину обглоданную кость, как будто он мог запретить доедать собственную курицу.

— Хватит на полмесяца? — спросил он, глядя на остаток.

— Мы понемногу.

— Вижу.

Он оставил деньги, позвал дочь в коридор. Нина убрала нож, вытерла стол. Через дверь был слышен Зоин голос — уже другой, быстрый, сердитый. Отец отвечал негромко, слов не разобрать. Потом послышался поцелуй, стукнули сапоги. Зоя вернулась с красными глазами и сразу принялась за гармошку.

Нина хотела спросить, чем её обидели, но соседка так уверенно нажала несколько клавиш, что пришлось засмеяться. Гармошка протяжно вздохнула и выдала звук, похожий на жалобу плохой двери. Зоя посмотрела на инструмент с уважением.

— Слышала? Если тихо, хорошо выходит.

— Кому хорошо?

— Мне. Ты пока потерпи.

За стеной стукнули. Зоя быстро сложила меха, сунула гармошку под кровать и шёпотом сказала, что здесь явно не любят искусство. Потом спросила Нину, из какого та города. Услышав про Мологу, замолчала и взглянула уже с другим выражением.

— У вас правда всё под воду?

Нина стала собирать крошки на ладонь.

— Говорят.

— А люди?

— Здесь вот сидят. Курицу твою едят.

Зоя рассмеялась, но не так свободно, как прежде. Нина пожалела о шутке: девушка ни в чём не виновата, просто впервые встретила человека оттуда, о чём слышала. Она решила объяснить про дом, про участок и весенний переезд. Пока рассказывала, заметила, что говорит почти материными словами: разберём, пронумеруем, поставим. Уже не звучало ни страшно, ни необычно; только долго и хлопотно.

Зоя слушала внимательно. Наконец спросила:

— А если дверь забудут?

Нина улыбнулась. Так мог бы спросить Павлик.

— Отец не забудет.

— Это хорошо. Я бы свою комнатную забыла. Она у нас всё время заедает.

Они легли рано, хотя спать сразу не получилось. Каждая слышала другую. Зоя поворачивалась, тюфяк шуршал; внизу разговаривала хозяйка. Где-то хлопнула наружная дверь. Нина лежала с открытыми глазами и не узнавала ни одного звука.

Дома в это время мать убирала со стола. Павлик должен был сидеть над уроками, растянув тетрадь на освободившемся Нинином месте, отец — вытаскивать из кармана всё, что за день насыпал: гвоздь, короткий карандаш, занозистую щепочку. Она видела их так ясно, что захотелось встать, пройти в кухню и спросить, чего не ложатся. Вместо кухни за дверью находился коридор с незнакомым умывальником.

— Ты спишь? — спросила Зоя.

— Нет.

— Я тоже.

Нина повернулась. За окном было достаточно светло, чтобы различить её лицо. Зоя лежала носом к потолку, пальцами перебирала край подушки.

— Завтра заблудимся, — сказала она.

— Я дорогу знаю.

— А обратно?

— И обратно знаю.

Зоя помолчала.

— Тогда хорошо.

* * *

Константин пришёл к дому в первое воскресенье. Нина увидела его из окна, но не сразу поверила, что он к ней. Он стоял у забора, держал под мышкой тонкую книгу, на вид совсем не нужную человеку с его руками. Зоя заметила первой и спросила, почему он прячется. Нина сказала, что не прячется, вышла в коридор и долго искала ключ, который лежал на обычном месте.

За лето они встречались трижды. Два раза у Капитолины, которая всякий раз находила, ради чего оставить их в комнате одних, и один — на улице, когда Нина была с матерью. Константин не делал виду, будто уже всё решил, и от этого хотелось заставить его решить что-нибудь поскорее. При расставании он спросил, где Нина собирается жить в Рыбинске. Она обещала передать через его тётку, передала и потом неделю делала вид, что забыла.

— Нашёл, — сказала Нина, выйдя за калитку.

— Тётка у меня обстоятельная.

Он протянул книгу. Сборник стихов, обложка чистая, но корешок помят. Нина открыла наугад, увидела чужую подпись на первой странице.

— Чей?

— Мой теперь.

— А раньше?

— Не украл. Купил.

Она улыбнулась. Он смотрел на неё с прежним выражением, словно готов был подхватить шутку, но сначала хотел понять, что она скажет всерьёз.

— Ты читаешь? — спросила Нина.

— Иногда. Ты можешь не проверять.

Ей стало стыдно. Она попросила подождать, поднялась к себе, положила книгу на стол. Зоя не стала спрашивать, только потянулась к обложке. Нина вернулась на улицу и предложила пройтись. День был ветреный, золотая пыль летела с деревьев. В чужом городе оказалось легко идти рядом с мужчиной: никто не звал её по имени, не спрашивал, когда отнести готовое, не обещал рассказать матери. Они прошли несколько улиц, остановились возле воды.

Константин рассказал про работу. Нина не всё поняла, но не попросила повторить: он говорил охотно, руками показывал, как заедало и как освободили, а потом вдруг замолчал.

— Неинтересно?

— Нет. Я только не знаю, что такое… как ты сказал.

Он объяснил иначе. Не усмехнулся, не начал с того, что это всякому понятно. Нина слушала, глядя на его руки; возле большого пальца темнел ноготь, на костяшке был свежий порез. Когда он заметил, что она смотрит не туда, рассмеялся.

— И не слушаешь.

— Я смотрю. Это тоже способ.

— А у тебя что?

Она рассказала про Зою и гармошку. Про чужую кровать, куда надо залезать с подставки. Хотела рассказать про занятия, но вдруг выяснилось, что самые важные новости пока не имеют отношения к учёбе. Константин слушал серьёзно и только на подставке улыбнулся.

— Тебе лестницу сделать?

— Можешь меня сразу на крышу поселить. Там светлее.

— Я спрошу у хозяйки.

— Не смей.

Они засмеялись вместе. Потом подошли к месту, где ветер задул особенно сильно, и Константин сам взял её под руку. Нина не отстранилась. Рука оказалась тёплая, тяжёлая; рядом с ним идти было удобнее, хотя она всё равно могла бы сказать, что идёт сама.

К вечеру он проводил её обратно. На повороте задержался, будто хотел спросить о следующем воскресенье и не находил, с чего начать. Нина ждала. От ожидания стало смешно и немного страшно.

— На неделе можно? — спросил он наконец.

— Я до вечера занята.

— И я.

— Так к вечеру.

Он кивнул. Отпустил её руку, но не сразу ушёл. Нина повернулась к калитке, и тут он осторожно тронул её за локоть.

Поцелуй получился короткий, неловкий. Константин наклонился, она подняла голову слишком высоко; столкнулись носами, оба рассмеялись и попробовали ещё раз. Во второй раз смеяться уже не хотелось. Нина чувствовала его пальцы на рукаве и удивлялась, что это происходит у настоящего забора, на настоящей улице, где кто угодно может пройти мимо.

Он отступил первым. На лице проступил такой испуг, будто она могла сейчас за всё рассердиться. Нина дотронулась до его воротника, расправила загнувшийся край.

— В среду, — сказала она.

Константин посмотрел на неё, выдохнул и улыбнулся.

Она вошла в дом. В коридоре висело чистое хозяйкино полотенце; умывальник больше не подтекал. Нина поднялась по ступеням, открыла комнату и обнаружила Зою на высокой кровати. Та сидела, уперев ноги в подставку, держала на коленях чужую книгу.

— Он тебя поцеловал?

— Откуда ты знаешь?

Зоя раскрыла рот, потом сложилась пополам от смеха. Нина бросила в неё платок. Соседка поймала, приложила к щеке и стала изображать, как ждёт поклонника. За стеной стукнули, но в этот раз обе не сразу замолчали.

Позже Нина вытащила отцовскую коробочку. Игла, ножницы, две катушки и булавки легко уместились по ячейкам. Деньги лежали на столе отдельно; их следовало разделить на ближайшие дни. Девушка сняла с пальца зацепившуюся нитку, положила к остальным и вернулась к книге, которую принёс Константин. На первой странице, под чужой подписью, было достаточно места для её имени.

Глава 7. Нижний венец

Под полом пахло землёй и старым деревом. Яков лежал на боку, подсвечивал фонарём нижнюю часть стены и никак не мог устроить плечо: поворот получался тесный, локоть упирался в подпорку. У отверстия в полу Павлик ждал, когда понадобится инструмент, и без конца просовывал вниз голову.

— Отойди, свет закрываешь.

Мальчик отступил.

— Ты же с фонарём.

— Всё равно закрываешь. Отвертку дай.

Павлик принёс. Яков протянул руку, получил холодную рукоятку, повернулся ещё немного и надавил остриём на древесину. Сначала вошло легко, потом упёрлось. Он перенёс фонарь, соскрёб рыхлый верхний слой. Под ним было плотнее. Плохо, но не так, как могло бы.

Осень пришла сырая. Снег подолгу не держался, вода стояла под навесом, где весной полагалось быть сухо. Яков знал это место. Три года назад собирался поправить отвод, потом подсыпал земли, стало лучше, и до следующей большой сырости не вспомнил. Варвара несколько раз говорила, что в углу пахнет. Он отвечал: погребом пахнет, чего там ещё ждать. Теперь над головой находилась их кухня, а рыхлая полоска дерева крошилась под пальцами.

— Пап, тебе не дует?

— Нет.

— А мне дует.

— Так отойди от дыры.

Павлик послушался. Яков улыбнулся в темноте и снова надавил отвёрткой. Дерево под углом было хуже. Он провёл пальцем вдоль соединения, попробовал ниже. Нельзя было понять всё с одного места; следовало лезть с другой стороны. Там придётся отодвинуть тяжёлый сундук и поднять ещё одну половицу. Варвара начнёт спрашивать, надолго ли. Яков попробовал устроить фонарь на земле и задел его коленом. Свет метнулся вверх, погас.

— Паш, спички.

Мальчик появился сразу. На этот раз отец позволил ему остаться, придержать край. Фонарь пришлось вытащить наружу, поправить фитиль. Павлик стоял на коленях, глядел, как Яков зажигает, и держал ладонь возле стекла, пока отец не отвёл её подальше.

— Где трогаешь, головой сперва подумай.

— Я не трогаю.

— Вот и не надо.

Яков устал раньше, чем собирался. Вылез, выпрямился, ладонями потёр поясницу. Из-за стены вышла Варвара. За время его работы она успела сходить за водой; на подоле темнели мокрые пятна. Ведра оставила в сенях, а теперь смотрела на отодвинутую доску с понятным неудовольствием.

— Ну?

Он положил отвёртку на край отверстия.

— Там угол надо будет менять.

— Опять менять. Ты говорил, всё хорошее.

— Я говорил, что смотреть надо.

Варвара прикусила губу. Яков видел, как она вспоминает, что именно он говорил и при ком. Ему сейчас хотелось помыться, поесть и отложить всё до утра. Сырость въелась в рукава, в правой щеке чесалось от земли. Но жена уже присела, заглянула внутрь.

— Много?

— До разборки не скажешь.

— Ты туда зачем лазил?

— Чтобы хоть это сказать.

Она выпрямилась. Павлик принялся счищать землю с отцовского рукава, и Яков отстранил его: только размажет.

— Новые брёвна надо, — сказал он. — Несколько.

— Сколько — несколько?

— Варя, я пока не знаю.

Ответ ударил по ней сильнее, чем по нему. Яков привык не знать точного размера работы, пока не начал. Жене надо было видеть, чем закончится, иначе любой угол расползался перед ней на целый дом. Она встала возле стены, провела рукой по брёвнам над полом. Здесь всё выглядело крепко.

— Так ты заранее возьми. Чтоб потом не бегать.

Яков кивнул. Это было разумно, и всё равно он предпочёл бы услышать другое: ну посмотри ещё, вдруг не так плохо. Тогда можно было бы сердиться на Варварино упрямство и работать спокойно. Она сразу согласилась с его худшей догадкой, и спорить оказалось не с кем.

Наутро пришёл Егор Лукич. Ему шёл седьмой десяток, он давно знал Якова и позволял себе говорить с ним так, словно тот всё ещё подмастерье. У порога снял шапку, потрогал мокрые рукавицы, вздохнул:

— Всё же у вас пол низкий.

— Выше станет — будешь говорить, как лазить трудно.

Егор Лукич не ответил. Принял фонарь, опустился, покряхтел под полом. Яков ждал, присев на корточки. Павлик ушёл в школу; Варвара сидела в кухне, делала вид, что не прислушивается. Кота пришлось закрыть в передней. Тот дважды лез к открытому месту, а когда его вытаскивали, возмущался, будто у него имелись права на это исследование.

Егор вылез, положил фонарь, долго отряхивался. Принял у Варвары таз и вымыл руки до локтей. Только после этого заговорил.

— Снизу два точно не вози. Выше сам смотри. Где концы, хуже будет.

Яков кивнул.

— Я так и думал.

— Так и думал. Чего же меня позвал.

— Вдвоём думать легче.

Егор фыркнул. Сел у печи, подставил к теплу ладони. Варвара налила ему чаю; Яков заметил, что чашку взяла хорошую, с целой ручкой. Ему самому с утра дала надбитую. Наверняка не нарочно, но всё равно хотелось поменять.

— Ты уж лучше новый, — сказал Егор. — Тут разбирать, там складывать. Перевезёшь — в дороге поломают. Потом опять твоя работа.

— Чужими деньгами легко.

— Я тебе не деньги считаю. Спину твою.

Он отпил чаю, сморщился: слишком горячо. Варвара пододвинула блюдце. Яков молчал. Поднять новый дом, хоть небольшой, было бы хорошей работой, если бы у него в это время оставался старый, в котором можно жить. Сейчас нужно было прежде вынуть из-под семьи одно, потом успеть поставить другое. На новое требовалось сразу больше. Егор понимал это не хуже него, но предпочитал давать совет, за который не придётся отвечать.

— Лес достану, — сказал Яков. — Что плохое, сменю.

— Достань. Чего мне. Я тебя предупредил.

Варвара не вмешивалась. От её молчания Яков тревожился больше, чем от вопросов. Она не умела легко уступать, только сейчас могла не расслышать выбора: решит, что он остался при прежнем намерении и всё уже посчитано.

Когда Егор ушёл, Яков сам поднял вторую половицу. Отодвинул сундук, вытащил гвоздь, держал доску, пока Варвара убирала из-под неё забытые обрезки ткани. Самые старые были почти чёрные. Она узнала один, засмеялась:

— Это ещё до Миши.

— Давно пора выбросить.

— Под нами-то сколько лежит.

Он оглянулся. Жена сидела на пятках, мокрой тряпкой собирала землю с доски. Когда они поженились, в доме уже были две комнаты, низкие окна и тяжёлый порог. Тогда Варвара всё перемыла, выскребла и в первый же месяц выбелила печь, хотя Яков просил подождать. Купили старый дом, а она обращалась с ним как с человеком, которого можно отмыть от прежней жизни.

Он прежде сердился на её старание и всё равно потом брался за работу: нужно же, чтобы молодая жена ходила по ровному полу. В спальне заменил доски, расширил полку, подвесил умывальник. Зиму прожили холодную, неудобную. Весной родился Миша, и с того времени дом представлялся им таким, каким был всегда: с детским плачем, мокрыми пелёнками и не оставлявшими на столе чистого места тряпками. До того тоже жили люди, только Яков почти не вспоминал, где стояли их кровати.

— Ты чего? — спросила Варвара.

Он опустил доску.

— Ничего. Отойди, подниму.

Она убрала тряпку. Яков наклонился в открытое место, потом сел прямо на пол. С другой стороны угол выглядел хуже: старая течь шла сверху, темнела полоса вдоль стены. Отвёртка вошла легко уже выше нижних двух брёвен. Он надавил там, где надеялся встретить крепкое, и услышал сухой хруст.

Варвара не стала спрашивать. Просто смотрела.

— Я сверху поправлю, — сказал он.

— На один год?

— На зиму.

Она села рядом, поджала ноги, чтобы не наступать на снятую половицу. В кухне потрескивал огонь. За стеной кот толкал дверь и жалобно мяукал, ожидая, что жалость наконец окажется сильнее запрета.

— Яша, если не годится, не надо, — сказала Варвара.

Он повернулся к ней. Слова были совсем тихие, но от них захотелось встать, пройтись, заняться чем-нибудь немедленно. Ещё недавно жена требовала сохранить всё, сегодня готова была отдать. Значит, посмотрела на его спину и решила то же, что Егор.

— Годится, — ответил он.

Варвара потянулась, взяла его за рукав.