Берег, которого больше нет

— У того остались.

— У кого?

Григорий посмотрел исподлобья. Потом назвал фамилию, ничего ей не объяснившую. Нина не стала расспрашивать, куда и с кем его везли, где пропало чужое. Ему пришлось бы повторять это вслух, а ей — притвориться, что можно немедленно всё исправить.

— Под кровать поставлю. Сами увидите.

Он потёр щёку, провёл ладонью по рту.

— Не сейчас.

Сосед с забинтованным плечом обернулся.

— Гриш, хорош тебе. Никто тут в сапогах не спит.

— Ты спи как хочешь.

— Да пожалуйста.

Сосед отвернулся. Нина подождала ещё немного, потом встала за Анфисой Ильиничной. Старшая посмотрела через дверь, вошла сама. Подвинула стул ближе, велела Нине придержать ногу, чтобы парень не дёргал. Григорию сказала так буднично, будто речь шла о забытом пустяке:

— Пару вместе поставлю. Под кровать, к стене. Потом пощупаешь.

Он ещё некоторое время не отвечал, наконец протянул ей носок. Пока снимали, смотрел в окно. Под одеялом оказался и второй сапог, Нина достала. На простыне остался чёрный след. Она заметила, как Григорий быстро глянул туда, потом опять отвёл глаза.

— Всё равно менять, — сказала Анфиса Ильинична.

В коридоре Нина спросила, часто ли так бывает. Старшая пожала плечами: всяко бывает. Затем остановила её, поправила косынку, которая съехала назад.

— Ты ела?

— Да.

— Давно?

Нина попробовала вспомнить. Анфиса Ильинична посмотрела на её лицо, велела сперва убрать чистое, потом идти. У Нины нашёлся ещё вопрос про вечернее назначение, и женщина сразу стала другой: слушала внимательно, повторила, что делать, попросила показать запись, потому что на память сейчас не надеялась ни на чью.

К осени в больнице постоянно что-нибудь передвигали. Нина приходила и находила знакомый шкаф у другой стены, койку там, где вчера стоял стол. Обычные больные оставались обычными: жаловались на соседа, хотели домой, ждали облегчения. Раненые тоже не сделались одинаковыми от того, что приехали с войны. Один шутил с каждой, которая проходила мимо. Другой молчал днями, а потом не мог остановиться из-за потерянной ложки. У одного Нина боялась спросить лишнее, у другого не успевала ответить на прежнее.

С гражданской работы она не уходила. Приходила по своему порядку, оставалась, когда требовалось, иногда менялась с женщиной, у которой заболел домашний. В такие дни Веру забрать не удавалось. Нина передавала с кем-нибудь, что придёт позже, потом не приходила в обещанный день и начинала следующий с мысли о том, как объяснить это матери.

Письмо от Кости лежало в отцовской сумке. Уже третье. Первое пришло в июле, и тогда всё вокруг как будто снова обрело срок: вот адрес, можно ответить, есть куда послать слово. Теперь Нина доставала последнее на несколько минут, возвращала, потом опять трогала снаружи, проверяла, на месте ли. Муж написал, что здоров, что получил её письмо, что о Вере надо подробнее. Не «растёт хорошо», это и без того понятно. Как именно растёт, что делает. Нина ответила про два зуба, потом поняла, что не знает, сколько теперь.

В конце сентября вырвалась к Соколовым. Шла без ребёнкиного белья, всё осталось у матери. В этот раз несла муку, которую удалось достать, и маленький гребешок: у старого откололись зубцы, Варвара жаловалась в прошлый раз. По дороге думала, что нужно спросить про свои выходные. Хотела взять дочь на два дня, только прежде узнать, не поменяют ли снова. Так и построила в уме разговор: сперва точно знать, после обещать.

Вера пошла сама.

Нина увидела с порога, как дочь, держась за скамью, обогнула угол, отняла одну руку, вторую. Постояла, качнулась и сделала три шага к бабушке. Варвара ждала, вытянув руки, не касалась, пока девочка не стала падать. Поймала, прижала к юбке. Тамара сердито затопала: ей тоже хотелось, чтобы ловили. Лидия взяла её за руки и подняла так высоко, что та от удовольствия зажмурилась.

Нина поставила сумку. Не успела сказать, что видела. Мать обернулась, обрадовалась:

— Иди, гляди какая у нас!

Она опустила внучку, повернула к дочери. Вера постояла, согнула колени, села. Нина присела перед ней, протянула ладони. Девочка поползла. Мать хотела поднять обратно, показать, но Нина остановила. Пусть так.

Пахло от Веры тёплым молоком и тряпичным зайцем, которого она таскала за ухо. Игрушку сшила Лидия из обрезков, не набила до конца, потому что девочка иначе не могла держать. Нина обняла дочь, поцеловала темя. Вера вскоре заёрзала, попросилась на землю. Нина опустила, сама осталась сидеть на корточках, пока затекшие ноги не заставили встать.