Берег, которого больше нет

Было воскресенье, 22 июня 1941 года. Вера проснулась раньше обоих, лежала в постели и пела себе что-то. Нина надеялась поспать ещё, потом дочь научилась вылезать так опасно, что пришлось подняться. Теперь девочка сидела возле неё, мяла краешек полотенца, а мать пыталась одной рукой заплести волосы.

— Подержи, — сказала она мужу.

Константин взял дочь, поднял к окну. Нина закончила косу, умывала лицо, слушала, как он рассказывает ребёнку про птицу, которой за стеклом не было. Придумывал, чтобы отвлечь. Вера тянулась носом к свету и довольно вздыхала.

— Ты доску, — опять сказала Нина.

— Нин, я уже знаю.

— Так я тоже знаю. А лежит всё там же.

Он повернул к ней ребёнка, будто просил защитить от материнской настойчивости. Нина не удержалась, засмеялась, поцеловала дочь. Костя попросил заодно поцеловать того, кто держит. Она поцеловала, велела не мешать ей самой делать себе работу.

Планировали поесть, отнести доску, потом пойти к Соколовым. У Нины были приготовлены чистые рубашки для отца, он наконец разрешил поправить обе. Константин тоже хотел повидать тестя: тот обещал показать инструмент, которым удобнее подогнать. Веру собирались оставить у матери, а сами пройтись немного. Никакого большого праздника не требовалось, только вечер, в который не надо заранее спрашивать, к какому часу вернуться.

До еды Костя вынес доску. Вернулся без неё, объявил, что теперь довольны оба — и хозяин, и жена. Нина поставила перед ним тарелку. Уже одевшись к выходу, заметила на рукаве мокрое пятно от Веры, переодеваться не стала: на другом всё равно появится такое же.

Новость услышали по дороге, возле открытого окна, у которого собрались люди. Сперва Нина подумала, что кого-то ищут. Женщина у окна держала палец у губ, сердито велела не разговаривать. Константин остановился, Нина подошла с ребёнком. Изнутри говорил радиоприёмник.

Она не сразу разобрала, кто говорит. Потом поняла: Молотов. Слова доходили ясно, а смысл всё время убегал к предыдущему, не давал слушать следующее. На нашу страну напали. Немецкие войска. Война. Нина прижала Веру крепче, дочь закапризничала. Женщина рядом попросила унять. Костя взял ребёнка, отошёл на несколько шагов, и Нина вдруг испугалась: уйдёт, потом не найдёт. Он стоял совсем рядом, виднелась его голова, но она всё равно повернулась проверить.

После передачи никто сразу не разошёлся. Спрашивали друг друга, что именно сказали, хотя все слушали вместе. Один мужчина уверял, что сейчас дадут продолжение. Другая женщина заплакала, потом рассердилась на то, что её стали утешать. Нина слушала, не понимая, кому ответить. Константин вернул ей ребёнка, взял сумку.

— Пойдём.

Она пошла. Через несколько шагов спросила:

— Это надолго?

Он посмотрел на неё с жалостью, от которой стало стыдно за вопрос.

— Откуда я знаю, Нин.

— Все говорят, что быстро.

— Не все.

Она хотела спросить, кого он ещё успел услышать. Не спросила. Муж шёл рядом ровно, немного быстрее, чем прежде. Вера тянула ладонь к его щеке, он подставлял, не улыбаясь. Нина подумала, что нужно в больницу, узнать, чего от них ждут. Тут же подумала, что нужно успеть к матери. Две мысли не хотели помещаться одна за другой.

В Слипе уже знали. У калитки стояли Яков и Семён Гаврилович, говорили негромко. Мать увидела дочь, сразу забрала внучку, не спросив, зачем так поздно. Нина вошла, поставила сумку. На столе лежал нож, раскрытая хлебница, тёплое бельё. Ничего не сдвинулось, и это показалось оскорбительным: пусть хотя бы вещи знают, что случилось.

Лидия сидела на полу с Тамарой. Девочка складывала друг в друга маленькие миски, сердилась, когда не получалось. Невестка подняла голову, спросила, где Михаил. Нина не знала. Он был на работе, должен прийти. Лидия сказала, что знает, что на работе, и замолчала.

Павел появился со двора, весь в пыли. Спросил, правда ли теперь будут брать всех, кто старше. Константин посмотрел на него, предложил сперва умыться. Павел ушёл, но не отступил: из сеней продолжал задавать вопросы, ответов на которые никто не имел.

Варвара уложила Веру, вернулась, стала собирать еду. Садиться сама не хотела. Яков заставил, отодвинул лавку, поставил перед ней чашку. Мать выпила, не заметив, что налито, потом спросила мужа:

— И тебя?

Он покачал головой.

— Пока не знаю. Стар я им теперь. Спросят — увидим.

— Не говори.

Яков замолчал. Нина смотрела на его руки. Пятьдесят один год, не старый, но за эти годы она успела привыкнуть, что отец всё знает и, если не отвечает, просто не хочет. Теперь ответ у него был такой же, как у остальных.

Михаил пришёл к вечеру. Вошёл быстро, остановился перед комнатой. Лидия сама поднялась, подошла. Нина отвернулась, чтобы не смотреть, как брат прижимает к себе жену. Слышала только тихое «я здесь», повторённое дважды. Тамара ползла к их ногам, всё ещё держала мисочку. Константин поднял её, поставил рядом с Павликом, и девочка тут же потребовала назад, потому что решила, будто уносят от родителей.

За столом мужчины начали обсуждать явку, бумаги, работу. Нина слушала внимательнее любого другого разговора в своей жизни. Константин сказал, что завтра пойдёт узнавать. Михаил тоже. Никто не говорил, что это ещё ничего не означает, хотя женщинам хотелось услышать именно это.

Лидия унесла Тамару спать. Варвара пошла к Вере. Нина осталась, взяла принесённые отцовские рубашки и положила на скамью. Яков посмотрел.

— Сделала?

— Сделала.

— Хорошо. Спасибо.

Он развернул одну, провёл пальцем по аккуратному шву. Нина вдруг была благодарна, что утром помнила о такой обыкновенной вещи. Отец встал, убрал рубашки в шкаф, вернулся на своё место. Им ещё было о чём говорить до ночи.

* * *

На следующий день затемняли окна. Нина видела, как женщины в городе несут ткань, спорят, чем лучше закрывать. Дома у Соколовых мать приготовила всё сама. Окно, которое хотела поставить к прежней калитке, теперь перестало смотреть наружу по вечерам.

Нина вернулась в снятую комнату раньше мужа. Константин пришёл с повесткой: уже сходил, показал документы, узнал, куда являться. Положил бумагу на стол, снял пиджак. Нина стояла возле печи. Она ждала, что муж сначала подойдёт к ней, скажет что-нибудь. Он принялся вынимать из карманов мелочь.

— Когда?

— Послезавтра к утру. Здесь написано.

— Я вижу, что написано.

Он поднял голову. Сразу понял, зачем она сердится, и от этого стало хуже: опять нужно было объяснять, что она не против бумаги, а против того, как спокойно он убирает из карманов ненужное.

— Я не знаю, что сказать, — признался Костя.

Нина села. Ладони легли на колени, пальцы сами стали искать нитку, которой здесь не было.

— Я тоже.

Он подошёл, присел перед ней. Впервые оказался ниже, как мальчишка, который натворил и ждёт. Нина взяла его за волосы, погладила затылок. Кожа под пальцами была тёплая, знакомая. Муж уткнулся ей в живот и просидел так долго, пока не перестало быть неловко обоим.

Собираться начали вечером. Костя пробовал взять только нужное, Нина добавляла то, что представлялось нужным ей. Из-за полотенца поссорились: старое уже положил, новое она вынула из шкафа сама. Он сказал, что жалко. Она спросила, для кого беречь. Муж замолчал, взял новое и положил поверх.

Вера спала у Соколовых. Нина не успела забрать и впервые не стала обещать себе, что завтра наверняка возьмёт. Пока муж дома, нужно было провести дома эти часы. Кроватку отодвинули, чтобы не мешала проходить к шкафу. Пустое одеяло осталось в темноте, а на их взрослой постели лежали рубашки, носки и маленький узел с едой.

Константин поднял купленный когда-то сборник стихов. Он стоял на полке, между хозяйской чашкой и Ниниными учебными бумагами. Раскрыл, увидел на первой странице её фамилию, подписанную ниже прежней чужой. Нина забрала книгу, села рядом.

— Не возьму, — сказал он. — Порвут.

— Я и не даю.

Они помолчали. Она открыла на первой попавшейся странице, не прочитала ни строки. Муж положил ладонь поверх, закрыл. Нина отнесла на полку. После его ухода здесь всё это останется, и нужно будет по-прежнему не забывать убирать мокрое полотенце с чужой стены.

Ночью Костя не спал. Нина слышала по дыханию. Не спрашивала. Лежала рядом, положив ладонь ему на грудь, считала удары, потом сбивалась и начинала думать о другом: бумагу для писем, куда положила, не забыть дать. Он повернулся, нашёл её лицо в темноте.

— Ты Верке скажи, — шепнул он.

— Что?

— Я потом приду. Пусть не забудет.

Нина прижалась к нему, закрыла глаза. На губах чувствовалась соль, и невозможно было понять, кто из них плачет. Муж обнял её крепче. Некоторое время не было ни завтрашнего дня, ни бумаги на столе, только его плечо и простыня, которую она смяла под рукой.

Утром он сам поднялся за водой. Нина слышала, как возится с ведром в сенях, как проверяет ручку: вчера расшаталась, надо бы поправить хозяину. Потом вернулся, поставил у двери и долго смотрел на свои руки, будто решал, за какое дело взяться первым.

Она принесла новый шнур для узла. Сели рядом на пол, стали перевязывать.

Глава 18. Кому обратно

К Соколовым они пришли днём. Костя хотел перед уходом увидеть дочь, а Нина всё откладывала дорогу: пока собирались идти, оставалось дело, после которого ещё можно было вернуться вдвоём. Теперь она несла узел с детским бельём и злилась, что даже в такой день руку оттягивает мокрая тяжесть. Не досохло, пришлось снять. У матери развесит.

Вера стояла у скамьи, держась за край. Завидев отца, засмеялась так, что присела и ударилась подбородком. Смех оборвался. Константин подхватил её, прижал к себе; Нина шагнула следом, но мать уже шла с чистой тряпочкой.

— Дай посмотреть.

— Она не до крови, — сказал Костя.

— Всё равно.

Варвара попробовала приподнять внучкин подбородок, Вера заревела сильнее, оттолкнула руку. Костя отвернулся вместе с нею.

— Мам, оставь, — попросила Нина.

Варвара остановилась. Сложила тряпочку, положила на стол. Девочка у отца на плече всхлипывала, постепенно успокаивалась. Константин походил с ней по комнате, показал ей что-то на полке, приблизил к окну. Нина сняла платок. Голова была горячая, будто всё время шла по солнцу, хотя дорога этого не требовала.

Отец сидел у стола. Перед ним лежала старая кожаная сумка, которую он разыскал с утра. Мать вынула её из шкафа, натёрла, теперь на сгибах блестело тёмное. Яков хотел отдать зятю: на ремне удобнее, чем узел.

Константин посмотрел, поблагодарил, сказал, что уже сложил.

— Так переложи.

— Пап, там мало у меня.

Нина заметила, как отец тронул языком губу. Ненужную сумку некуда было девать. Она быстро предложила взять её себе: с работы носить, у старой ручка не держится. Яков кивнул, подвинул ближе. Нина поставила под скамью, где сумка сразу закрылась их ногами.

Лидия приняла мокрое бельё, ушла развешивать. Из-за двери донёсся голос Тамары. Мать ответила ей строго, потом засмеялась: девочка хотела подавать прищепки все сразу. Варвара подала Косте чашку, он не мог взять, пока Вера обнимала шею. Пришлось поставить на стол и ждать. Никто не знал, какой разговор полагается вести.

Павел вошёл с Серёжей. Приятель, увидев гостей, поздоровался и сразу попятился. Павлик не удерживал. Сам остался возле двери, расправлял пальцами замятый ворот.

— Ты пиши, — сказал он Константину.

— Буду.

— А куда тебя?

Костя покачал головой. Павел хотел ещё что-то спросить, но отец велел сесть. Он не сел, подошёл к Вере, протянул палец. Племянница схватила, попробовала подтянуть к себе. Увидев, что её снова можно развлекать, Павел присел и скорчил лицо. Вера захохотала, прижимаясь к отцу, а он продолжал, потому что теперь занятие нашлось.

Нина смотрела на них и не могла решить, радоваться ли тому, что дочь ничего не понимает. Потом рассердилась на себя: что она хотела, чтобы одиннадцатимесячная девочка сидела вместе со всеми и боялась? Вера опять схватила Павлика за нос. Тот засопел, терпел, ждал, пока отпустит.

Костя опустил дочь на пол. Она села возле его ботинка и стала исследовать шнурок. Варвара накрыла на стол, позвала Лидию. В сенях переставляли ведро, Тамара канючила, не хотела отдавать последнюю прищепку. Мать сказала, что пусть принесёт, не жалко.

Михаила ждали, но он не пришёл. Нина спросила, где брат. Варвара только махнула рукой: с утра по своим бумагам, потом на работу, кто теперь знает. Вчера до ночи разбирались, сегодня опять велели явиться. У Нины от этих слов стало холодно под рёбрами. Она посмотрела на Лидию, та занялась детской чашкой, словно не слышала.

Ели мало. Яков отломил хлеб, положил зятю, потом заметил, что тот уже держит кусок, и забрал обратно. Константин принялся говорить о работе: какую вещь не успел закончить, кому передал, чтобы не искали. Говорил не хвастаясь, просто там ещё оставались люди, с которыми его связывало завтрашнее утро. Отец слушал внимательно, задал вопрос, и Костя впервые за весь день ответил целым длинным предложением.

Варвара встала за добавкой. Константин поймал её запястье, попросил не надо, больше не может. Мать посмотрела на него, села. Нина отвела глаза. Такое простое движение у мужа получалось легче, чем у неё за двадцать четыре года.

Когда пришло время уходить, Вера спала. Её уложили на родительскую постель, там было прохладнее. Варвара хотела разбудить, Костя не позволил. Постоял рядом, осторожно коснулся тонких волос. Нина задержалась у двери комнаты, чтобы дать ему побыть. Он обернулся к ней, позвал взглядом. Она подошла.

Дочь разметалась, пальцы одной руки раскрыты, другая прижата к щеке. Константин наклонился, поцеловал её так легко, что девочка не проснулась. Потом провёл ладонью по спине Нины, подержал между лопатками. Она не смогла ни обнять его, ни отойти. За стеной мать говорила Павлу, чтобы закрыл калитку: опять на ветер оставил.

— Пойдём, — сказал Костя.

Во дворе Варвара обняла его первой. Прижала к себе, стала говорить в плечо то, что слышал только он. Он кивнул, отступил, неловко вытер щёку. Яков пожал ему руку двумя своими. Павел полез обниматься, ударился подбородком о плечо, оба невольно поморщились. Лидия стояла с Тамарой на руках. Девочка требовала на землю. Костя погладил её ногу, пошутил что-то про большую, и Лидия вдруг заплакала.

— Да ты что, — начал он.

Она отвернулась. Нина забрала сумку у отца, показала, что всё помнит. Мать подняла руку, хотела ещё что-то сказать; дочь поспешно кивнула, сама не зная чему. Костя открыл калитку. Нина вышла следом. За спиной долго звенело ведро: Лидия вернулась к белью и всё задевала его, проходя по узким сеням.

На обратном пути Костя попробовал взять у неё отцовскую сумку. Нина не дала. Ему предстояло нести своё, ей — это. Он больше не настаивал, только иногда смотрел, не устала ли.

* * *

Утро отъезда Нина запомнила чужими голосами. Муж всё время находился рядом, можно было потрогать за рукав, а к ней обращались незнакомые женщины: просили подвинуться, придержать, сказать, не видела ли кого. Возле места сбора толпились люди, мешали проходу, сердились друг на друга от бессилия. Мужчина с узлом протискивался боком, женщина не хотела выпускать его локоть, и он шёл как со сломанной рукой.

Костя нашёл знакомого. Они поздоровались, спросили по одному короткому вопросу. Нина смотрела на другого, мысленно прикидывала: старше, наверное, дети уже большие, ему лучше. Тут же увидела, как он пальцами прячет внутрь узла детский рисунок, чтобы не измялся снаружи. Знакомый заметил её взгляд, кивнул, отвернулся. Нине стало стыдно, словно она заглянула в чужую постель.

Муж попросил не стоять на дороге. Отошли к стене. Нина поставила сумку между ног, поправила ему воротник. Он перехватил руку, прижал к губам. С того дня, как прозвучала новость, им всё время требовалось касаться друг друга: проверять, что ещё здесь, только отступить на полшага.

— Ты ешь, — сказал он.

— Что?

— Я вижу. С утра ничего.

— Поем.

Костя достал из своего узла кусок, хотел разделить. Она остановила. Он всё равно отломил, сунул ей в руку и смотрел, пока не откусила. Хлеб царапал сухое нёбо. Нина жевала, глядя ему в лицо, будто ей велели сделать это по порядку перед тем, как разрешат остаться.

Позвали. Сначала непонятно кого, люди не двинулись. Потом голос повторил громче, мужчины зашевелились, стали освобождать руки. Костя подтянул узел. Нина хотела подать ремень, которого не было: отец предлагал сумку, они отказались. Пальцы поймали воздух. Муж увидел, взял их, разжал.

— Не потеряй, — сказал он.

Она не поняла чего. Собственной руки, сумки, себя. Кивнула. Константин поцеловал её в губы, сильно, не так, как целовал при людях раньше. Потом ещё раз, уже в щёку. Отступил и сделал шаг.

Нина пошла с ним. Муж посмотрел, не останавливая, и она успела сделать ещё два шага, прежде чем пришлось свернуть: дальше проходили только мужчины. Возле неё женщина продолжала держать мужа за локоть, теперь он сам осторожно снимал её пальцы. Нина застыла. Костя вошёл в тесную группу, повернулся, сразу нашёл её.

Видела его, пока люди не передвинулись. Потом исчез, появился дальше. Она поднялась на носки. Кто-то задел сумку, Нина подхватила и уже не смогла поймать его взгляд. Впереди двигались головы. Мужчина в светлой рубашке обернулся; на мгновение сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать, но это был другой.

Люди понемногу расходились. Некоторые оставались, ждали, что выйдут ещё раз. Нина постояла с ними. Женщина рядом вытащила из кармана платок, обнаружила в нём завёрнутую пуговицу и заплакала с такой злостью, что Нина невольно отступила. Та извинилась, хотя её ни о чём не просили.

Нина вернулась в комнату. На столе лежали крошки. Утром было не до них, теперь они показались нечистотой, которую обязательно надо убрать прежде, чем что-нибудь делать. Она смахнула в ладонь, подержала, не зная куда. Положила на край стола. Умывалась долго, холодная вода стекала по рукам внутрь рукавов.

В больницу пришла раньше, чем требовалось. Женщина, принимавшая смену, спросила, разве не послезавтра. Нина ответила, что может помочь сегодня. Та посмотрела на неё, ничего не стала уточнять, отвела к работе. Нужно было перенести чистое, посчитать, узнать, что оставалось от предыдущих. Одного человека нельзя было оставить без присмотра, другой никак не понимал, почему от него требуют лежать, когда ничего не болит.

До вечера Нина почти не думала о Косте. К вечеру вернулось сразу всё. Она стояла с полотенцем в руке и не могла вспомнить, сухое оно или мокрое. Потрогала, снова забыла. Старшая сестра велела отдать и пойти есть. Нина послушалась, потому что сейчас ей было легко подчиняться любому, кто говорил определённо.

После работы долго искала отцовскую сумку. Оказалось, убрала в другое место сама. Внутри лежал мужской носок. Костя примерял, отложил заштопать, Нина машинально сунула вместе с нитками ещё дома. Она сжала его в кулаке. Потом расправила и положила обратно: заштопает, не выбрасывать же целую пару из-за одной дырки.

* * *

Михаилу документы вернули не сразу. Он ждал вместе с другими, успел устать от собственной готовности услышать фамилию. При каждом похожем начале вставал, приглядывался, садился. Кто-то шутил, что так только в женихи на свадьбе выбирают. Никто не засмеялся. Потом шутник сам ушёл к двери, и там с ним заговорили уже серьёзно.

Михаил состоял в запасе. Явился, как требовалось, показал своё, назвал работу. Само название стройки ни от чего не освобождало: приходили оттуда же, а дальше расходились по-разному. Один знакомый уже получил повестку. Другого отправили за недостающей бумагой, и он сердился, потому что снова терял время, не зная, чьё теперь это время.

Когда вызвали Соколова, Миша вошёл быстро, прежде чем могли передумать. За столом сверили фамилию с записью, задали несколько вопросов о работе. Он ответил, начал объяснять, что раньше делал другое, потом понял, что лишнее никого не интересует. Человек за столом ещё раз посмотрел в бумагу, подтвердил: по нему отсрочка оформлена, оставляют на строительстве. Назвал, куда передать полученное. Михаил переспросил, потому что первую половину слышал, а вторая не уместилась в голове.

Ему повторили. Он сложил документы, поднялся. У двери хотел спросить, до какого времени, но там уже ждали, следующий входил, и вопрос не вышел. На улице развернул бумаги, посмотрел ещё раз. Собственная фамилия выглядела совершенно обычно. От неё не было ни радости, которую ожидал, ни стыда, которого тоже успел испугаться. Сначала захотелось пить.

Домой пришёл поздно. Лидия сидела у стола, держала на коленях не спящую Тамару. Девочка слишком устала за день, сердито отталкивала и мать, и подушку. Увидев отца, протянула руки, тут же передумала. Миша всё равно взял, прижал к себе. Она закричала, потом спрятала лицо в его воротник.

— Остаюсь, — сказал он.

Жена закрыла глаза. Сидела так, не отвечая, потом поднялась и подошла. Обняла обоих сразу. Тамара попробовала вылезти, ей стало тесно. Родители расступились, и Лидия осторожно забрала дочь обратно.

Варвара вышла из комнаты. Спросила, точно ли. Михаил положил бумаги перед нею. Мать не взяла, посмотрела издали, кивнула. Яков подошёл, поднял, прочитал. Вернул сыну. Никто не произнёс того, что за два дня до этого казалось бы несомненным: повезло.

Нина появилась на следующий вечер. Усталая, с отцовской сумкой, которую теперь несла через плечо. Михаил хотел спросить, как проводила, но сестра заговорила сама. Рассказывала про знакомого Кости, который тоже уехал, про женщину с пуговицей. Не плакала. Миша стоял у двери, держал на руках Тамару. Сестра заметила, спросила, спит ли.

— Почти.

— Отнеси. Я потом доскажу.

Он отнёс. Вернулся, Нина уже сидела с Верой. Дочь по очереди снимала ей пальцы с ручки сумки, забавлялась. Миша подсел, попытался продолжить разговор. Нина сказала, что теперь всё равно придётся ждать письма: адреса ещё нет, куда писать, не знает. Потом подняла глаза на брата.

— Тебя оставили?

Он кивнул.

— Хорошо, — сказала она.

Это прозвучало искренне. Михаил вдруг понял, как сильно готовился услышать другое, и не знал, что делать со своей подготовкой. Вера расправилась с последним пальцем, ручка упала. Нина поправила сумку, усадила девочку удобнее.

— Дай её мне, — предложил он.

— Посиди просто. Я ещё подержу.

Михаил остался рядом. Вера положила ладонь ему на колено и некоторое время разглядывала, кто здесь такой. Потом снова занялась материнской рукой. Миша не шевелился.

Глава 19. Не сейчас

Раненый не хотел отдавать сапог.

Нина узнала об этом прежде, чем увидела его самого. Из палаты вышла Анфиса Ильинична, старшая сестра, сухо сказала, что новенькому опять всё не так, и попросила зайти: у неё нет больше рук на одного Григория. Нина взяла чистое, понесла. В коридоре пришлось подождать, пока пройдут с носилками. Мужчина на них лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок; на уровне её лица проплыла его ладонь, обёрнутая чем-то белым.

Григорий сидел на кровати. Раненую ногу уложили, другую он свесил вниз. На здоровой был сапог. Второй стоял рядом, раскрытый, с засохшей грязью по краю. Нина поставила свёрток и попросила лечь.

— Сейчас.

Он продолжал нагибаться. Рукой не доставал до сапога, тянулся, злился, отталкивал простыню. Нина придвинула обувь ближе, не успела спросить, что ему нужно: Григорий схватил голенище и спрятал под одеяло.

— Ну вот. Теперь ложитесь.

— А тот?

Она поняла, что он и со здоровой ноги не позволяет снять. Села на край соседнего свободного стула, чтобы не нависать. Парень был молод, младше неё. За последние недели Нина научилась угадывать, когда возраст на лице прибавлялся из-за бороды, а когда от боли. Этот успел стать старше за одну дорогу, но никак не мог решить, как разговаривать с женщиной, которая велит раздеться.

— Здесь ваши вещи останутся, — сказала она. — Никуда без вас не денутся.