Манекенщики

В нашем понимании чувства и эмоции несут в себе только психологический характер, наши мысли не материальны, не способны обрести форму, размер или какое бы то ни было другое физическое состояние, позволившее бы нам их осязать, видеть, слышать, обонять. В нашем подсознании хранится база пережитых событий, за воспроизведением в памяти которых нейронные связи обрастают сигналами и датчиками для более подробной передачи "картинки" – "картинки" прошлого. Как будто это магнитная игла перескакивает по дорожкам пластинки и вновь и вновь транслирует наши чувства и эмоции в определенный промежуток времени. Иногда пластинку заедает. С физической точки зрения, то бишь с точки зрения обретения смысла, все иначе. К примеру, скейтборд вовсе не предназначен для того, чтобы полететь в космос. И если предпринять такую попытку, скорей всего, она не увенчается успехом. Но, опять же... А вдруг?.. Согласно статистическим данным, цифрам, которые появляются в ходе эксперимента, мы можем с точностью до ста процентов утверждать, что скейтборд не взлетел ни в одном из проделанных опытов. Это убеждает нас в невозможности полета скейтборда в космос. Увы! Вот так! Факты могильной плитой придавили нас в землю, в том числе и скейт, который до сих пор ездит назад и вперед, стоит на месте, лежит на асфальте, блестит на солнце, но ни в какую не собирается отправляться в какое бы то ни было космическое путешествие. Хуже то, что у него не получается даже подняться на сантиметр над землей.

И вот мы начинаем оборудовать скейтборд реактивным двигателем, кабиной для пилотов, крыльями, топливными баками и прочей х***ью. Появляется надежда, что скейтборд все-таки взлетит. График статистики уже не похож на прямую линию. Образуется новый полигон для экспериментов в неизвестности.

Чтобы достичь успеха в любых наших начинаниях, мне кажется, наше сознание тоже нужно оснастить таким же образом: допустить спонтанность, проигнорировать здравый смысл и статистические расчеты, и отправиться на скейтборде в космос, полетать с китами, а потом найти планету бутербродов с шоколадным маслом и со сгущенкой сверху.»

– Эй, Енек, у тебя есть зажигалка?

Сумасшедший парень по имени Енек спал. Когда он услышал, что кто-то его окликает, он моментально открыл глаза и уставился в окно. Но, кроме зеленой луны сквозь узоры на прозрачных занавесках, он больше ничего не увидел.

– …Енек?

Полусонный человек посмотрел в темноту, откуда доносился голос и, напрягая все свое «психованное» зрение, на которое только был способен, приглянулся к силуэту сосуда, самостоятельно парившего в воздухе. Он обомлел, и хотел было закричать – предупредить врачей о том, что у него снова галлюцинации и приступ его сумасшествия обостряется. Еще чуть-чуть, как прикинул Енек, и через окно в их палату припаркуется космический корабль с инопланетянами и, выйдя оттуда, они скажут ему:

«Енек, ты не случайно попал сюда. Мы "прошерстили" миллионы световых лет. Побывали на планетах с такими формами жизни, о которых вы даже не догадывались. С такими, о которых не догадывались не только ваши ученые или космологи, а не могли вообразить и ваши писатели-фантасты. И это все для того, чтобы найти тебя. Ведь, Ты – избранный, Енек. Посмотри, что творится с твоей планетой. Люди захламили ее. Они ее практически уничтожили. И недолго им осталось. Конец близок и неизбежен. Как только ты ступишь на борт нашего корабля, мы начнем чистку Земли от паразитов, а ты станешь нашим командиром».

А обладатель перспективы быть командиром на чьем-то корабле сначала бы задумался над этим, но потом вспомнил бы, что он, во-первых, «чокнутый»; во-вторых, едва ли представители иноземной цивилизации стали бы употреблять в своей приветственной речи такое слово как «прошерстили» или подобное ему. На всякий случай он снова повернул голову в сторону окна, и посмотрел на затянутое смогом небо, через которое пытались пробиться звездочки, эти мерцающие шляпки от гвоздей, забитых в каркасы, на которых держался небесный свод. Разломав всю эту конструкцию, мы увидели бы, что находится по ту сторону: ослепительно белая безграничная пустота или соседская «квартира» с такими же идиотами. Ничего интересного не разглядев, Енек попытался вновь заснуть. Но внезапно заслышал тихий свист, и в нос ему «припечаталась» бутылка.

После этого с соседней койки донеслось раздраженное: «Дайте поспать, а!» Но никто не воспринял это всерьез.

– Енек, с**ин ты сын, оглох что ли? – надрывался шепотом 908-й, и появился из темноты, как черт из коробочки. – У тебя зажигалка есть или спички? Ты что, меня не слышишь?

– Ай! – «с**ин сын» дотронулся до носа и всхлипнул от боли. – Это ты, 908-й? А ты не пробовал не беспокоить людей, когда напиваешься?

– Я могу не беспокоить людей когда напиваюсь, но когда я напиваюсь в «Доме Наоборот», то я их беспокою. Не эту ли «наоборотную» практику ты навязывал мне сегодня за игрой в шахматы, Умник?

Тусклая улыбка из желтых прокуренных зубов украсила лицо пьяного психа. Свет от зеленой луны из окна обезобразил лицо метателя пустых бутылок и превратил в злобного персонажа из довоенных фильмов ужасов.

– У тебя как всегда нечем прикурить?

– Ты угадал.

И он подошел поближе к Енеку. Тот чиркнул спичкой, и хотел было подвести ее к сигарете в зубах 908-го, но парень взял ее сам и долго не прикуривал, а вместо этого, тоном, исполненным пафоса, поведал утреннему оппоненту по шахматам о своих раздумьях.

– Ты знаешь, приятель, человечество за эру своего бытия из множества вопросов о Вселенной не перестает подвергать изучению любовь. Казалось бы, что здесь сложного? Любовь – это забота друг о друге, когда, например, ставишь интересы другого человека превыше своих собственных. Влюбленные ценят каждый момент пребывания в совместной компании. Они так дорожат этим светлым чувством, что становятся непредсказуемыми, если засобираешься отнять у них это. И я не имею в виду только романтическую любовь между мужчиной и женщиной, но и родственную любовь или любовь к друзьям, например. Однако, такая штука умеет приносить страдания и боль. Ради возможности любить и быть любимым крадут, убивают, предают. Таким образом из-за желания быть всецело поглощенным в высокие чувства человек окунается в порочность.

Жизнь полна противоречий.

Спичка уже совсем догорала, и 908-й прервался от пьяных рассуждений, чтобы запалить свою табачную «подругу». Он с наслаждением заключил дым внутрь грудной клетки, подержал его там и с таким же удовольствием отпустил обратно.

– Моя страсть порождает огонь в груди, Енек. Смотри, это пожар моего сердца!

И спичка, догоравшая синим огоньком, угрожавшим облизать кончики пальцев недоделанного философа, полетела в стену. Стена мгновенно замерцала желто-синим цветом, потом вспыхнула ярким красным пламенем.

– Ты же знал, Енек, что на ночь стены обливают высокооктановым бензином, чтобы любой неуравновешенный псих смог спалить тут все к чертовой матери, а?! – закричал он и, громко хохоча, выбежал из комнаты.

В «Доме Наоборот» воцарился переполох. Как раз это и можно было назвать безумством. Уши лопались от невыносимого гудения пожарной сигнализации. Их приходилось зажимать мокрыми ладонями, потому что полил «72-33». Переворачивая столы и стулья, топча кружки и тарелки, на ходу кидая пустые бутылки в стену и разбрасывая шахматы и шахматные доски, невменяемая толпа проносилась мимо столовых, игровых комнат, процедурных помещений, словно стадо буйных фанатиков, с бунтарским настроением, воодушевленные пожаром. Как будто этот огонь был символом зарождающейся революции и началом пути к свободе. Да только вот х**н там... Ничем подобным эта мера по эвакуации не являлась. Всех этих психованных «людишек» гнали взашей санитары, которые вооружились брандспойтами с водой – надо же было как-то провести профилактику дальнейшего возгорания.

– Вот стою я в «Доме Наоборот», и стены его опаляют мои крылья…

– У нас что, появились пророки?

908-й ни на секунду не соглашался вести себя подобающим образом. Он лихорадочно искал глазами утреннюю короткостриженную девчонку среди всей этой «шизанутой» толпы – и без того кретинов, а тут еще и под действием таких обстоятельств.

Как в тумане ходил Енек, ища глазами представителей внеземных цивилизаций, которые должны были забрать его с этой «захламленной мусором планеты», и временами возвращаясь к догадкам о том, что такое «высокооктановый бензин».

Спектакль, получившийся вследствие пожара, очень ярко демонстрировал происходящее на Земле чуть больше века назад. И если этот дом, и все здесь творящееся были моделью этого самого упомянутого выше, то где же «модельки» инопланетян, которые должны прилететь сюда на модели космического корабля?

908-й понимал, что подобные разборки никогда не могут привести к добру, и он очень жаждал рассмотреть в этом кошмаре свою недавнюю знакомую с возбуждающей стрижкой. Обычно в подобных ситуациях он действовал всегда весьма хладнокровно и уверенно, но нынче сердце его подскакивало с такой силой, что подкашивались ноги, и появлялась надобность проглотить чего-нибудь сахаросодержащего.

– Пациентка №707! – вырвалось у него из груди и его утомленное сердце захлебнулось в щедрой порции собственной крови.

Поджигатель упал, и у него помутнело в глазах. Похоже, не хватало гемоглобина в крови.

– Пациентка №707! – закричал он опять, и испуганные глаза фиксировали происходящее, а из объектов, попадающих в их внимание, отбирали фигуру и лицо наиболее подходящие под параметры короткостриженной. Девушка по имени Пациентка №707 выглядит… Стоп! А как же она выглядит? Секундочку! Он не помнит ее лица. Почему он вдруг его забыл? Как такое, в принципе, может быть?! А все это ее изящество в поведении могло ли оставаться уместным при данных обстоятельствах?! Очевидно же, человек не будет церемониться во время спасения своей жизни. Вот почему он не узнал ее сразу: «Дом Наоборот» делал свое дело.

– …Ты нужна мне!

– Эй, 908-й, живо на выход! – приказал ему один из крепко-сложенных санитаров, когда псих уже замахивался кулаком на какого-то беднягу. – Шевелись!

– На мне что, свет клином сошелся?! Не буду я никуда идти! Я ищу тут кое-кого!

Как было паршиво от того, что в этой ситуации не было его самого близкого друга – Тима. Как же он скучал по совместным приключениям. Тот поддержал бы 908-го и предложил бы успокоиться, а потом помог бы устроить побег. И уж в этот раз он точно имел бы успех.

– Тим!

Его заметил Консиллер.

– Дружище, нужно срочно покинуть здание!

– Уже иду к выходу!

Все эти люди даже не понимали, в какой ситуации они оказались. Чего вы все здесь до сих пор околачиваетесь?! Чего вы как стадо позволяете гнать вас?! Почему никто не пользуется возможностью?! Выбирайтесь отсюда! Перебейте всех этих санитаров!

Неожиданно для себя 908-й извергнул из своих зеленых глаз потоки самых настоящих слез и вновь попытался представить перед взором лица Тима и Лейлы – людей, которые доверяли ему, людей, которые понимали, что он старается, но, возможно, делает это не в полную силу. Только они не могли помочь, чтобы не препятствовать выработки у него сил и смелости перед обстоятельствами. Теперь он понял. И разрыдался вновь.

– Лейла!!! – вырвалось у него с всхлипами.

Ну, конечно же, он знал, что не появись в его жизни этой чудной девушки, а главное Тима, он никогда бы не смог так смело размышлять о жизни. Был бы таким же как сейчас эти безумцы, поглощенным страхом и глупостью, желанием сохранить собственную «шкуру, ограниченным рамками собственного сознания и считающим, что это тюрьма.

2113 год

3 июля

10:59

«Вот стоишь ты на краю мира и начинаешь тихонько напевать какую-нибудь песню, вспоминая самые счастливые моменты из своей содержательной и очень разнообразной жизни. Сначала они едва различимы, и ветер нежно обдувает твои губы. Потом они становятся яснее. Слышно щебетание птиц, которые замедлили взмах своих крыльев в пространстве, чтобы ты хорошенько рассмотрел их. И листья на деревьях тоже застыли и жучки на них. Да и в целом вся природа, весь мир, планета, что уж там говорить, Ее Высокопреосвященство Ее Величество Вселенная остановила время ради тебя.

Ты хорошо одет, сыт, возможно, слегка пьян. И впереди столько еще интересного и захватывающего, что сердце переворачивается.

Возможно, ты стоишь со своей девушкой, держишь ее за руку. Вы так невинны и влюблены. И так трогательны эти моменты вашего всеобъемлющего унисона с бытием, с сутью всего, друг с другом.

Вы умеете беречь в себе любовь, умеете контролировать чувства и не распыляться на мелкие неурядицы.

Потом ты детально представляешь картину: как ты боролся за свое счастье. И теперь стоишь не "у груды своего прошлого, и волосы твои взъерошены от пота мокрого", а у пьедестала своих достижений, отражающих разбитое сердце, нанесенные обиды, покинутые намерения, неоправданные надежды и тонны слез от непереносимого чувства бессилия, отчаяния, несправедливости и отсутствия эмоциональной опоры. И вот сейчас ты не один, совсем не несчастен, здоров, молод, талантлив красив и любим…»

Консиллер как и всегда ковырял в носу. На этот раз он стоял у входа и там же в носу и ковырял. Все это выглядело некрасиво и не эстетично, не под стать тонкой натуре его приятеля, который был психом.

– Почему жизнь ничему тебя не учит, 908-й?

Это уже третья неудачная попытка сбежать. Зачем тебе это нужно? Разве здесь не лучше? Там за стенами этой больницы даже деревья хотят тебя убить, а тут ты в безопасности. К завтраку, к обеду и к ужину текила – все как ты любишь. По целых два часа в день – игры. Спокойно себе пишешь роман. А что ты будешь делать в реальном мире?

После того, что ты учудил с Локомотивом мир никогда не примет тебя обратно. Не получиться устроиться даже манекенщиком.

Манекенщик лежал на подоконнике, устремив свой пронзительный взгляд в потолок и пытаясь вспомнить комбинацию из цифр, поэтому совершенно не слушал и не вникал в то, о чем говорил Консиллер. Тем не менее, последние слова не прошли мимо ушей сумасшедшего влюбленного убийцы, и ответить на него ему показалось забавным.

– Ты выбираешь профессию манекенщика с самыми добрыми намерениями, с самыми святыми помыслами. Ты считаешь себя порядочным и храбрым человеком. Еще бы! Пойти чистить дерьмо ради блага общества, ради эволюции человечества – не благороднейшая ли эта цель из благороднейших, а, Консиллер? – он продолжал смотреть в вверх. – Но рано или поздно все помыслы превращаются в умыслы. Это происходит в тот момент, когда ты начинаешь чувствовать себя Богом. Потому что оказываешься вправе распоряжаться жизнью другого человека как безделушкой. – Теперь он устремил взгляд на давнего приятеля и на остальных троих крепких санитаров у входа. – Просто взять и уничтожить. – Он щелкнул пальцами, заставив плясать вокруг себя дым от сигареты, – вот так! – За этими словами последовала недолгая пауза. – Сегодня богом может стать каждый идиот: пойди заполни анкету, и тебе вместе с «молекуляром» выдадут лицензию на убийство. Ты прав. В том, чтобы быть манекенщиком нет никакой чести, а уж о призвании говорить и вовсе смешно.

– Может быть, эта профессия себя уже изжила? – статный санитар произнес это иронично.

– Не удивлюсь, если появятся ребята, которые будут зачищать манекенщиков. – И 908-й впервые в жизни чихнул, как бы подытоживая свои слова. – Моя правда!

– Про издательство тоже что-нибудь скажешь?

– Конечно.

Писателю дайте только время набросать слова.

В этот раз его приятель отнесся к монологу 908-го не как к очередной истории, однако же, не устоял перед привычкой поджечь сигарету. Пытаясь принять удобную позу, он прислонился к косяку двери.

– Связываться с Фывой, с этим безумным крикливым скрягой – себе дороже.

– С такой репутацией берут только в вентиляционщики, а эта работенка так себе.

– Но всё-таки лучше, чем т***ать куклы…

Консиллер пристукнул по сигарете, чтобы смахнуть пепел и, ухмыляясь, взглянул на парня. Он нисколько не стыдился своих предпочтений, но его задело, что 908-й высказался об этом в таком контексте. И 908-й знал, что задело. На это он и рассчитывал. Сочинитель статей для самого известного издательства на всех Островах Большой Надежды даже не стал тушить окурок, а просто подбросил его в воздух, и тот приземлился под ногами у четверых парней.

– Если говорить языком Лейлы, то ты, 908-й, «вольтанутый».

За этими словами последовала тишина. Пациент молча приступил к распутыванию бинта на голове. Виток за витком, фут за футом белая полоска ткани наматывалась на его руку и чем толще становился клубок на ладони парня, тем сильнее он начинал улыбаться, всхлипывать, хрюкать от смешков. А когда не в силах был сдерживать напор, рассмеялся, да так неожиданно и громко, что санитар вздрогнул. Настолько 908-й смеялся искренне и с отдушиной, так вызывающе и безудержно, что, казалось, поглотит весь мир, и он будет состоять только из этого смеха. Словно не было никакой Катастрофы, голода, преступлений, предательств. И никакого Локомотива словно не существовало. И не было «удивительноволосой» Лейлы. Не было Дома Наоборот. Не было Островов Большой Надежды. Не было Звериной Клетки. Не было целой планеты. Суть всей Вселенной заключалась в смехе этого весельчака. Все ее тайные знания, которые человеческая цивилизация старалась постичь и разгадать на протяжении тысячелетий – все это надо было искать в насмехающемся, дерзком, убийственном, злодейском, страшном, безумном крике души 908-го.

– Ха-ха-ха-ха…

Консиллер тоже вдруг начал смеяться. Теперь они хохотали оба. С того самого момента, когда людей постигли несчастья, связанные с неосторожным обращением ядерным оружием, наверное, никто так громко не веселился, как эти двое. Не представлялось возможным на всем белом свете сыскать таких же жизнерадостных людей, как компания из санитара и пациента психиатрической больницы. Смеялись их глаза. Смеялись брови. Смеялся нос. Смеялись рты. Смеялись губы. Потом начали смеяться остальные санитары, сначала робко ухмыляясь, а потом гогоча во весь голос. Засмеялись стены, надписи на них. Начали смеяться стекла и решетки на окнах. Ударилась в хохот вдруг кровать, на которой спал 908-й. Ее поддержали небо, солнце, киберптицы на улице. Вся планета впала в веселье. И ведь было над чем смеяться. Как всегда, над чем бы ни смеялся человек, а всегда этим оказывается его собственная глупость, – о чем псих и поспешил проинформировать своего приятеля, после того как точно также резко перестал, грубо говоря, «ржать».

– «Вольтанутый», да?

– Да, – перестал забавляться и Консиллер.

Как «61-23» среди ясного неба маленькую комнату сокрушил надрывающийся и истерический крик писателя:

– Ты-ы-ы-ы, представитель «гребаного» цивилизованного общества, представитель зазнавшегося звена-паразита в совершенной цепи эволюции, представитель, преломляющей священный свет Истории через доведенную до кристальной чистоты призму лжи и порока, расы, представитель алчного и бессовестного строя, поставившего свои дома на костях себе подобных, возделавшего и удобрившего свои земли плотью себе подобных, заплатившего за труды себе подобных ради собственного блага, потом и кровью себе подобных смеешь называть меня сумасшедшим, психом и преступником?! Что же, интересно, человечество сделало такого глобального, чтобы начать его воспринимать всерьез? Обустроили свою собственную планету, а потом «повзрывали» все вокруг к чертовой бабушке?! Вы все, тупые придурки, не смогли даже наладить контакты с представителями иных цивилизаций. Вы проспали их первый прилет, когда сидели по своим бункерам, предоставив для их оценки лишь смердящей смертью планету. И думаешь война что-то поменяла? Война, кроме приоритетов, ничего в этом мире не меняет. Все возвращается к своим истокам: ненависти, боли и нравственному упадку! Чего вы добились за эры вашего ничтожного существования?! Умеете теперь с хелпом одной кнопки заварить «кофе»?! Изобрели сироп от кашля?! Вы-ы-ы-ы, мерзкие бесчувственные организмы, поклоняющиеся своим иллюзиям, как же мне вас жалко!..

Пока ваши космические корабли бороздили просторы забытого космоса и очень «удачно» налаживали контакты с внеземными формами жизни используя «Битлз» и водку, люди на земле продолжали убивать друг друга. Многомиллиардные состояния, время, силы и интеллект уходили на создание ОРУЖИЯ. Открытия в науке и технике преследовали только одну цель – ЦЕЛЬ УНИЧТОЖЕНИЯ.

На кой х**н строились небоскребы, в то время как у вас в мире ни на одного не убавилось бездомных?! Какого черта вы учились, когда знания совершенно не помогали вам жить лучше?! Какого черта пытались исследовать другие миры, когда о своей-то планете ни х**на не знали?! Какого черта вы жаловались на любовь, если даже не верили в нее?! Какого черта искали понимания, хотя самим было на всех по боку?! Какого черта возмущались деградацией общества, пуская на самотек воспитание будущих поколений?! Какого черта боролись с алкоголизмом, наркотиками и курением, если продолжали производить спиртное, героин и табак?! А какого черта вы расстилали красные ковровые дорожки перед теми, кто еще раз доказывал, что мир несовершенен?! И какого черта люди не пошли на**р, если они являлись такими тварями и со своими войнами, разрушением, бессердечием и алчностью «просрали» свою Историю?!

Ваше расточительство привело к тому, что к концу XX века было вырублено две трети лесов планеты, а половина атмосферы Земли была загрязнена автомобильными выхлопами и копотью заводов. Большая часть флоры и фауны исчезла с лица Земли, растерзанная для ваших желудков и ваших замерзающих костей!

Но потом Великая Катастрофа послужила вам вознаграждением за вашу науку и талант превращать все в дерьмо. И после этого ты считаешь сумасшедшим меня?! Может, следует дать такое определение вам?!

Он замолчал, так как устал говорить и, вооружившись еще одной сигаретой, продолжил атаковать свои легкие. Его дыхание участилось, и вся комната задрожала от биения его пульса и сердца. Он избавился от скомканного бинта и пощупал маленькую царапину от занозы на виске…

Речь психа была отличной эпитафией, но, как отметил Консиллер, чересчур длинновата, поэтому требовала коррекции. Обладая хорошей памятью, санитар обещал поработать над ее более сжатой версией. Ухмылка от нашего парня не заставила себя долго ждать. Еще долго, терзаясь какими-то мыслями, плавно переходящими в мечтания, после того, как потушенный окурок перестал дымить, он вернулся в реальность. Единственное, что он нашелся сказать перед отправкой на процедуру ликвидации:

– Что ж, спасибо, б***ь, Консиллер. Ты просто сама любезность!

Часть вторая«Так страшно мечтать в мире без солнечного света»

.

Глава девятая«Старик по имени Вуди»

Этот незнакомец, он же человек весьма невыдающегося роста, воспитанным манером соблаговолил поприветствовать присутствующих. В ответ ему помахали какие-то «пьянчуги», и он чинно прошел к стойке, к которой тут же с молниеносной быстротой примчался Джаспер. Расплываясь в кроткой, но гостеприимной улыбке, усач, со всей своей вежливостью, на которую только был горазд, справился у джентльмена о делах насущных, и тут же соизволил налить ему в кружку старого доброго рома.

Только что прибывший гость, несмотря на свой преклонный возраст – а это был старик, – с лихим проворством подскочил на табурет, что возвышался над ним словно гора Ильямпу, снял с себя громоздкую замысловатую шляпу и, поблагодарив за выпивку, хриплым голосом озвучил тост, обратившись к замершим как каменные истуканы постояльцам:

– За вас, леди и джентльмены!

Веселье тут же возобновилось, дыхание тоже, золото и алкоголь продолжили литься по соответствующим местам. Не смогли только вернуться к прежним занятиям четверо игроков в карты, и все из-за красно-жилетного мистера, который не переставал «глазеть» на эксцентричного незнакомца. Тот, в свою очередь, не заставил себя долго ждать и, спустя несколько шагов предстал перед нами, словно священник, ожидающий исповеди. Все взгляды устремились вниз. А я, на всякий случай, как можно аккуратнее присела на соседний столик.