Манекенщики

Произошедшее заставило Эксквемелина сменить тон на чуть более серьезный и уважительный.

– Эрнандо, убери оружие. Авторитет Вуди в здешних водах не оставит нас безнаказанными, если мы пристрелим его, – потом он обратился к новоявленному гостю, – не было необходимости лишать жизни этого славного джентльмена удачи за его глупую и необдуманную шутливость, которой грош – цена.

Я увидела, как Эрнандо бесшумно опустился на свое место.

– А ты у нас теперь поборник морали, Эксквемелин? Ну, значит, нужно было опередить мой пистолет и попытаться как-то исправить недоразумение. Но зная тебя, ты бы побоялся, как и назвать меня коротышкой в моем присутствии, также и проявить благородство. Про себя ты можешь изгаляться над моим ростом как тебе позволяет твоя извращенная фантазия, я не в состоянии управлять твоими мыслями, но, когда я здесь, рядом с тобой, делать этого не стоит. Думаю, ты понимаешь меня.

Алекс окинул всех присутствующих растерянным взглядом, чувствуя, я по его глазам видела, что не может найти достойного ответа. В то же время, я не вправе осуждать его. Я не представляла себе, чем может быть опасен Вуди, ситуации бывают разные. А вот грязный пират об этом, наверняка, догадывался или, чего хуже, знал на собственном опыте, поэтому и вел себя надлежащим образом.

Мой несостоявшийся наниматель Джаспер наблюдал за нами, и, по его лицу было понятно, что его пробил мандраж. Некоторые пьяницы, вместе со своими девками, поспешили сгинуть из таверны, и на всю эту картину он смотрел с сожалением. Вероятно, он злился и на старика, так внезапно появившегося, и на себя, за то, что не в силах был что-либо предпринять при возникшей ситуации. Атмосфера, воцарившаяся над столом, ни на йоту не повышала тонуса. Меня же, считая до сего момента, за сегодня чувство тревожности посетило только в том проклятом сарае, где я очнулась. Никто не решался потягаться со странным гостем.

А гость был более странен, чем удалось бы сыскать подходящее определение. Хочу напомнить, что на нем был черный плащ, достававший до пола, и черная шляпа, такого же размера как у паяца Алекса, только без шутовского пера. Одежда смотрелась на нем весьма авантажно, но была необычайно диковинного покроя. Мода так быстро меняется? Хотя, за остальными я подобного не заметила.

– Может, присядешь, Вуди, – предложил «вшивый барон», – у нас как раз освободилось местечко.

Все посмотрели на беднягу Простофилю, не проявляющего интереса к жизни.

– У нас отплытие сегодня, а ты даже не снарядил корабль.

– Мы не можем выходить в море сегодня, Вуди.

– Почему же?

– Общеизвестный факт: ходоки в море, народ суеверный, – бывший лейтенант Его Величества слегка заерзал на табурете, – моя команда верит в приметы, и я вместе с ней тоже. Нельзя пренебрегать многовековым опытом наших предков.

– О чем ты, черт возьми, сейчас глаголешь?

– Матросы из моей команды стали свидетелями плохих предзнаменований, – были его слова.

– Плохих предзнаменований? Дьявол тебя забери, Алекс, вы напропалую раскапываете могилы, а тут у вас застопорилось дело из-за глупых предрассудков?

– У меня блестящая идея. Может быть, перенесем нашу беседу в менее шумное место? Как ты на это смотришь, Вуди? – Алекс опять зашевелился, и натянул виноватую улыбку.

– Нет! – отсек Вуди, – у меня нет времени куда-то идти ради простого ответа на вопрос, – что случилось такого, из-за чего твои трусливые собаки боятся теперь выходить в море?

– Черт! – от досады у барона даже волосы подскочили на макушке – так сильно он потряс головой, и, глядя в сторону, сдержанно процедил сквозь зубы, – моей команде не понравилось бы, что о ней такого невысокого мнения!

Достопочтенный посетитель провел ладонью по своей шевелюре, состоящей из ухоженных длинных каштановых волос, собранных в красивый пучок и подвязанных бархатной ленточкой, и взгромоздился на табурет, любезно предоставленный ему его добрым собеседником. Он встал на него ногами и, освободив руки от кружки с ромом, уперся ими в столешницу. Такой ритуал послужил основанием считать, что сейчас прозвучит нечто важное. Алекс приготовился к самым худшим последствиям разговора. Я увидела, как Испанец снова подкрадывался рукой к своему пистолету, а Сноб делал вид, что считает карты. Джаспер усердно торговал бутылками, словно намеревался избавиться от них, до того как они начнут биться, вследствие попадания в них пуль. Мне же ничего не оставалось, как сидеть смирно и, не привлекая внимания, ждать, когда события начнут разворачиваться более ясно.

– Мне плевать, Алекс, какие у вас там суеверия. Если твой корабль через час не выйдет из гавани в море, то я вынужден буду обратиться к другому капитану. Время не ждет…

Глоток рома расшевелил мускулы на лице пирата, один глаз задергался, но у него получилось состряпать искривленную усмешку. Он неспешно, словно нехотя, поднялся со своего места, чтобы подобрать шляпу с глупым пером и, присев обратно, с важным претенциозным видом, надел ее. Он не преминул даже щелкнуть по ней пальцами. Ну, точно шут.

– Встретимся на борту «Надежды», Вуди, – отчеканил он.

Вуди же, закрепив свою речь влиятельным и властным взглядом на Эксквемелина, соизволил покинуть «стол переговоров».

Глава десятая«Двадцать один век шедевров.Двадцать один век эмоций»

1994 год

«Я уже умер? Пожалуй, еще нет. Я понимаю, что за окнами ясный и солнечный день, а я лежу здесь, на холодном полу, арендованного мною Замка, с девятью граммами свинца в сердце, слушаю воркующих под потолкомбл**ских голубей, и думаю о том, как это прекрасно – быть слабым и беззащитным. С таким завораживающим спокойствием и жуткой расчетливостью, словно у нее есть сознание, кровь с каждой своей каплей, уносит из моего тела остатки тепла, жизни, а, самое главное, избавляет меня от страха перед смертью, позволяя послушно отдаваться ее власти, словно погружаясь в сладкий и блаженный сон.

Еще мгновение и сплошной гудок…

Зачем же я сделал это? Хотелось бы мне тоже покопаться в своей голове. Но когда ты мертв, уже как-то что-либо не особо интересно. Просто "батонишься" в куче своего дерьма, в луже крови, с закоченевшим безумием в глазах и ничего не хочется делать на корню.

Полное забвение.

Но раз уж я начал рассказывать, то попытаюсь что-то все-таки из себя выдавить. Первое из объяснений, которое приходит на ум: я сделал это потому, что попросту потерял рассудок, свихнулся от несовершенства мира и испугался необходимости пытаться в нем выжить непонятно чего ради. Потом как-то, проводя анализ своей бестолковой и жалкой жизни в теле этого парня, который сейчас был мной, постепенно впал в депрессию и начал упиваться саморазрушением. Не хочу я больше так жить, понимаете? То, что я вижу – это ужасно, в то, где я нахожусь мне трудно верить. Вдобавок, непонятно откуда берущаяся тревога, и всякие переживания на абсолютно пустом месте… Возможно, виной всему – страх, который присущ каждому живому существу на этой чертовой планете. Но, кажется, я упоминал его. Так, конечно, логичнее и быть не может. А что там еще может быть, я даже не буду пытаться разбираться. Понятия не имею я, да и… к лучшему, наверное.

Ну и вот, кажется, душа покидает тело. Звуки все приглушеннее… материя все менее отчетливая, ну и так далее… я ухожу… прощайте… Ага.

Мрак сменяется на ярчайший во вселенной свет».

«Что? Кто вы такие?»

– Он потерял много крови!

«Где я?»

– Больше бинтов, быстро!

«Это хорошо»

– Освободите проход!

Больничную тележку, на которой лежал 908-ой везли в операционную. Грудь, из которой хлестала кровь, зажимали бинтами. 908-ой подумал, что бредовые видения – это побочный эффект перехода души из одного мира в другой. Он совсем не ожидал увидеть здесь…

…Беатрис.

По ее щекам текли черные слезы.

«Слезы скорби».

Она шла рядом и гладила его рукой по лицу.

– Я не так хотел… – будто оправдываясь, прошептал парень и вновь потерял сознание.

Умиротворение и покой – две самые замечательные вещи в мире. Как их не хватает в нашем стремительном образе жизни. Ничто не отвлекает. Полное равнодушие происходящего к тебе не остается без взаимности.

Самоубийца очнулся через несколько часов. Он медленно приоткрыл глаза и интенсивно заморгал. Первое что он почувствовал, как свет вновь сопровождает его существование. Скромный луч солнца пытался просочиться через старые жалюзи. Попытка пошевелить рукой оказалась удачной. Никогда еще не было так легко и хорошо. Это и есть «тот свет»?

«Славное местечко».

Он выдохнул с облегчением и улыбнулся.

– Алекс! – словно очнувшись ото сна, воскликнула Беатрис, и подошла к его кровати.

– Последнее Пристанище? – удивился герой, но потом вспомнил, что уже видел ее.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Мне нравится здесь…, – прошептал парень и сделал лицо счастливее.

– Я так рада, что ты жив, – плача, но уже не от горя, говорила девушка, – я так волновалась. Я думала….

– Жив? – как будто не поверил Алекс.

– Да. Я не могла позволить, чтобы ты умер, – Последнее Пристанище расплакалась сильнее.

– Секундочку… То есть как это?

Выходит, он, до сих пор, при том же теле и находится, вероятно, в госпитале. Лишь сейчас самоубийца Алекс замечает у себя на груди повязку. Потом смотрит на свои руки, трогает себя за лицо? Вот ведь черт, а!

– Ну, зачем?.. Зачем ты это сделал? Ведь мы же договорились… – У девушки участилось дыхание, – ты – дурак, понимаешь? Ты сделал это из-за меня, да? Тогда это самый глупый поступок в твоей жизни.

– Я сделал это не только из-за тебя…

– А из-за чего же еще?

– Вряд ли, это уже важно.

Потом молчание. С полминуты никто не проронил ни слова.

– Это ты нашла меня?

– Я хотела забрать его.

И взору обоих представился сверток.

С некоторое время, жертва собственной глупости молча пялился на упакованную вещицу.

– Пожалуйста, не забирай его у меня, Беатрис. Это залог наших с тобой отношений.

А потом хотел было протянуть руку, чтобы дотронуться до ее лица, но спасительница не дала этого сделать.

– Ты еще не окреп, – сказала она, и сама дотронулась до его руки, с прикосновением которой парень почувствовал резкий прилив сил.

Девушка выдержала паузу, чтобы подобрать слова, но, при сложившихся обстоятельствах, это представлялось весьма тяжко.

– Ты должен жить своей жизнью, Алекс.

– Моя жизнь без тебя не стоит и единого вздоха…

– Ты лишь внушил себе это…

Так что же было на уме у Алекса до этих событий? Перемотаем назад с того момента, когда он сидел на полу с распростертыми ладонями, на которыепадали лепестки роз.

Его терзал ужас. Не давало нормально и полноценно жить осознание своей несостоятельности, отсутствие смысла в таком существовании, а что самое страшное – бессилия. И он не говорил ей о своих тревогах. И чтобы продолжать молчать дальше, захлебывался спиртным и отравлял способность мыслить наркотиками. Тогда ему было окончательно на все наплевать. И лишь рояль старательно откладывал желание покончить со своими мучениями, всадив к чертовой матери, пулю в сердце!

Символично и благородно.

В любые сложные периоды своей жизни Алексу казалось, что он спит. Слишком давно. Заснул шестилетним ребенком и видит кошмарный сон. Непонимание и невменяемость реальности назойливо склоняли к этой теории. Вот-вот его должна разбудить бабушка, но она почему-то не делает этого. Как правило, многие прогнозы событий из его жизни сбывались с такой точностью, словно он сам написал к ней сценарий и строго ему придерживался. У него не было никаких сомнений, что все будет именно так: он будет лежать на полу с простреленной грудью и стеклянными глазами.

Что же с этим поделать? Самовнушение опасная штука, и, в то же время, такая нелепая, как черно-белое немое кино в режиме ускорения.

Треск ломающейся мебели та-а-а-а-ак искушает слух. Возможно ли, что она испытывает боль, как Алекс, и не способна прекратить ее. Скорей всего, да. Он передал ей каплю своего сознания, и она кричит от страданий сухим, лишенного всякого достоинства, голосом.

Он бы уже сейчас начал поджигать мебель и картины, но ему нужно куда-то девать свое отчаяние.

«Такая эйфория охватывает разум, когда даешь волю своим самым злобным эмоциям. Под ноги попадает все: урна, кочерга, поленья, книги. С рояля стулом были сметены чашки, бутылки, пепельница, ноты… Нетронутой, наверное, останется лишь шахматная партия, начатая когда-то уже давно и продолжающаяся до сих пор. В окно полетел мольберт.

Так ему и надо. Не то чтобы я сумасшедший! Мне больно. Я одержим этой болью. Хотели, чтобы я освободил жилплощадь? Ну, так и восстановите ее после меня! Оставили меня без работы? Уж я-то вас не оставлю. Долго еще будете по крупинкам собирать дорогую вазу, в которую я только что запустил яблоко. Шерлок Холмс выстреливал на стене инициалы королевы Виктории, а я украшу камин с помощью «смит-энд-вессона» своим автографом. Статуя древнегреческой богини Венеры? Как вы хорошо ее отреставрировали… Держи мощный удар стальной кувалдой в голову! Какой очаровательный и услаждающий грохот гипсового камня. Глаза застилает пыль, все волосы в ней, а я продолжаю думать: какая хорошая вещь – эта кувалда. Не забуду ею потом и мраморную балку снести.

Я – зверь? Теперь, да! Я жажду хаоса и ужаса. Я добиваюсь состояния, при котором уже перестану контролировать себя? Надо выпить еще! Сердце захлебывается собственной кровью. Сейчас я остановлю его мучения!

Вот и стоишь у груды своего прошлого, А сказать то и нечего, Взъерошены волосы от пота мокрого, И как то не весело».

Алекс судорожно забивал порохом свой старинный Пистоль. Удручающий вид, перепачканная одежда, налитые кровью глаза и размазанные грязные подтеки от слез по всему лицу – похоже, ему было глубокопо**й, каким он предстанет перед Господом Богом. Фитиль запален. Трясущаяся рука медленно и неуверенно поднесла оружие к распахнутой груди. Дуло надежно врезалось в кожу…

«Давай еще разок мы с тобой проделаем это. Но уже без Нее. Я зажмурил глаза: земной свет мне больше не нужен. Сейчас я увижу загробный. Прощай, Беатрис я люблю тебя. Сейчас еще немного поплачу и выстрелю. Мне осталось дождаться… Ну?!

Стоп! Откуда музыка?!»

Арендатор замка открыл глаза и подумал сначала, что так прозвучал выстрел. Глупо, конечно, подумал, но потом решил повернуться в сторону рояля, и, какого же было его удивление, когда за ним он увидел…

– Беатрис? – произнес он, – как ты здесь… – но, вдруг, понял, что она не слышит его. Та сосредоточена на музыке. Исполняется их любимая песня. Меломан оживился. Он потушил фитиль мокрыми пальцами. Его сердце сжалось от ностальгии. Момент начал приобретать значение. Он убрал Пистоль в кобуру, вшитую на брюках, и осторожно подошел к роялю. Исполнительница улыбнулась, как на фотографии. Тогда он сделал снимок – когда-то давно. Девушка сидела на скамейке, на центральной городской улице и делала вид, что не замечает фотографа. Но сейчас она с восхищением в глазах смотрела на него. Лицо умалишенного расплылось в сердечной улыбке. Он присел рядом, и, вот теперь, они заиграли в четыре руки.

«О, как же это божественно!»

Зал постепенно начал преображаться: собрались танцующие, зрители. Все нарядные: дамы в шикарных убранствах, кавалеры в изящных костюмах. Одновременно с этим, вспыхнули переливающиеся золотом канделябры. Стены украсились яркими праздничными лентами, а с потолка посыпались блестящие разноцветные конфетти. На столах с белоснежными скатертями появились огромные кремовые и бисквитные торты, бутылки с шампанским; кругом цветы, а в воздухе поднялся легкий аромат женских духов, выпечки и веселья. О да! Старый добрый девятнадцатый век! Свет озарил самые темные уголки зала, а может и даже целой планеты. В мельчайших деталях все также как и было, может быть, даже и в самых интимных подробностях.

Неудивительно, почему Бетховен не любил подобные празднества.

««Гевюрцтраминера», Беатрис?»

Все взоры гостей обратились на них. Что они просят? Станцевать на пару?

«Ты хочешь этого, родная? Но кто же заменит тебя за роялем?»

Рядом оказывается его давний друг, Тимолеон. Надо же, на нем смокинг. Дружище, как бы демонстрируя свой обновленный образ, с аристократическим лукавством поправляет бабочку, и принимает на себя эстафету музыкального сопровождения.

«Но он же играть не умеет».

Точно, прочитав мысли, тот улыбается и виртуозно начинает перебирать клавиши инструмента. Невероятно!

«Но, Лейла, ты в роскошном платье, как же я сразу не заметил, а я вот одет не очень подобающе для бала. Извини. Я беру тебя за руку и талию, и ты вместе с залом вздрагиваешь. Мы начинаем кружить в танце. Мы сочетаем музыку с ритмами наших сердец, а они бьются в такт друг другу. Они созвучны между собой. Мы – гармония, мы – едины. Какая же все-таки жизнь – удивительная штука, еще недавно свербело желание ее покинуть, а теперь готовность участвовать в каждом прекрасном моменте, в каждом ее мгновении появляется как по мановению волшебной палочки. Лишь бы этот танец никогда не прекращался. Разве, что можно остановиться, и продолжить танец чувств. Соприкоснуться губами и «зависнуть» в пространстве и во времени.

О, поэзия, выраженная сленгом!

Я просто "кайфую", детка. Ледяной ручей экстаза обдает мое сердце, чтобы оно не перегрелось и не вспыхнуло от эмоций. Действительно, они топят лед. Может быть, таким образом, мы решим глобальную проблему нехватки пресной воды?

Я бы ни за что не поддался своим внутренним желаниям в такой степени, если бы наша встреча состоялась при других обстоятельствах. Все должно было быть, скорей всего, по-другому».

Из судового журнала капитана Алекса Эксквемелина. 6 августа 1674 года, страница 501.

«…стол, свечи, вино… хотя, в семнадцатом веке уже давно такая напыщенная бредятина не ходит в почете и чем-то невероятно выдающимся проявлением своего чувства прекрасного, я бы не сказал, что является. Однако, поспешу сделать исключение в лице некоторых барышень, ибо бывают такие особы, которые умиляются в восторге от подобных антуражей любовных свиданий, и которых такие вещи трогают очень глубоко.

А, может быть, даже совершенно незабываемая романтическая поездка на земли, где не ступала нога человека…»

«Я тогда еще не знал, как развлекаться по-другому».

«…Летом 1674 года мы обвенчались в церквушке святого Патрика на острове Пуэрто-Рико. Потом убегали от испанских солдат, разоблачивших во мне пирата. Я сразу понял, что дело "запахло жареным" и поспешил разрядить пару мушкетов в нескольких католических псов. И все-таки мы ушли. А потом пили и курили табак на борту моего, тогда еще, фрегата "Надежда"».

«Соизволю заранее разоблачить, порочащие мое честное имя и в кровавых боях заработанную репутацию, заблуждения, что я, якобы, бываю иногда груб с мисс и миссисами. С женщинами я всегда стараюсь быть нежным, галантным и в меру терпимым к некоторым проявлениям их вздорного характера. Но здесь была такая дикая страсть!..

Все вдруг исчезли, как по щелчку пальцев, оставив нас наедине друг с другом в уютном мире приглушенного и теплого света.

Влажные от моего дыхания и поцелуев губы Беатрис тихо произносили мое имя. Я склонялся над ее пышущим желанием телом, и лицом купался в ароматах ее волос, шеи и чуть ниже…

Мои губы жаждали ее плоти. Она нетерпеливо требовала еще и еще мокрых поцелуев. Спустя такое количество времени, после стольких пережитых порочных в голове моментов, пристыженных здравым смыслом, мы, наконец, оказались ближе, чем имели возможность за все это время. Мы лежали на полу и бессовестно предавались любовным утехам. Жадно пожирали друг друга лобзаниями по исстрадавшимся по ласке и нежности телам.

Она, эта грешница, обхватывала влажными от пота ладонями мою голову и пыталась вырвать с нее волосы от яростного желания. Силясь не отрекаться от своих животных инстинктов, я разорвал платье с этой чертовки и прислонился к ее сердцу.

– Беатрис, – говорю я, а у самого ее имя гулом разносится по всему телу. Оно дрожит от трепета и волнения, уносясь вдаль от привычного мира. Туда, где только наслаждения, и, никаким видам боли, страданий и прочему мучительному, прочему приземленному, материальному нет места. Мы забываемся и покоряемся чувствам, нахлынувшим на наши совсем еще молодые, совсем еще детские головы, – …я люблю тебя».

Разумеется, немногим под силу во время такого интимного момента, взять пистолет, если он рядом, и прострелить партнерше голову, так, чтобы, аж рука не вздрогнула. Ха-ха-ха! Вот это точно не каждый сможет сделать…

Давайте поспорим, что вы не сумеете соотнести различия, в целях избегания подвергания опасности себя и близких вам людей, между человеком, принимающим наркотики, способного отказаться от их употребления (естественно на ранней стадии), но, при этом, не поддающего надежды на убийство, так чтобы «аж рука не вздрогнула», у которого есть друг, также зависимый от привычки подвергать свой мозг искусственно вызванному расслаблению (на инъекционном уровне) с отсутствием человечности, как в голове, в сердце, так и в руках между психически здоровым человеком, который курит траву и радуется жизни, вследствие неграмотности в некоторых областях психологии того факта, что он потенциальный наркоман, мечтающий иметь друга в лице девушки, у которой бывший парень бодибилдер, причем лысый, и он пристрелил десять человек, предварительно отрубив им конечности на глазах у Господа Бога, и адски голодных разъяренных псов, сдирающих со своих железных ошейников пудовые цепи, по три штуки на брата… Таким образом, если бы Алекс всего лишь стрелял бы в возлюбленную из обычного оружия, как бы, лишал жизни, убивал, то грех его, по-вашему, очернил бы его душу, несомненно. Но выстрел из Пистоля – это совсем другое дело, это проявление величайших любви и благородства, на какие только могут быть способны люди в этом мире.

«Ко всему прочему моя любовь к ней охватывала и любые проявления моего творчества:

― У нас с Тобой есть только одна ночь, чтобы друг друга узнать. Чтобы сначала робеть и стесняться, бояться сказать какие-то фразы. Потом удивляться, что впрочем, похожи, смеяться, прикидываться хорошими, разделять наши взгляды. Потом рассказать, как прекрасен был секс, и между делом признаться, что давно друг на друга смотрели; посвящать в наши детские тайны, видеть голыми в душе, при слове "любовь" понимать весь контекст. Донимать шутками глупыми, спокойно смотреть на лицо, попытаться одеялом укутаться, чтоб никому не досталось ничто. Трогать в разных местах просто от нечего делать, лежать и мечтать о китах, а потом взять переехать. А потом раздражаться, ругаться, говорить извиненья, подарки дарить, привезти от мамы варенье. Разъехаться с миром, скучать, ненавидеть недели, что тянутся (пять тысяч веков быстрей б пролетели!) Ты меня любишь?

– Несомненно. О, да!

– Только есть "но". Под утро расстаться мы должны все равно»

Внезапно музыка почему-то прекратилось, резко оборвав происходящее. «Эй, маэстро, как "жеж" так?»

Он огляделся, и, лучше бы, ни за что не отводил взгляда от своей возлюбленной, потому что она тут же исчезла –рассыпалась лепестками роз. И только рояль остался, а точнее в данный момент, его одинокий и несчастный силуэт в сумерках.

Все чего он хотел было невозможно. Вот почему он выстрелил. И он не понимал для чего, зачем Беатрис взяла и воскресила его. Неужели, она не понимала, что тем самым только подкрепила его страдания.

«Беатрис… Беатрис… Беатрис…

…как же я хочу убить тебя за это…»

Глава одиннадцатая«Телефонный код Звериной Клетки»

«Хах! Может, еще и отсосешь у меня, Консиллер?»