Борьба Единство Будущее

Зяблик Зяблик

Борьба Единство Будущее

Слова автора

«Хочешь увидеть добро? Сверши его». (Лев Николаевич Толстой)

Здесь я поведаю вам историю, где отражу этот круговорот безумия нашего бытия. Мы все хотим изменить свою жизнь к лучшему. Хотим счастья и добра для себя, своих близких. Однако, пролагая дорогу к этому счастью, мы встречаем на будущих перекрестках таких же страждущих. Вот тут-то и начинается борьба, где только один сможет выйти победителем и пойти дальше, вперед, к своей желанной цели. Тут-то мы и знакомимся со злом. Казалось бы, а как так получилось, что добрые намерения привели к страданиям и горю? Я думаю, ни для кого не секрет, что нет белого и черного, ибо зло для одного – добро для другого. Так и происходит вечное перемешивание белого и черного. Однако, что, если можно прекратить этот чудовищный и самоубийственный поход миллионов и миллионов людей, который рано или поздно приведет к серым краскам, где нет жизни, ибо вся жизнь утонула в борьбе за место под солнцем? Да, признаю, один победитель останется, но надолго ли его радости хватит, если не с кем поделиться ею?

Пролог

Они говорят: «Борись! Добейся своего!» Но они не говорят, что твоя победа станет чьим-то поражением. Что твой путь к свету навсегда оставит кого-то во тьме.

Эта история – о цене, которую платят те, кто осмелился спросить: «А что, если можно иначе?» Цена в крови, в предательстве, в сломанных судьбах. Готовы ли вы ее узнать?

Глава первая «Мрак, наполненный светом»

Порт Гуанчжоу пожирал сумерки. Десятки кораблей – бриги, шхуны, джонки под флагами, где сплетались британский лев, цинский дракон и пестрые вымпелы торговых компаний – толпились у причалов, словно усталые косяки рыб, вернувшиеся на нерест. Среди них, бесшумно разрезая свинцовую воду, скользила к родной пристани джонка «Чжулун». Ее борта хранили шрамы от недавних залпов и горький запах порохового дыма, не смытый соленой волной.

Матросы, молчаливые и быстрые, как тени, кипели в работе. Руки, привыкшие к канатам и клинкам, закрепляли швартовы, убирали весла. Ящики с невеселым грузом – остатками «улова» – гуськом потянулись на причал.– Швартуйся! – Голос, похожий на скрежет якорной цепи, раскатился по палубе, заглушая крики чаек.

– Чжэн! Людей. Двоих. И припасов по списку. – Это был Кайшэнь, старпом. Его лицо, испещренное шрамами старых штормов и свежих ожогов, было непроницаемо. Только в глазах, цвета выгоревшей на солнце меди, плескалась усталость.На сбитые доски пирса спрыгнули двое. Первый, жилистый великан под два метра, с лоснящейся лысиной и усами, свисающими, как усы морского льва, швырнул в спутника потрепанный кожаный мешок.

– Опять молодняк искать… Чтоб они на первом же рифе душу богине моря отдали, – проворчал он, и в его хриплом голосе звучала не злость, а тяжелая, накопленная за рейд горечь. – Проклятые торгаши. Всё было чисто. Белый флаг, тишина. Заходим – а там ад. Словно не груз охраняли, а смерть свою ждали. Больше не верю в простые сделки, Кайшэнь. Не верю.Капитан Чжэн поймал мешок на лету. Он и впрямь походил сейчас на взъерошенного вепря – широкоплечий, с могучей грудью, утопающей в засаленном кафтане, с пышной, всклокоченной бородой, в которой, казалось, застряли брызги соленой пены и искры от фитилей.

– И не верь, – старпом хмыкнул, вытирая ладонью сажу с щеки. – Шхуна-невидимка, десять оборванцев в британской форме да сорок тонн пороха в трюме. Не сбежали, не сдались. Будто спектакль играли для других зрителей. А мы – не те актеры явились. Да и порох… Кто в здравом уме везет столько смерти в одном месте? Это не товар. Это заявка на войну.

Для постороннего уха это звучало как начало драки. Для них – как ритуал, древний, как само море, возвращающий крупицу нормальности в мир, где вчерашние союзники стреляли в спину.– Будто мой отец с того света не слышит, как ты поучаешь, – Чжэн оскалился. – Ты его всегда умнее был. – За пятнадцать лет бок о бок он жаловался лишь на одно, юный господин Чжэн, – широкая, почти беззубая улыбка расползлась по лицу Кайшэня, вытягивая паутину морщин. – На твое вечное нытье. – Хах! – Громкий, раскатистый смех Чжэна заставил пару ближайших матросов вздрогнуть. – Смотри, старик, как бы он тебя к себе не позвал, чтобы от моего нытья отдохнуть!

– Устрою фейерверк, – сипло пообещал он, и его одинокий глаз сверкнул лихорадочным блеском. – Великий и последний.Позже, когда основной груз был с грехом пополам продан, а от сорока тонн рокового пороха все местные торговцы шарахались как от чумы, к ним подошел незнакомец. Худой, с лицом, наполовину скрытым под повязкой, а наполовину – под уродливым, стянутым шрамом вместо глаза. Он выкупил всё, не торгуясь, бросив горсть золотых монет с таким видом, будто избавлялся от груза куда более опасного.

Когда сделка была завершена, закат, багровый и тучный, как вытекшая из раны кровь, обжег лицо Чжэна. Не предвестие покоя – а отсвет давнего, тлеющего в городе пожара. Пора было за новыми людьми. И за забвением.

Чем дальше они уходили от порта, погружаясь в пульсирующие кишки Гуанчжоу, тем гуще сгущалась ночь и ярче вспыхивала искусственная жизнь. Бумажные фонарики, алеющие, как плоды запретного дерева, вытягивались вдоль узких улочек. Воздух, густой от запаха жареного масла, пряностей, человеческого пота и сладковатого дыма опиума, пьянил и обещал все блага мира в обмен на пару серебряников. Здесь желание становилось осязаемым: оно звенело в смехе женщин из-за резных решеток, переливалось шелками в лавках, шипело на сковородах.

– Дело твое, – махнул рукой капитан и вдруг замер, навострив уши. Сквозь городской гул пробивалась призрачная, визгливая мелодия. – Слышишь? Шэн. «Феникс» зовет.– Вот она… – Чжэн раскинул руки, вдыхая этот гремучий коктейль. – Цена всех наших рисков, Кайшэнь. Весь этот шумный, вонючий, прекрасный ад. Неужели он тебе не мил? Старпом прикрыл глаза, будто от резкого света. – Море молчит, Чжэн. А здесь… Здесь все кричат. Даже когда молчат.

Он рванулся вперед, рассекая толпу плечами, как его джонка – встречную волну. Кайшэнь, вздохнув, поплелся следом.

«Феникс» встретил их стеной звука, запаха и плоти. Воздух был сладок и тяжел, как патока, от благовоний, дешевых духов и чего-то еще, мускусного и тревожного. В центре зала, залитого алым светом фонарей, извивалось на низкой сцене тело дюжины танцовщиц. Тончайшие шелка лишь намекали на формы, золотые пластинки на запястьях и щиколотках отбивали гипнотический, будоражащий кровь ритм. Это был не танец, а предложение, высказанное на языке изгибов бедер и скользящих взглядов.

Чжэн потряс кошелем, и звон монет прозвучал красноречивее слов. – Удалась. Но был… инцидент. По дороге домой. Шхуна с нестандартным грузом. Словно бы нас не ждали. Может, обсудим в более тихом уголке?Чжэн замер, на миг позволив дурману окутать себя. Но тут из этого варева теней и полутонов материализовалась хозяйка. Невысокая, в платье из темно-синего шелка, с лицом, замазанным в белила, и губами цвета только что сорванной шелковицы. Вблизи белила не скрывали морщин у глаз и рта – трещин на старом фарфоре. – Господин Чжэн, – ее голос был сладок, как забродивший рис, и холоден, как сталь. – Ваш кошель, должно быть, отяжелел после плавания. Рада, что удача по-прежнему с вами. – Тетушка Хуан, – Чжэн поклонился, с усилием отрывая взгляд от сцены. – Вы, как всегда, находите лучшие… украшения для своего сада. – Сад цветет тем, что приносят ему бури, – парировала она, и ее хищная улыбка не коснулась глаз. – Сироты, проданные дети… Их горе – мое удобрение. Но вы пришли не за философией. Торговля удалась?

– Уже забыл, что я есть, – буркнул тот в ответ. – Ладно. Я присмотрю за теми отчаянными душами у стойки. Выглядят так, будто за глоток рома готовы продать душу. Может, и нам сгодятся.Хозяйка кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, настороженное. – Конечно. Старые друзья заслуживают доверия. Она бросила взгляд на Кайшэня, который мрачно наблюдал за происходящим у двери. – Старик, я ненадолго! – крикнул Чжэн.

– Он не сдался. Угнал корабль и сбежал сюда. И судя по тому, что у него до сих пор есть люди даже среди… – она кивнула в сторону окна, за которым угадывались мачты британских судов, – …среди «варваров», его авторитет никуда не делся. И он что-то затевает. Ваши сорок тонн пороха, капитан Чжэн, могли быть его билетом в большую игру.Комната за дверью с табличкой «Лисица» была иной вселенной. Тишина здесь была густой, пыльной, нарушаемой лишь потрескиванием свечи в бронзовом подсвечнике. Полки до потолка были забиты свитками, конторскими книгами, папками с досье. Здесь не развлекались. Здесь собирали информацию – самую ценную валюту Гуанчжоу. Хуан зажгла масляную лампу. Свет выхватил ее лицо, лишенное теперь маски гостеприимства. Это было лицо стратега. – Рассказывайте, – сказала она, усаживаясь за стол из черного дерева. Чжэн, не церемонясь, налил из принесенного с собой бурдюка в фарфоровую пиалу крепкой барматухи и осушил залпом. Затем выдохнул, и слова полились тяжело, как якорная цепь. – Порох. Сорок тонн. Шхуна под белым флагом. Команда – наши, ханьцы, но в форме англичан. Дали подняться на борт, а потом… будто разочаровались, что это мы. Бой был отчаянный. Самоубийственный. Будто они не груз, а ловушку стерегли. Хуан внимательно слушала, ее пальцы бесшумно барабанили по столешнице. – Капитан? – Не видел. Будто испарился. – Значит, ждали другого, – констатировала она. Потянулась к полке, вытащила папку. – Полмесяца назад у меня появился… интересный гость. Бывший капитан императорского флота Ли. В бумагах – уволен за карты и пьянство. На деле – его убрали за то, что он слишком громко кричал об опиуме, слишком рьяно хотел «защитить интересы Поднебесной». Влиятельным господам это не понравилось. Они испугались, что его патриотизм обернется новой войной с Западом. Слишком дорого. Она перевернула страницу.

– Что не сделаешь… – Хуан подняла свою фарфоровую чашку в немом тосте, – …для сына Байху.Чжэн медленно поставил пустую пиалу. В его глазах загорелся холодный, яростный огонь. – Идеалист. Фанатик. Именно такого мне не хватало в этом и без того пороховом погребе. Он своей войной спалит весь город! Его нужно найти. И остановить. Немедленно. – Остановить – да, – согласилась Хуан. – Но не «немедленно». Он осторожен. К нему не подступиться с угрозами или деньгами. Нужен скальпель, а не кувалда. Нужен кто-то… невидимый. – У тебя уже есть кандидат? – Чжэн наклонился вперед. – Тихий, незаметный, с чистыми руками? Хуан улыбнулась. Это была улыбка без тепла. – Руки у нее далеко не чистые, дорогой Чжэн. И это ее главное достоинство. Она – та, что выжила. Ты ищешь бойцов? Она выжила там, где ломаются души. Ей было двенадцать, когда ее отец, опиумный призрак, в белой горячке зарезал мать. А потом пошел за ней. Чжэн замер. – И? – спросил он тихо. – Она не убежала, – голос Хуан стал шепотом, врезающимся в тишину. – Она взяла его же тесак и зарезала его. Спящего. Когда я нашла ее, она сидела на пороге в залитой кровью одежонке и качала на руках окоченевшее тело матери, пытаясь спеть ей колыбельную. Кричала так, что, говорят, стекла дребезжали. А в глазах… в глазах не было ничего. Только лед. И одна седая прядь, как шрам на темных волосах. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Я дала ей крышу, еду, имя. Думала, травма зарубцуется. Ошиблась. Боль не ушла. Она стала топливом. Ты ищешь свою тень, Чжэн? Так вот она. Твоя война – за богатство, влияние. Ее война началась в двенадцать лет в хижине, пропахшей опиумом и смертью. И она еще не закончена. Хозяйка «Феникса» откинулась на спинку стула. – Иди к ней. Уверена, вы поймете друг друга без слов. Чжэн медленно выдохнул. В его взгляде вспыхнула не просто заинтересованность, а мрачное, почти кровное родство. – Ты превзошла себя, тетушка.

– Что не сделаешь… – Хуан подняла свою фарфоровую чашку в немом тосте, – …для сына Байху.

Глава вторая «Алые шипы»

Один и тот же сон. Одна и та же ночь. Один и тот же ужас, что вцепляется в глотку и не дает выдохнуть, даже спустя годы.

Та ночь в тихом предместье Гуанчжоу была ничем не примечательна. Улицы спали, убаюканные стрекотом цикад. В ветхой фанзе с бумажными окнами тоже гасили свет, надеясь на рассвет. Маленькая девочка по имени Ли-Линь (еще без того имени, что даст ей потом Хуан) уже дремала, свернувшись калачиком на циновке. Она еще не знала, что для нее рассвета не будет. Будет только кровавая заря.

БАМ!

Удар в дверь прозвучал как пушечный выстрел в тишине. Дерево треснуло. Мать, тонкая, как тростинка, с фонарем-ловушкой для светлячков в руке, бросилась в сени. На ее лице – привычная, заученная улыбка для встречи мужа. Она была готова к его пьяной ругани, к толчкам. Но не к этому.

Вместо объятий – размашистый удар кулаком в висок. Женщина отлетела, ударившись спиной о стену. Фонарь выпал, покатился, освещая ноги вошедшего – грубые, в стоптанных сандалиях. Она, оглушенная, все еще тянула к нему дрожащие руки. Любовь и страх – последние нити, связывающие ее с этим миром.

– Даже не прикасайся, шлюха! – Его голос был хриплым от сивухи и чего-то еще, сладковатого и ядовитого – опиумного дыма. – Я знал… Знал! К тебе вся слобода похаживает, тварь!

Каждое слово било больнее кулака. Но лицо женщины не менялось. Только улыбка стала стеклянной, застывшей маской, сквозь которую сочилась тонкая струйка крови из рассеченной брови. Она сияла в свете фонаря, как алая бусина.

– Молчишь?! Издеваешься! – Он шагнул вперед, его тень поглотила ее. – Я для тебя батрак, да?! Горб гнул, чтоб ты жрала! А ты… ты жопой виляла за моей спиной!

Он схватил ее за волосы, приподнял, как тряпичную куклу. Ее безмолвие, эта покорная улыбка сводили его с ума, раздувая ярость до белого каления.

– Знаешь, что я делаю с грязными свиньями? – прошипел он, и в его глазах вспыхнуло предвкушение. Свободной рукой он выдернул из-за пояса тесак – тяжелый, грубо отточенный, с темным деревом рукояти. – Режу.

Девочка проснулась от крика. Не человеческого – животного, полного такой боли, что она пронзила сон. Потом – глухие, мокрые звуки. Хлюпающие. Хрустящие. Как рубка капусты на кухне, только… тяжелее. Страшнее.

– Мама?.. – ее собственный голос прозвучал чужим шепотом.

Она поползла, ведомая ужасом, на свет, лившийся из приоткрытой двери во двор. Фонарь лежал на боку, бросая на землю дрожащий, неровный круг.

В этом круге лежала мама. Но это была не мама. Это было что-то изрубленное, искаженное, залитое темным, блестящим на свету. А над ним, тяжело дыша, стоял папа. Его руки, лицо, рубаха – все было в этих темных пятнах. В руке он сжимал тесак, с лезвия которого медленно, капля за каплей, падало на землю.

– Ма-а-ма! – вырвался у Ли-Линь крик, тонкий, раздирающий.

Голова отца повернулась к ней. Медленно, словно на скрипящих петлях. Свет фонаря упал на его лицо. Оно было нечеловеческим. Искаженным злобой, опиумным бредом и кровью. Он улыбнулся. Широкая, мокрая от пота и слюны улыбка.

– А вот и ты… – прохрипел он. – Моя кровиночка.

Девочка отпрянула. Инстинкт самосохранения, острый, как игла, вогнал ее обратно в темноту дома. Она метнулась в первую попавшуюся щель – под широкую родительскую кровать.

За ней затопали тяжелые шаги. Он шел, спотыкаясь, сбивая с ног утварь. Дом наполнился его хриплым бормотаньем, запахом крови, пота и перегара.

– Иди ко мне… Иди… Иди-и-и, животина!

Он был близко. Его дыхание, хриплое и прерывистое, заполнило комнату. Ли-Линь замерла, вжавшись в пол, закусив кулак, чтобы не издать ни звука. Сердце колотилось так, что, казалось, выдаст ее стуком.

Кап. Кап. Кап.

Кровь с лезвия падала на половые доски. Звук был громче грома.

– Я знаю, где ты… – он пел эту фразу, как колыбельную. – Скоро ты будешь моя… Хочешь, как она? Хочешь?

Он подошел вплотную к кровати. Его ноги в сандалиях были в сантиметре от ее лица. Она видела каждую трещину на коже, грязь под ногтями. Запах был невыносим.

Вдруг он тяжело рухнул на кровать сверху. Дерево скрипнуло, прогнулось. Пыль посыпалась ей на лицо. От неожиданности она взвизгнула – тихо, мышино.

Наверху воцарилась тишина. Потом – храп. Громкий, неровный, пьяный. Он заснул. Заснул, уронив окровавленный тесак на пол с глухим стуком. Лезвие блеснуло в полоске света от фонаря, лежавшего в другом конце комнаты.

Сначала она не могла пошевелиться. Минуты тянулись, как часы. Каждая клеточка тела кричала острахе. Но постепенно страх стал отступать, вытесняемый чем-то другим. Холодным. Твердым. Словно внутри нее прорастал стальной стержень. Он вытеснял слезы, выжигал дрожь. Оставалась только ледяная, кристальная ясность.

Она выскользнула из-под кровати. Отец лежал на спине, рот открыт, храпит. На его лице – засохшие брызги. В спутанной бороде – темные сгустки. В руке, свисающей с кровати, ничего не было. Тесак лежал на полу. На его лезвии, помимо крови, прилипли длинные черные волосы. Волосы мамы.

Этот вид стал фитилем. Холод внутри вспыхнул ослепительным, белым пламенем ненависти. Она наклонилась и подняла тесак. Он был неожиданно тяжелым для ее детских рук. Лезвие было еще теплым.

Она занесла его. Но в этот момент отец приоткрыл глаза. Он увидел ее, замершую с клинком над ним. И снова улыбнулся. Засохшая кровь на его щеках потрескалась, как глиняная маска.

– А где… наша милая мама? – прохрипел он, и в его помутневшем взгляде промелькнуло что-то вроде недоумения.

Потом его взгляд упал на его собственные окровавленные руки. Он приподнял их, медленно, будто под водой. Пальцы дрожали. Осознание, тупое и неотвратимое, стало пробиваться сквозь опиумный туман. Его глаза округлились. Белки, испещренные лопнувшими сосудами, стали огромными, как полная луна.

– Так это… не сон… – выдохнул он. И из его глаз, широко раскрытых от ужаса перед содеянным, потекли слезы. Они смешивались с кровью на лице, образуя розоватые потоки. Это были слезы не раскаяния, а животного страха перед бездной, в которую он шагнул.

Он посмотрел на дочь. На тесак в ее руках. И странное спокойствие снизошло на его черты. Бред отступил, оставив лишь пустоту и усталость.

– Дочка… – его голос стал тише, почти ласковым. – А убей меня. Это просто. Помнишь, как я учил тебя колоть дрова?

Ли-Линь не могла пошевельнуться. Мир сузился до его лица и тяжести в руке.

– Ты мне тогда еще обухом по носу зарядила, замахиваясь, – он попытался улыбнуться, и это получилось жутко. – Вот так же и сейчас. Замахнись покрепче. И ударь. Прямо сюда.

Он ткнул окровавленным указательным пальцем себе в лоб, оставив алое пятно точно между бровей.

– Ты справишься.

Безумие ситуации, эти слова, это спокойствие – все смешалось в ее голове в оглушительный гул. Стальной стержень внутри дрогнул, грозя рассыпаться. Она сжала рукоять тесака так, что кости побелели.

– Давай! – вдруг рявкнул он, и в его голосе прорвалось отчаяние, нетерпение. Приговор себе и ей.

Этот крик стал спусковым крючком. Что-то в ней щелкнуло. Холод вернулся, абсолютный и безжалостный.

– Па-а-па! – ее собственный крик, полный боли, ярости и прощания, вырвался из груди.

Клинок опустился. Не с размаху, как при рубке дров, а точно, почти аккуратно, как ремесленник ставит последний штрих. Звук был глухой, костяной.

Потом была тишина. Тяжелая, всепоглощающая. Только ее собственное прерывистое дыхание нарушало ее.

Она отпустила рукоять. Тесак остался торчать, как страшный памятник. Она отшатнулась, спина ударилась о стену. И в этот момент первый луч восходящего солнца, тонкий и острый как бритва, проскользнул через бумажное окно. Он упал прямо на нее, окутав плечи, голову, окровавленные руки призрачным, нереальным теплом.

Она обернулась к свету. Лицо было мокрым, но не от слез – они высохли, испепеленные внутренним пожаром. Она смотрела на восход. На долгожданные лучи, которые наконец пришли.

Но они не принесли облегчения. Они осветили только пустоту. Ту самую пустоту, которую Хуан увидит в ее глазах спустя несколько часов, когда найдет ее сидящей на крыльце в луже засохшей крови, качающей на руках то, что осталось от матери, и безучастно смотрящей в новое, беспощадно яркое утро.

Рассвет наступил. Девочка Ли-Линь в нем встретилась. Но та, что вышла ему навстречу, была уже не ребенком. Она была тихим местом, где когда-то билось сердце. Она была идеальным орудием. Она была живым воплощением того самого алого шипа, что вырастает на руинах сожженного сада.

Глава третья «Искра»

– После выступления всегда так тянет низ живота… – думала про себя девушка, отходя за кулисы. Ее черные, как ночь, волосы были собраны в тугой узел, и лишь одна прядь – седая, как лунный свет, – выбивалась наружу, будто шрам на бархате.

В уборной царила суета, пахшая потом, пудрой и жасминовым маслом. Девушки, похожие на порхающих мотыльков в тончайшем шелке, толпились у зеркал, поправляя распустившиеся прически и натирая покрасневшие от влажности шеи. Играть на шэне и танцевать, извиваясь пламенем, – участь, выматывающая до дрожи в коленях.

Тишину разрезал голос, сладкий и холодный, как лезвие, обмазанное медом.

Все замерли. В дверном проеме стояла госпожа Хуан. На ее лице играла улыбка, но глаза оставались неподвижными, как у змеи перед броском.– Мои дорогие пташки.

– Ко мне прибыл… особый партнер. Ему требуется особенная девочка.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и двусмысленные. В комнате стало тихо настолько, что слышалось шипение масляных ламп. Глаза девушек забегали, пытаясь избежать встречи с хозяйкиным взглядом. Все, кроме одной.

Ю сидела чуть в стороне. Она не отводила своих пустых, карих глаз от Хуан. В них не было ни страха, ни надежды – лишь привычная, леденящая отстраненность.

Хозяйка неторопливо прошла между зеркал, и ее тень на мгновение поглотила Ю. Холодные пальцы коснулись седой пряди, заправили ее за ухо.

– Твоя очередь, моя милая, – прошептала Хуан так, что слышала только она. – Утоли его жажду. Дай ему то, что ему нужно.

Пальцы скользнули по щеке, оставляя ледяной след. Ю безропотно встала и последовала за хозяйкой, как марионетка.

Они шли по потаенным коридорам, освещенным тусклым багровым светом фонарей. Сквозь стены доносился приглушенный гул веселья – смех, музыка, сдавленные стоны. Это был другой мир, параллельный, грязный и бесшумный.

Хуан остановилась у неприметной панели в стене, вставила крошечный ключик и открыла потайную дверцу. Легкий толчок в спину – и Ю оказалась в маленькой, роскошно убранной комнате. Воздух здесь был густ от запаха сандала и чего-то тяжелого, животного. Посредине лежали алые подушки, а у стены стояло большое зеркало в золоченой раме.

– Жди, – бросила Хуан и бесшумно исчезла, захлопнув за собой потайную дверь, ставшую частью стены.

Три года, – промелькнуло в голове. Три года с той ночи.Ю опустилась на колени перед зеркалом. В отражении на нее смотрела незнакомая девушка с взрослым, уставшим лицом. Она машинально поправила серебряную шпильку в волосах.

Дверь в комнату с треском распахнулась.

– О! А вот и моя звездочка! – прогремел грубый, нарочито громкий голос. В комнату ввалился мужчина. – Прости, дверь у вас хлипкая. Или я слишком напорист, хах!

Он вышел на свет. Джонка «Чжулун» вылепила из него эталон морского волка: широкие плечи под потертой бригантиной, обросшее щетиной лицо, всклокоченные волосы, собранные кожаным шнурком. Ему было лет двадцать пять, но во взгляде, блуждающем по комнате, читался опыт, купленный не в портовых тавернах, а в открытом море под огнем.

Он, не церемонясь, скинул с плеч плащ из шкуры белого тигра и достал из-за пояса пистолет – странный, с длинным стволом и граненым барабаном.

– Видала такое? Кольт. Чертова машина для убийства. Четверых моих ребят уложил за минуту. Я должен был стать пятым… – он покрутил оружие в руках и бережно положил его на тумбу рядом с пистолетом. – Но успел подобраться ближе вот с этим.

В его руке мгновенно оказался боевой топор. Рукоять была вырезана в форме дракона, чья пасть, раскрытая у обуха, будто изрыгала само лезвие.

– Мой отец, – сказал Чжэн, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. – Его звали «Южным пиратом». Но это было давно. До того, как пришли они со своим проклятым зельем.

Он отбросил топор на подушки и сел напротив Ю, пристально рассматривая ее.

– Ладно, хватит о грустном. Я ведь пришел к тебе, кроха. Как зовут?

– Ю, – тихо ответила она, не опуская глаз.

– Зови меня Чжэн. А теперь… сыграй. – Он достал из-за пазухи изящную флейту из слоновой кости и протянул ей. – Должно быть, проще, чем твой шэн?

Когда ее пальцы коснулись прохладной кости, его рука вдруг накрыла ее ладонь. Грубая, в шрамах и мозолях. Он крепко сжал на мгновение, словно проверяя на прочность, затем отпустил.