Умственный и физический труд. К теории социального синтеза

Для доказательства этого тезиса об историческом генезисе «чистого рассудка» из заранее данных общественных форм необходимо в первую очередь выделить особую, присущую деньгам форму абстракции. Требуется продемонстрировать, что эти формы действительно согласуются с последними организационными принципами количественного естествознания, скажем, в его классической ньютоновской форме. Следовательно, необходимо осуществить социальную дедукцию категорий, функционально родственную кантовской «трансцендентальной дедукции». Тем самым тезис Маркса, который больше, чем любой другой, резюмирует принцип исторического материализма, согласно которому «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», обретает еще более высокую точность.

Деньги представляют собой ответвление, точнее, вещественное обособление товарной формы, которая сущностным образом принадлежит отношению взаимного присвоения, имеющему место при обмене. Поэтому задача доказательства состоит в развитии или дальнейшем расширении анализа товара, к которому Маркс впервые подступился в своем сочинении «К критике политической экономии» (1859), а затем в начале «Капитала». Мы говорим «подступился», поскольку, вопреки сложившемуся консенсусу о неприкосновенности анализа товара в его Марксовой разработке, не считаем его ни полным, ни безукоризненным во всех компонентах. Маркс первым открыл феномен товарной абстракции, распознав и описав его во всем фундаментальном значении, но он не исследовал детально содержащиеся в ней характерные формы. Он, в соответствии со своей целью критики политической экономии, рассматривал свое открытие со стороны его экономических импликаций, но преимущественно только с этой стороны. Его теоретико-познавательными импликациями он не занимался, и я согласен с Юргеном Хабермасом в том, что игнорирование теории познания, унаследованное Марксом от Гегеля, составляет недостаток, а не преимущество марксистской теории[11].

Разумеется, наш взгляд на релевантные теоретические позиции внутри немецкой классической философии существенно отличается как от традиционного способа рассмотрения, так и от концепции Хабермаса. Для оценки этих позиций мы используем в качестве критерия разделение умственного и физического труда. В соответствии с этим критерием теория познания представляет существенный материалистический интерес, поскольку она помогает объяснить это разделение. Но в материалистической теории познания речь никогда не должна идти о «познании» без учета присущего ему отношения физическому труду. Человеческое мышление вообще вызывало философский интерес лишь в качестве отделенной от физического труда деятельности. Теоретическая философия стала первенцем этого разделения. Кантовская постановка вопроса об «априорных синтетических суждениях» вне всякого буржуазно-философского контекста все еще сохраняет легитимный смысл в следующем виде: как возможно достаточное для производственных процессов и в то же время независимое от физического труда естествознание? Разделение головы и рук теснейшим образом связано с классовым разделением общества. Капиталистический способ производства был бы невозможен, если бы источник производственной техники находился бы в руках рабочих. Он предполагает познание природы из иных источников, нежели физический труд. Так понятый, кантовский вопрос находится в одном ряду с исследованием Маркса о том, как возможно производство как процесс увеличения стоимости капитала, то есть производство не по законам производства, а по законам обмена, и как возможен обмен, содержанием которого является не обмен, а присвоение прибавочного продукта.

Упрек в дуализме может быть адресован кантовскому образу мыслей лишь как буржуазной философии. И здесь он оказывает ей честь. Как может истина буржуазного мира быть выражена иначе, нежели дуалистически? Гегель распознает здесь и не-истину и выходит за буржуазные границы. В этом состоит его величие. Но он приходит к единству, превосходящему буржуазный мир, только через исключение теории познания, то есть через гипостазирование. Процессуальным путем он приводит антитезы, в которых погрязает критическая философия, к разрешению в диалектике. Диалектика свершается. Как вопрос о возможности она была бы невозможна. Но свершение гегелевской диалектики – это лишь философия, и овладение миром осуществляется исключительно работой духа, в строгой «имманентности». Поэтому оно происходит только в воображении духа, и даже в этом воображении гипостазирование в конечном счете претендует на значимость лишь для неизменного буржуазного мира и его государства. По словам Адорно: «Если бы гегелевский синтез был верным, то он был бы ложным». В том, что касается исключения теории познания, марксизм действительно не разделяет гегелевский интерес. Его интерес противоположный.

К критике политической экономии должна быть добавлена критика теории познания. Они идут рука об руку, не подчиняясь друг другу и не главенствуя. Формально-историческое объяснение политической экономии, то есть ее «критика», и историческое объяснение формы познания, то есть критика имманентного псевдообъяснения, являются самостоятельными по отношению друг к другу систематическими задачами, ни одна из которых не может быть примешана или присоединена к другой. Хотя они произрастают из одной и той же исторической почвы, экономика и естествознание полностью слепы в отношении друг друга и независимо друг от друга обладают своей специфической логикой и собственной строгой необходимостью.

С самого начала развитие капиталистического способа производства представляло собой с одной стороны экономический, а с другой – интеллектуальный процесс, и оба эти процесса разворачивались в, казалось бы, случайной, но на самом деле в обусловленной строгой необходимостью исторической синхронности. В результате «коммерческой революции», положившей конец феодализму и давшей старт капитализму, перед производством встали задачи, с которыми можно было справиться только решениями общественного масштаба. Они не только превосходили экономические ресурсы средневекового ремесленника как индивидуального штучного производителя, они в буквальном смысле на голову были выше его понимания. Техника огнестрельного оружия, расширенных горнорудных разработок, металлургии, городского строительства, возведения портовых сооружений, океанского судоходства и т. д. требует чего-то большего, чем вспомогательные средства персонального единства рук и головы, глазомера или физических сил индивидуального труда. Персональное единство рук и головы разрушилось, уступив место их социальному расщеплению. Ручной труд стал кооперативным, во все большей мере обобществленным, но односторонне физическим трудом, требовавшим «подчинения капиталу». Умственный труд развился в количественный метод точных наук, то есть в способ познания, осуществляемого обобществленным умом. Капиталистический производственный процесс, использующий обобществленный труд, и наука, основывающаяся на обобществленном, но односторонне интеллектуальном мышлении, развивались pari passu в силу своей сущностной взаимосвязи, тайна которой кроется в формах и функциях основополагающего социального синтеза.

В «Капитале» анализируется и описывается экономическая сторона этого общеевропейского процесса, чего, в сущности, достаточно для понимания эпохи, в которую еще всецело господствовала диалектика сугубо стихийной причинности и в которую отсутствовал общий понятийный знаменатель для ее экономики и ее наук. Но с конца эпохи Маркса, приблизительно с 1880 года, вся констелляция социального синтеза начала коренным образом меняться. Социальный синтез сдвигается от процесса обмена к трудовому процессу, запутываясь в противоречиях их сосуществования, когда один уже потерял контроль над ходом общественного развития, а другой еще его не получил. Базисы синтеза различны – в этом кроется противоположность между классовым обществом и бесклассовой социальностью. С проблемами, вызывающими столь глубокие изменения, можно справиться, лишь обладая ключом, открывающим доступ к пониманию всего процесса развития в целом. Из сказанного явствует, что настоящее исследование отнюдь не является идеолого-теоретическим трактатом, за который его приняли некоторые мои критики[12]. Цель моих исследований состоит не столько в проведении анализа общественного бытия ради объяснения сознания, сколько, наоборот, в преобразовании вопросов о формировании сознания в вопрос об углубленном понимании бытия. Определенные фундаментальные формальные проблемы сознания должны быть преобразованы в рычажные точки для изменения общественного бытия. Это относится в первую очередь к феноменам сознания, которые по традиционным меркам составляют главный интерес теории познания, то есть к общественно необходимым формам мышления, от которых зависит возможность математического познания объектов. Логически последовательная дедукция этих форм мышления рассматривается как методологически релевантная для нашего понимания общественного бытия в соответствии с историко-материалистическим принципом, согласно которому, если нам не удается дедукция таких необходимых форм мышления из общественного бытия, то наше понимание этого бытия неизбежно остается противоречивым или неполным. «Если экономический анализ капитализма не отвечает этому критерию, то в каком-то месте он не будет соответствовать и изменению общественного бытия. В его историческом понимании общественного бытия будут оседать непрозрачные остатки. Они обусловливают друг друга»[13]. Именно поэтому я настаиваю, что предпринимаемые здесь анализы следует понимать как дополнение и продолжение Марксова анализа товара.

Очевидно, что вследствие вступления капитализма в позднюю фазу своего развития, а именно стадию перехода к какому-то иному состоянию, некоторые аспекты его структуры и конституции социального бытия вообще предстали в новом свете. Необходимо с большей аналитической точностью обратиться к определенным чертам глубинных взаимосвязей, как к тем чертам, которые для Маркса были еще относительно периферийными и сугубо формальными, подобно всему, что связано с феноменом познания, так и к некоторым сторонам экономического базиса, таким, как общее значение соизмеримости труда и его радикальных модификаций или, наконец, точное соотношение между производительными силами и производственными отношениями, когда они изменяются, а также обратное действие форм мышления и познания на развитие производительных сил в нашу эпоху сциентизации технологии. Все это явления, свойственные нашей эпохе переходного общества, которые должны получить марксистское осмысление, а это, в свою очередь, возможно только в том случае, если мы не будем мертвой хваткой цепляться за буквальный текст Марксовых формулировок, а попытаемся усвоить принципы мышления Маркса, чтобы вывести его концепцию из застывшей формы и привести ее в продуктивное движение, соответствующее ходу самой истории в направлении имманентной необходимости сознательного контроля над обществом.

В этом свете следует оценивать настоящее исследование. Поле анализа расширяется за пределы концептуальных разработок самого Маркса, становясь отправным пунктом и началом продуктивного развития его теории. Чтобы эти усилия при всех своих слабостях были вознаграждены по достоинству, требуется определенная доза готовности к пониманию и признанию, поскольку естественным образом существует риск, что теория, созданная умом такого поразительного масштаба и такой разносторонности, как ум Маркса, выйдет за границы, очерченные ее создателем, причем не потому, что интеллектуальная мощь Маркса оказалась недостаточной, а потому, что история оставила позади описанное им положение вещей. Сегодня речь не может идти об имманентно-дословной интерпретации работ Маркса, подобной интерпретации собрания библейских текстов, которая не обращала бы самого пристального внимания на ход истории. Если марксисты перестанут быть историческими материалистами, они перестанут быть марксистами.

Нижеследующее исследование состоит из трех частей. Первая посвящена расширенному анализу товара и систематична по своему существу; во второй рассматриваются особенные вехи истории познания; в третьей речь идет о решающих изменениях социального синтеза в нашу собственную эпоху.

Часть I

Форма товара и форма мышления – критика теории познания

1. Продолжение критической линии – гегелевской или кантовской?

Мы прольем новый свет на эволюцию идей и сдвинем акценты в их оценке, если рассмотрим движение философии от Канта к Гегелю с точки зрения умственного и физического труда, отношения между первым и вторым и их глубокого разрыва при капитализме. Тогда оценка философии перестанет быть делом узких специалистов в области философского мышления, предметом внутрицеховых дискуссий о содержании понятий, и выйдет в пространственно-временное, историческое поле зрения, став доступной среди прочего и тем, кто занят ручным трудом. Например, вполне прояснятся, по меньшей мере отчасти, кантовские спекуляции по поводу «вещи в себе». Если рассматривается только деятельность теоретического разума, как это происходит в «Критике чистого разума», если анализ сосредоточен исключительно на понятийных формах умственного труда в «чистой математике» и «чистом естествознании», на определении их границ и характера действенности, на самой «их возможности вообще» или на их методе, то очевидно, что нечто остается вне поля этого рассмотрения и это именно ручной труд. Ручной труд создает вещи, в которых теоретический разум усматривает только «явления», и ему присуща реальность иного характера, нежели та, которую этот разум вообще способен приписать объекту познания. В ходе нашего исследования выявится, что сам труд, причем только в качестве такового, ускользает от любых понятий товаропроизводящих обществ и остается им «трансцендентным», поскольку все эти понятия восходят к формируемой этими обществами сети присвоения. Этот факт, несомненно, укрывается от мышления Канта, главная цель которого состояла в утверждении обосновывающей самое себя автономии умственного труда, да и вообще как научных, так и всех прочих интересов буржуазного, «образованного» класса. При этом «вещь в себе» переливается множеством значений, прежде всего в этике, где моральный индивидуум убеждается, что «вещь в себе» содержится внутри него самого ради его свободы как таковой.

Однако дуализм, который Кант изо всех сил сохранял от начала до конца, представляет собой несравненно более соответствующее истине отражение капиталистической действительности, чем попытки его последователей устранить этот дуализм, сводя все к «имманентности духа». Уже Фихте называет Канта «умом на три четверти», поскольку тот сам не вывел всей полноты следствий из своей собственной философии. Между тем, как известно, произошла Французская революция, в ходе которой буржуазия, казалось, полностью овладела всей реальностью, не оставив места для какой-либо контрреальности. Можно сказать даже, что после Французской революции все общество превратилось в пищу для капитала. Но для эпохи Гегеля и для духа, определявшего его точку зрения, этот аспект еще отнюдь не был очевиден. Он воспринимал революцию в ее первоначальном смысле, вместе со своими друзьями Гёльдерлином и Шеллингом прочитывал каждое событие, каждую газетную новость как философское свершение, смотрел на вступившего в Йену Наполеона, как на «мировой дух», которого он «увидел восседающим на коне». Это было «господство идеи», но также и полет над исторической почвой, вознесение, настаивавшее на осмысленных импликациях осуществления свободы и понимавшее ее систематически, вне зависимости от того, предоставляли ей приют парижские улицы и подвалы или нет. Для Гегеля было недостаточно воспринимать свободу лишь в качестве требования и идеала, какой она была для Канта, философию которого Маркс назвал «философией Французской революции», философией в стадии революции. Для Гегеля она стала законом, согласно которому осуществляется движение действительности. Для него мышление и бытие уже не противостоят друг другу как противоположности, они стали единством, и то же самое относится ко всем антитезам и дихотомиям философской рефлексии. Это единство с давних пор подразумевалось в оппозициях бытия и мышления, идеала и действительности, сущности и явления, формы и материи и т. д.; их единство было тем, что они означали, их истина. Так из логики появилась диалектика. Определения реализовывались, но при этой реализации условия их реализации изменялись таким образом, что каждое определение, чтобы реализоваться, должно было развиваться дальше, чтобы быть самим собой – превращаться в свое иное. Истина становилась порождающим время процессом, который должен был затрагивать то, что существовало всегда, что пребывало во времени и осуществлялось в нем. Разумеется, родимое пятно, буржуазное классовое происхождение этой идеи, обнаруживает себя в том обстоятельстве, что она была только идеей, диалектика – не более чем логикой, реализация – исключительно философией, а осуществление не происходило нигде, кроме как в «имманентности духа». Бытие, с которым находится в единстве мышление, было не пространственно-временным бытием вещей и отношений фактической истории и исторических фактов, а представляло собой бытие, которое Гегель в основополагающем пункте «Логики» выводил из копулы высказывания «Я есть Я», а стало быть, не что иное, как бытие самого мышления, бытие, с которым сплетается мыслящее мышление, и, говоря материалистическим языком, самоотражение тотального классового господства буржуазии. Из всех философий, которые «только различным образом объясняли мир», не «изменяя его», гегелевская является самой показательной, именно потому, что она попусту растрачивает форму изменения бытия, саму диалектику, исключительно на «идею». Чтобы диалектика стала пригодной для Маркса, ее следовало «перевернуть», а еще лучше вывернуть наизнанку. Прежде всего она должна была перестать быть логикой[14]. Разумеется, в процессе классовой борьбы за изменение действительности необходимо мыслить диалектически, а чтобы этому научиться, можно пойти в школу Гегеля, быть может, даже в соответствии с ленинским предложением учредить «общество охраны гегелевской диалектики». Но диалектика в марксизме нужна отнюдь не ради гегелевской логики. Марксистская диалектика обращена к общественному бытию, поскольку марксизм стремится сделать это бытие такой действительностью, в которой реальность обладает смыслом, а смысл становится реальным, а стало быть, в ней человеческое общество выходит из своего «доисторического» состояния, в котором человечество является игрушкой тех или иных проявлений природной необходимости. Для достижения этой цели человеческое общество в своей целостности должно пониматься исходя из методологического постулата, в котором возможность этой цели, реальная возможность ее осуществления, уже рассматривается как подлинно определяющий человеческую историю и всецело господствующий над ней природный закон, а стало быть, как лежащая в основании всех ее событий истина. Этим постулатом является исторический материализм. Под этим выражением, «исторический материализм», подразумевается, что человеческая история является частью естественной истории, а именно – что в конечном счете она почти всегда подчинена материальной необходимости. Эта материальная необходимость становится человеческой, то есть природа находит свое продолжение в форме человеческой истории, тогда, когда появляется труд. В том, что люди не живут в стране молочных рек с кисельными берегами, то есть не существуют даром, но и не кормятся слепо как животные, тем, что им предоставляет природа, а живут по мере своего труда, а стало быть, за счет инициируемого и осуществляемого ими самими производства, состоит естественный базис человеческой жизни и «материализм» человеческой истории. «В производстве своей жизни», гласят первые слова, которыми Маркс начинает экспозицию принципов материалистического понимания истории. Можно даже сказать, что основной закон исторического материализма – это закон стоимости. Но закон стоимости начинает действовать там, где продукт человеческого труда превосходит простую естественную потребность и становится межчеловеческой «ценностью» (“Wert”), а это тот рубеж, где возникают товарный обмен и эксплуатация, а стало быть, где, говоря немарксистским языком, происходит «грехопадение», или, говоря марксистским языком, начинаются «овеществление» и «самоотчуждение» человека, его порча без проклятия, его ослепление без потери зрения, устанавливаются общественно обусловленная природная причинность «экономики» и господство естественности, устранить которые человеку суждено, когда придет время. Иными словами, закон стоимости становится основным законом исторического материализма в эпоху классового общества. Итак, каким же образом к марксистским инстанциям – историческому материализму, закону стоимости, классовому обществу, экономике, самоосвобождению человека из его доисторического состояния – относится диалектика? Согласно отстаиваемой в этом сочинении точке зрения, диалектика не включена в марксистское мышление подобно тому, как, например, гегелевская диалектика включена в логику Гегеля. Но она не включена и в историю как часть ее фактичности. Если некто является позитивистом и настаивает на том, чтобы регистрировать истину как камень среди камней, факт среди фактов, то ему никогда и ни при каких обстоятельствах не найти путь к диалектике. Диалектика все же включена в историю, но она открывается в ней лишь тому, кто рассматривает историю исходя из методологического постулата исторического материализма. И она откроется ему потому, что диалектика, как ее развивал Гегель, представляет собой единство бытия и мышления, смысла и реальности, и потому, что это единство, понятое материалистически, с самого начала составляет сущность человеческой истории, даже если у того, кто не знает ничего лучшего, чем явление, никогда не возникает потребности что-либо выяснить об этой сущности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См.: Politikon, nos. 35–36; Sopo, no. 12; Argument, no. 64 и Neues Roter Forum, no. 4/71.

2

Основные дополнения находятся: в конце введения; в форме новой главы 5, озаглавленной «Экономика и познание»; далее в параграфе «Атомарность»; дополнение о понятии природы на основании товарного производства; важные добавления и новая редакция главы «Классическое общество присвоения», а также last not least следует упомянуть полностью новую редакцию приложения А. Многочисленные менее значительные вставки не требуют детального перечисления.

3

Рукописи из его наследия были изданы Принцхорном под заглавием «Сознание как рок».

4

Alfred Sohn-Rethel, “Materialism and its Advocacy”, Modern Quarterly, vol. 3, no. 1 (Winter 1947–1948), p. 74–83.

5

Alfred Sohn-Rethel, “Warenform und Denkform: Versuch einer Analyse des gesellschaftlichen Ursprungs des ‘reinen Verstandes’” in Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt-Universität zu Berlin, Gesellschafts- und Sprachwissenschaftliche Reihe 10/2–3 (1961), S. 163–179.

6

Alfred Sohn-Rethel, “The Historical Materialist Theory of Knowledge”, Marxism Today, 1965 (April), p. 114–122.

7

Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 23, с. 374.

8

Особенно показательны связанные с естествознанием места из «Экономическо-философских рукописей 1844 года»: Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 42, с. 152 и далее. Они указывают на то, что естественные науки с самого начала были включены в историко-материалистическую концепцию Маркса.

9

В серии «Франкфуртские доклады по социологии», 1962.

10

«Позитивизм и есть философия технократии», говорит Хоркхаймер: Макс Хоркхаймер, Затмение разума (Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2011), с. 71.

11

Jürgen Habermas, Erkenntnis und Interesse (Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1968), S. 58–59, и следующая глава 3: “Die Idee einer Erkenntnistheorie als Gesellschaftstheorie”.

12

См., например: Helmut Reinicke, “Zur Konstitution des bürgerlichen Bewußtseins bei Sohn-Rethel”, Politikon, no. 36, April/Mai 1971, S. 22–33. Для такой постановки задачи требовались бы усилия, которые в рамках моей книги не предпринимаются. Разве что обсуждение механистического мышления в его различных ипостасях – как идеологии и как науки – может послужить определенной отправной точкой для движения в этом направлении, но именно на него Х. Райнике странным образом не ссылается.