Умственный и физический труд. К теории социального синтеза

Альфред Зон-Ретель

Умственный и физический труд

К теории социального синтеза

Предварительные замечания ко второму изданию

Поводом для значительных расширений и дополнений в этом новом издании моей книги по сравнению с первоначальным вариантом послужила не столько публичная критика, вызванная моей книгой, сколько интенсивные дискуссии, которые я мог проводить как в Германии, так и в рамках «марксистской группы» в Бирмингеме[1]. Стало быть, их цель не состоит в возражении на ту критику, ответ на которую, скорее, должен оставаться прерогативой некоей сводной антикритики, каковая последует, как только я смогу найти для этого время. В своей первоначальной редакции книга была настолько сжатой, что в ней даже теоретически необходимые моменты были изложены чересчур коротко. Этот недостаток будет здесь устранен[2]. Я особенно благодарен Гизеле Дишнер и Крису Беззелу за их продуктивную критику и полезные указания.

Третья часть книги в полностью неизменном виде включена в нынешнее издание. Причина не в том, что она не требует расширения и более конкретной разработки, а, наоборот, в том, что настолько она их требует, что если бы я захотел здесь удовлетворить эту потребность, то появилась бы какая-то новая книга. Сколь кратким и абстрактным ни было бы изложение, я не отступаю от универсальных теорем, которые в нем выдвигаются. То обстоятельство, что в этой форме они уже не могут считаться просто абстрактными теоремами, мне представляется достаточно очевидным. Однако я надеюсь, что пройдет не слишком долгий срок, прежде чем я смогу устранить этот недостаток в специальном сочинении.

Альфред Зон-Ретель

Бирмингем, 15 апреля 1972 год

Предисловие

Настоящее исследование ждет непростой прием, поскольку, являясь марксистским оно, однако, по своему языку и отчасти по своему понятийному аппарату существенно отклоняется от привычных для марксизма стиля и терминологии. Судить о том, недостаток это или объективная необходимость, до прочтения невозможно; в конце новации могут выглядеть не столь радикальными, как в начале. Но я допускаю, что очевидные диссонансы в способе выражения могут вызвать недоверие, хотя и не допускаю того, что такого рода недоверие оправданно в данном случае, и полагаю также, что при более близком знакомстве с материалом исследования оно скоро развеется.

Само исследование посвящено рассмотрению отношения между базисом и надстройкой. Оно по большей части ведет в новые для марксизма области или, если угодно, к возведению дополнительных строений. Маркс и Энгельс разъяснили общую архитектуру здания истории, состоящего из производительных сил и производственных отношений, вместе составляющих материальный базис для надстройки, коей является сознание. Но они не оставили чертежа лестницы, ведущей от фундамента к этой надстройке. Эту лестницу или, по крайней мере, ее голый, но точный по форме бетонный каркас мы здесь и намереваемся рассмотреть. Последний, чтобы оставаться в равновесии, должен быть надежно прикреплен к фундаменту, а для товаропроизводящих обществ такое крепление можно найти только в формальном анализе товара. Но этот формальный анализ нуждается в надлежащем расширении и углублении, прежде чем он станет способным охватить все положение дел в целом.

Поэтому новизна и необычность нашего предприятия состоит в изменении трактовки анализа товара, то есть именно той части теории Маркса, которая обычно рассматривается как ее неприкосновенный краеугольный камень. А стало быть, представляется вполне уместным предпослать теоретическому изложению краткие заметки идейно-биографического свойства о том, как формировалась и вырабатывалась эта неканоническая точка зрения и к чему она первоначально восходит. Кроме того, возможно, нуждается в объяснении и тот курьезный факт, что исследование подобного характера готовилось в течение целых 50 лет, прежде чем впервые предстать перед читателем.

Лежащий в его основании ход мыслей в общем и целом восходит к контактам с Эрнстом Блохом, Вальтером Беньямином, Теодором В. Адорно, Зигфридом Кракауэром и к влиянию работ Георга Лукача, Макса Хоркхаймера и Герберта Маркузе. Он берет начало в конце Первой мировой войны и непосредственно следовавшие за ней годы, то есть в то время, когда ожидалась германская пролетарская революция, которая, так и не состоявшись, потерпела отнюдь не неизбежное политическое поражение. Сколь бы странно сегодня это ни звучало, я без колебаний могу утверждать, что современное развитие марксистской мысли в Германии, представление о котором дает, например, Франкфуртская школа, направляется импульсами, исходящими из этой эпохи, а стало быть, в определенном смысле из теоретической и идеологической надстройки несостоявшейся германской революции. В нем отдаются эхом канонада в Королевских конюшнях в рождественские дни 1918 года и выстрелы берлинских боев Союза Спартака. Во всяком случае, что касается меня, то я знаю, что это был бурный, пробиравший до самых глубин дух, охваченные которым мы ходили по улицам, встречались на углах и в залах для собраний и который спустя 50 лет все еще дает о себе знать здесь, на этих страницах.

Уже в 1916 году, будучи школьником, я начал читать Августа Бебеля и Маркса, меня выгнали из дома, а в 1917 году вместе с Эрнстом Толлером я участвовал в первых антивоенных манифестациях студентов в Гейдельберге. Для нас мир мог бы рухнуть, только бы оставался Маркс. Но затем все расстроилось, революция то продвигалась вперед, то отступала, пока, наконец, не сошла на нет, ленинская Россия становилась все более далекой, в университете учили, что даже в теоретическом отношении Маркс был не во всем прав, что учение о предельной полезности имело множество преимуществ, а также что у Макса Вебера нашлось буржуазное противоядие от марксизма. Но все это касалось нас только внутри университетских стен, за их пределами встречались куда более живые умы – а среди них, кроме вышеназванных, мой незабвенный друг Альфред Зайдель, покончивший с собой в 1924 году[3], – и здесь для истины еще не все было потеряно. Но как можно превратить это во что-то серьезное? Я засел за Маркса и начал читать «Капитал» – oui, «Lire le Capital», Louis Althusser, vous avez bien raison! [да, «Читать „Капитал“», Луи Альтюссер, вы совершенно правы] – с каким-то озлоблением, полный решимости не отступаться. Должно быть, прошло около двух лет, в течение которых я, отодвинув на задний план свою учебу в университете, исписал горы бумаги, разбирая каждое ключевое выражение, встречающееся на первых 60 страницах «Капитала», исследуя определяющие его признаки и, прежде всего, его метафорическое значение, разлагая его на части и вновь собирая воедино. И результатом этого экзерсиса стала неколебимая уверенность в непреложной истинности Марксова мышления вместе с неустранимым сомнением в полноте и последовательности анализа товара в том виде, в каком он был изложен. Здесь крылось еще что-то, нечто большее, чем то, что удалось выявить в своем анализе Марксу. И, наконец, после безумной концентрации интеллектуальных усилий мне открылось, что в сердцевине формальной структуры товара должен быть обнаружен трансцендентальный субъект. Разумеется, каждому было очевидно, что это безумие, и никто не скрывал этого мнения, однако я знал, что мне удалось ухватиться за кончик нити, другой конец которой пропадал из виду. Но тайное тождество формы товара и формы мышления, которое я разглядел, было столь потаенным, столь конститутивным образом спрятано в целостной структуре буржуазного мира, что мои первые наивные попытки открыть на это глаза другим, скорее, привели к тому, что на меня махнули рукой, как на безнадежный случай. «Зон-Ретель не в своем уме!», таков был сочувственный, но окончательный вердикт, скажем, ценившего меня Альфреда Вебера. При таких обстоятельствах с надеждой на академическую карьеру, естественно, было покончено, вследствие чего я со своей idée fixe в течение всей жизни оставался аутсайдером. Лишь у нескольких одиночек, похожих на меня аутсайдеров, позднее появились родственные идеи, и никто не относился к ним с большей симпатией, чем Адорно, который в своем мышлении и на свой собственный манер шел по следам той же самой истины. Мы обсуждали с ним этот вопрос в 1936 году. Однако его мысли были заняты не анализом товара, а совсем другими вещами. Поэтому даже с ним контакт оставался лишь частичным, и, чтобы распутать нить истины, я мог полагаться только на самого себя. Понятно, что здесь было не обойтись без задержек и длительных перерывов, вызванных как финансовыми причинами, так и прочими обстоятельствами. В пересчете на годы перерывы, регулярные периоды затишья в сумме длятся даже дольше, чем времена интенсивных теоретических усилий, в течение которых моя проблема постепенно разрабатывалась и прояснялась. После Второй мировой войны в Бирмингеме, где я поселился в качестве антинацистского беженца, я встретил в лице профессора Джорджа Томсона единственного известного мне человека, который, как и я, осознал формально-генетическую связь между философией и денежной экономикой, причем абсолютно независимо от кого-либо и в совершенно иной области, а именно в поле исследования греческой Античности. С ним у нас дело дошло даже до совместной работы, но объемистая рукопись написанной в 1951 году по-английски книги «Умственный и физический труд, критика идеалистической эпистемологии» (Intellectual and Manual Labour: Critique of Idealistic Epistemology), несмотря на настойчивые усилия, так и не была опубликована, поскольку, с точки зрения партийного издательства, она была слишком неортодоксальной, а в глазах буржуазных издателей чересчур «воинственно марксистской».

В конце концов, до печати дошли только три моих текста: статья по марксистской методологии в Мodern Quarterly[4], представленная в этой книге во втором приложении, затем перепечатка доклада, прочитанного в узком кругу в Университете Гумбольдта и озаглавленного «Форма товара и форма мышления, Опыт о социальном генезисе „чистого рассудка“»[5], и, наконец, статья «Историко-материалистическая теория познания» в Marxism Today[6]. Одобрительное упоминание моей теории Джорджем Томсоном в его великолепной книге «Первые философы» было, к сожалению, почти полностью проигнорировано в Западной Германии, отчасти из-за антикоммунистической косности, отчасти из-за интеллектуального снобизма в отношении общепонятных марксистских работ. Эти вещи настолько дьявольски сложные, что, по крайней мере, язык должен оставаться ясным и простым, а кроме того, не следует забывать, что марксизм ведь в конечном счете касается и рабочих!

Остаюсь в неоплатном долгу перед Джоан, моей женой, за жертвы и терпение, без которых моя работа никогда не увенчалась бы успехом.

Введение

Настоящее исследование основывается на убеждении, что для понимания нашей эпохи требуется более широкий подход к марксистской теории. Это расширение ведет не за пределы марксизма, а вглубь него. Причина, по которой принципиальные вопросы нашей эпохи вызывают такие трудности, состоит в том, что наше мышление является недостаточно марксистским и оставляет без должного внимания важные области.

Мы понимаем нашу эпоху как время, когда на повестке дня стоит переход от капитализма к социализму и построение социалистического общества. Тогда как эпоха Маркса еще целиком и полностью оставалась внутри процесса развития капитализма, а тенденции, подталкивающие эту общественную формацию к ее концу, лишь намечали границу ее теоретической перспективы. Ясно, что этот эпохальный сдвиг существенным образом смещает историко-материалистическое поле зрения. Переход от капитализма к социализму означает, согласно характеристике Маркса, конец человеческой предыстории, то есть переход от стихийного развития человечества к сознательному. Для понимания стихийных общественных форм, особенно на их последней, капиталистической ступени, требуется в первую очередь точное знание причинно-следственной связи между развитием материальных производительных сил и формированием общественных производственных отношений и влияния, оказываемого ими друг на друга. В «Капитале», разумеется, имеются многочисленные указания, затрагивающие вопрос о том, как общественный базис определяет духовную надстройку и порождает необходимые «духовные потенции материального процесса производства»[7], но вот проблемы сознательной формации как таковые не стоят в центре главного труда Маркса, не образуют его первичного компонента. Но эти вопросы становятся основными вопросами нашей эпохи.

Мы говорим о духовных потенциях, поскольку историко-материалистический взгляд на природу современной технологии и ее теоретический базис в естественных науках важнее для возможности сознательного общества, чем понимание формирования идеологического сознания. Вопрос о естествознании и его познавательных формах был упущен Марксом из историко-материалистического поля зрения. В знаменитых методологических принципах 1859 года наука не упоминается, хотя они должны стать руководящими принципами для той интеллектуальной позиции, которая сама выдвигает и имеет полное право выдвигать притязание на научность. Научность его собственной интеллектуальной позиции коренится для Маркса в классовой позиции пролетариата, а та посредством теории трудовой стоимости глубоко укоренена в истории. Однако естествознание не причисляется ни к идеологической надстройке, ни к общественному базису и тем самым исторически не принимается в расчет. В тех местах «Капитала», где оно упоминается, его внутренняя теоретическая возможность трактуется как нечто само собой разумеющееся. Это историко-материалистическое упущение вопроса о естественно-научном познании привело к в высшей степени проблематичному раздвоению мышления в марксистском лагере. С одной стороны, все, что предстает, представало и еще будет представать перед миром сознания в качестве феноменов, понимается исключительно исторически и диалектически расценивается как обусловленное временем. С другой же стороны, в вопросах логики, математики и объективной истины мы перемещаемся на почву вневременных норм. Стало быть, марксист является материалистом в отношении исторических истин, но идеалистом в отношении истины природы? Разрывается ли его мышление между диалектическим понятием истины, к которому существенным образом причастно время, и недиалектическим понятием истины вневременной нормативности?

Пожалуй, вряд ли требуется подчеркивать, что у самого Маркса никакой подобной двойственности несовместимых образов мышления не наблюдается. Свидетельства обратного в его ранних сочинениях, включая «Коммунистический манифест», слишком многочисленны, чтобы их здесь приводить[8]. Я сошлюсь на выдающееся исследование Альфреда Шмидта «Понятие природы в учении Маркса», в котором об этом сказано все необходимое[9]. В «Капитале» Маркс уже в предисловии к первому изданию также говорит о «развитии экономической общественной формации как об естественно-историческом процессе» и обосновывает свой метод рассмотрения тем, что он способствует утверждению именно этой истины. Но в своих сочинениях Маркс не дал разъяснений, необходимых для того, чтобы в мышлении его последователей и приверженцев не произошло расщепления на два противоречащих друг другу понятия истины, диалектического и материалистического для понимания истории и вневременного, то есть идеалистического по форме для познания природы. Это дает о себе знать в сочинениях Энгельса по естествознанию и в «Диалектике природы», пусть даже, возможно, и скорее косвенно, вследствие того фактически сугубо орнаментального характера, к которому здесь сведена диалектика.

Не стоит считать выявление этого раздвоения в марксистском мышлении какой-то необязательной мелочностью. В нынешнюю эпоху его преодоление представляет собой жизненно важный вопрос для социалистической теории и практики. Для построения социализма требуется, чтобы обществу удалось подчинить себе современное развитие естествознания и технологии. Но пока формы естественно-научного мышления и технологический аспект производительных сил принципиально избегают историко-материалистического способа рассмотрения, такое подчинение не представляется возможным. В таком случае сегодняшнее человечество будет идти не к социализму, а к технократии, то есть к такому будущему, в котором не общество будет господствовать над техникой, а техника над обществом. Если марксизму не удастся лишить почвы вневременную теорию истины господствующих естественно-научных эпистемологий, то конец марксизма как интеллектуальной позиции станет не более чем вопросом времени. И это относится не только к западному миру, где технократическое мышление основывается на позитивизме[10], но в той же степени и к социалистическим странам, в которых технократию чтят от имени «диалектического материализма».

Таким образом, историко-материалистическое объяснение генезиса и развития естественно-научной формы познания является одной из тех сфер, для которых признается необходимость расширенного варианта марксистской теории. Еще одна причина – отсутствие теории умственного и физического труда, их исторического разделения и условий их возможного воссоединения. Еще в «Критике готской программы» Маркс, перечисляя предварительные условия «высшей фазы коммунистического общества», говорит о том, что должно «исчезнуть порабощающее человека подчинение его разделению труда [и] вместе с этим исчезнуть противоположность умственного и физического труда». Но невозможно понять, от какого условия, в свою очередь, зависит исчезновение этой противоположности, если прежде не вскрыты причины его исторического возникновения. Однако теория Маркса не предлагает для этого возможностей. В самом деле, противоположность умственного и физического труда в той или иной форме проходит через всю историю классового общества и экономической эксплуатации. Эта противоположность представляет собой один из тех феноменов отчуждения, за счет которых живет эксплуатация, подобно тому, как растение живет за счет азота. Однако отнюдь не очевидно, почему в распоряжении господствующего класса на короткое или длительное время всегда оказывается именно та специфическая форма умственного труда, в которой он нуждается. И хотя тот или иной умственный труд, несомненно, коренным образом теснейше связан с причинами классового господства, он нуждается в определенной минимальной степени духовной независимости, чтобы приносить пользу господствующему классу. Деятели умственного труда, будь то священники, философы или ученые, также не тождественны непосредственным обладателям и первичным бенефициарам господства, в которое они вносят свой незаменимый вклад. Объективный познавательный характер умственного труда, более того, само понятие истины, появляются в истории в ходе разделения головы и рук, которое, в свою очередь, является частью общественного классового разделения. Следовательно, объективность и классовая функция интеллектуального познания сущностным образом связаны и лишь рассмотренные в своей связанности они могут быть объяснены. Но какие следствия вытекают из этой ситуации для возможности современного, находящегося на высокой ступени технологического развития бесклассового общества?

Этот вопрос указывает на еще одну потребность, которая не актуализировалась прежней марксистской теорией. На чем вообще основывается различие между классовым обществом и общественной бесклассовостью? Оба они представляют собой формы общественных производственных отношений, но это универсальное понятие не дает нам никаких различий, играющих решающую роль при переходе от капитализма к социализму и особенно при строительстве социализма. Необходим специфический и однозначный общественно-структурный (не идеологический) критерий, с помощью которого бесклассовое общество может быть идентифицировано в своем отличии от любого классового общества.

Три выделяемые здесь группы вопросов внутренне взаимосвязаны, а связующим их звеном является социальный синтез. Под этим понятием, которое мы поставим в центр всех наших дальнейших рассуждений, мы подразумеваем функцию, в различные исторические эпохи опосредствующую бытийную связь людей с жизнеспособным обществом. Как изменяется и преобразуется общество, так и социальный синтез, связующий многообразие данных в нем зависимостей людей друг от друга, порождаемых разделением труда, в жизнеспособное целое.

Всякое общество представляет собой бытийную связь множества людей, конституируемую в их действиях. То, что делают люди, имеет первичное, а то, что они думают, вторичное значение для их социальной связи. Их действия должны соотноситься друг с другом, чтобы составить часть общества, а эта соотнесенность должна обнаруживать минимальную степень единообразия, чтобы общество могло представлять собой жизнеспособную взаимосвязь. Соотнесенность действий друг с другом может быть осознанной или бессознательной, но она должна присутствовать, чтобы общество было способно функционировать и люди не гибли от своей взаимозависимости. Это – формулируя в самом общем виде – условие существования общества любого типа, то, что мы понимаем под термином «социальный синтез». Таким образом, это понятие есть не что иное, как особый компонент Марксова понятия общественной формации, а именно специфический структурный компонент, который после моих многолетних занятий историческими формами мышления представляется мне существенным для понимания их исторической обусловленности. С помощью этого понятия я могу сформулировать основополагающий тезис, согласно которому общественно необходимые структуры мышления той или иной эпохи находятся в тесной формальной связи с формами социального синтеза этой эпохи. Фундаментальные трансформации в социальном синтезе происходят тогда, когда изменяется способ действий, соотнесенность которых друг с другом определяет связность человеческого бытия, например производительных или потребительских действий, посредством которых человек осуществляет обмен с природой, или же действий межчеловеческого присвоения, разворачивающихся за кулисами такого рода обмена с природой, и носят характер эксплуатации, даже если принимают форму товарного взаимообмена. В ходе дальнейшего исследования эти различия привлекут наш интерес, поскольку понятие социального синтеза способно доказать свою легитимность только своей методологической полезностью.

Для облегчения понимания объективной исторической связи, которая будет исследоваться на нижеследующих страницах, мы можем заранее обрисовать ее в главных чертах.

В товаропроизводящих обществах деньги образуют основание социального синтеза и для выполнения этой функции нуждаются в определенных формальных качествах высшей степени абстракции, обязательных для всех товаров и услуг, которые фактически производятся или даже только могут производиться в этих обществах. Эти абстрагируемые от потребительной стоимости формальные качества, которые, таким образом, с необходимостью присущи деньгам для выполнения их социальной функции, не проявляются в самих деньгах, более того, они вообще не могут «проявиться» как чистые формальные абстракции. В деньгах проявляется их материал, их форма, оттиснутые на них символы, то есть то, что превращает их в вещь, которую носят в кармане, которую можно получать и расходовать. Но то, что превращает эту вещь в деньги, связанные со стоимостью и «стоимостной абстракцией», есть нечто существенно отличающееся от всего, что в ней можно увидеть, ощутить или подсчитать, а именно нечто чисто формальное по своей природе и находящееся на высшей ступени всеобщности и, соответственно, абстракции. Оригинальный тезис, отстаиваемый в данном сочинении, гласит, что формы абстракции, составляющие социально-синтетическую функцию денег, могут быть установлены и выделены, и, если это происходит, они оказываются последними организационными принципами познавательных функций мышления, которые становятся необходимыми в товаропроизводящих, а стало быть, использующих денежное обращение обществах. Они суть принципы познания, образующие понятийный фундамент как античной философии, так и современного естествознания, которым мы ради простоты можем присвоить получившее распространение после Канта наименование «априорных категорий». Тогда эти категории представляли бы собой формы обобществления мышления, позволяющие достаточно умному и образованному индивиду пользоваться понятийно независимым интеллектом или рассудком, мыслящим за общество. Разумеется, самому индивиду, особенно современному, его обобществленное мышление, наоборот, кажется деятельностью собственного, пусть и таинственного по своему происхождению (данного Богом или же отрицающего Бога), но логически автономного и присущего исключительно ему ego cogitans. Однако, согласно нашему объяснению, эти категории заранее формируются обществом и поэтому даются индивиду в готовой (но еще долго не идентифицируемой непосредственно) форме, а следовательно, категории действительно «априорны» и, естественно, тождественны для всех индивидов этого общества. Кант знал, что они заранее сформированы, но он помещал процесс формирования в сознание в качестве не локализуемого как во времени, так и в пространстве, фантасмагорического «трансцендентального синтеза». В действительности синтез, формирующий абстрактные категории, представляет собой исторический процесс и присущ только некоторым, четко определяемым общественным формациям. Деньгам, точнее, их социально-синтетической функции, свойственны черты несомненного портретного сходства, если мы можем так выразиться, с «трансцендентальным субъектом», прежде всего формальный характер, благодаря которому деньги могут быть функционально универсальными, то есть, несмотря на все различия валют, оставаться одними и теми же деньгами. Однажды заполучив этот общественный продукт «чистого разума», человек превращается в какое-то раздвоенное существо, которое с помощью «его» интеллекта осуществляет универсальный духовный, а с помощью его тела индивидуальный физический труд, взаимосвязь которых для него совершенно непонятна. Фактически «человек» распадается на интеллектуалов и рабочих. В той мере, в какой интеллект (в особенности благодаря Галилею) методологически формируется в орган объективного познания в отношении природы, которой общество должно овладеть для своего исторического прогресса, интеллектуал становится слепым в отношении общества. Его философия драматическим образом неизбежно превращается в ложное сознание, нисколько не вредя объективной значимости осуществляемого им научного познания природы.