banner banner banner
История усталости от Средневековья до наших дней
История усталости от Средневековья до наших дней
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

История усталости от Средневековья до наших дней

скачать книгу бесплатно

Переписчики, служившие герцогу Бургундскому и сопровождавшие его во время путешествия в папский город Авиньон в мае 1344 года, официальным языком сообщают об упадке и болезнях. Болезни и в особенности смерти – это самые тяжелые невзгоды, с которыми им пришлось столкнуться во время путешествия: в период с мая по октябрь 1344 года заболели и были оставлены на месте пятьдесят четыре человека, четверо из них умерли; это около трети герцогской свиты[85 - Dubois H. Un voyage princier au XIV

si?cle // Voyages et voyageurs au Moyen ?ge. Actes des congr?s de la SHMESP. Paris: Publications de la Sorbonne, 1996. P. 88.]. Та же мысль косвенным образом подтверждается в письме Людовика VI королю Кастильскому, написанном в 1387 году: «две тысячи военных», которых он посылает тому на помощь, должны быть доставлены «как можно более аккуратно и с наименьшим ущербом для них»[86 - «Guillaume de Naillac et Gaucher de Passac, chevaliers, chambellans du roi, s’engagent, moyennant une somme de cent mille francs, de mener deux mille hommes d’armes que le roi envoie au secours du roi de Castille, contre le duc de Lorraine». Paris, 5 fevrier 1387 // Choix de pi?ces inеdites relatives au r?gne de Charles VI / pub. par L. Douet d’Arcq. Paris, 1863. T. 1. P. 77 («Гийом де Нейлак и Гоше де Пассак, рыцари, камергеры короля, обязуются за сто тысяч франков возглавить две тысячи латников, которых король посылает на помощь королю Кастилии, воюющему против герцога Лотарингии»).].

То же самое можно увидеть в литании, посвященной путешествию Эсташа Дешана (XV век), в которой описано его крайнее изнурение, и в то же время в ней упоминается, наоборот, интерес к знакомству с миром для лучшей его оценки:

И не узнает домосед,
В ком духа странствий вовсе нет,
Какая боль людей терзает,
Какой их страх одолевает,
Как плещут море и река
И как чужого языка
Слова на слух и разум лягут.
Он не узнает тела тягот.
А путник, как бы ни устал,
Всё это подлинно узнал[87 - См.: Une «invitation» au voyage en forme de balade par Eustache Deschamps. https://www.moyenagepassion.com/index.php/2017/08/08/une-invitation-au-voyage-en-forme-de-ballade-par-eustache-deschamps/ (дата обращения: 15.07.2023).].

В связи с этим символичным оказывается религиозное регламентирование, приветствующее ограничение путешествий. В Средние века архиепископ Рауль де Бурж «предостерегает» священников от слишком долгих переходов: те, кто живет дальше, чем «шесть или семь миль от города», должны «собираться в группы по десять человек и посылать к епископу одного из десяти в четверг на Страстной неделе, чтобы получить в три разные склянки миро для крещения и елей для новообращенных и больных»[88 - Mazel F. L’ Еv?que et le territoire: l’invention mеdiеvale de l’espace. Paris: Seuil, 2016. P. 113.]. Визиты епископа строго регламентированы, всегда проходят торжественно, но «не часто»[89 - Ibid.] вплоть до XI–XII веков.

Были также паломничества – такие многочисленные и разнообразные, что считались «самой распространенной причиной перемещений»[90 - См.: Chevalier B. Op. cit. P. 15.]. В религиозном мире это было способом «идти по следам Христа»[91 - Kessler H. L. Marcher dans les pas du Christ // Voyager au Moyen ?ge. P. 16.], который сам был странствующим проповедником, представлявшим собой «архетип путника»[92 - Ibid.]. Паломничества стояли особняком, поскольку они полностью меняют банальный смысл усталости: паломники не терпят усталость, но желают ее, их страдания не случайные, а желанные; достигнув же цели, они обретают «величие». Босой пилигрим с посохом и сумой – не только средневековый образ искупления, даваемого посещением святых мест и реликвий, это также образ стойкости, вырабатываемой странствиями. Усталость имеет нечто общее с искуплением: «Любое средневековое паломничество в силу трудностей путешествия (усталость и опасности, поджидающие в дороге) до некоторой степени представляет собой акт покаяния»[93 - Vogel C. Le p?lerinage pеnitentiel // Revue des sciences religieuses. 1964. Vol. 38. № 2. P. 113.]. Это лаконично формулирует Альфонс Дюпрон: «Пилигрима создает испытание пространством»[94 - Dupront A. Du sacrе. Croisades et p?lerinages: images et langages. Paris: Gallimard, 1987. P. 374.]. Те, кто путешествовал на Восток, кто шел по горе Синай в сторону гроба Господня, с жаром говорили об искуплении грехов, ни о чем другом, кроме как о тяготах и их конечном смысле – созидании:

Мы с трудом, ценой очень больших усилий, карабкались до ее вершины, некоторые переходы были настолько трудны и опасны, что в это трудно поверить. О, усталая человеческая плоть! Сколько же страхов и невзгод приходится тебе выносить, чтобы достичь божественной благодати[95 - См.: Martoni N. de, Anglure O. d’. Vers Jеrusalem: itinеraires croisеs au XIV

si?cle / prеf. de J. Meyers. Paris: Les Belles Lettres, 2008. P. 104.].

Парадоксальным образом находились и те, кто был готов платить, чтобы другие «терпели лишения» за них. Скончавшийся Ги де Дампьер, в 1251 году ставший графом Фландрии, отписал в завещании «сумму в восемь тысяч ливров тому, кто, в случае если граф не сможет осуществить свое желание посетить Святую землю, совершит за него это паломничество»[96 - См.: Derode V. Histoire de Lille. Paris, 1848. T. I. P. 259.]. Это была значительная сумма, если учесть, что капеллан Ги «ежедневно получал овес для двух лошадей; шестнадцать ливров на сукно и двадцать ливров годового содержания»[97 - Ibid. P. 277.]. Существовала практика индульгенций, финансовых компенсаций за грехи, разрешенная каноном от 992 года[98 - См.: Durand de Maillane P.?T. Dictionnaire de droit canonique et de pratique bеnеficiale. Paris, 1761. Art. «Indulgences».]; суровость противостояния зависела от ассигнованной суммы.

Первый симптом – усталость ног

В середине периода Средневековья у добровольно принимаемых тягот существовали свои особенности. Образ страданий здесь – особые стигматы, раны, еще раз демонстрирующие разнообразие изнурения: они сконцентрированы на определенных участках тела, внимание обращено на стертые в кровь ноги паломника. В первую очередь это механические повреждения: «в Средние века не существовало специальной обуви для ходьбы»[99 - См.: Voyager au Moyen ?ge. P. 51.]. Башмаки, как правило сшитые из цельного куска кожи[100 - См.: Ibid. См. также: Doucet J. Chaussures d’antan. Paris: Devambez, 1913. P. 12.], не защищали ни от неровностей дороги, ни от долгой ходьбы. Но полученные ранения облагораживают, добавляя к добровольно принятым страданиям новую боль. Отсюда – переходы, которые совершались босиком. Святой Гийом из Верчелли в XII веке «прославился тем, что в пятнадцатилетнем возрасте именно так дошел до Компостелы»[101 - Girault M., Girault P.?G. Visages de p?lerins au Moyen ?ge. Paris: Zodiaque, 2001. P. 261.]. Сцены покаяния или процессии паломников, идущих босиком, стали общим местом, они часто изображались на капителях колонн церквей XII–XIII веков[102 - Ibid. P. 24.]. Говоря о покаянии Персиваля, Карин Уельчи называет это явление «повсеместным умерщвлением плоти»[103 - Ueltschi K. Le Pied qui cloche ou le lignage des boiteux. Paris: Honorе Champion, 2011. P. 71.]. Эту же мысль подтверждает и Людовик Святой, во время взятия Дамьетты (Думьята) в 1249 году приказавший очистить город «от останков людей и животных и прочих нечистот», после чего совершить переход через город, причем «для пущего благочестия все должны быть босыми, как бароны, так и простолюдины»[104 - Les Grandes Chroniques de France, selon qu’elles sont conservеes en l’еglise de Saint-Denis en France / pub. par M. Paulin Paris. Paris, 1836. T. IV. P. 311–312.]. В этом добровольном согласии на страдания, надежном способе получить прощение грехов видится величие.

Другая епитимья, в которой проявляется участие в судьбе путников, – омовение их ног в знак раскаяния. Людовик Святой каждую субботу «имеет обыкновение мыть ноги беднякам в укромном месте»[105 - Ibid. P. 354.]. Изабель, дочь венгерского короля, в 1230 году достигла святости, отдавшись служению самым обездоленным:

И когда бедняки пришли к вечерне, чтобы отдохнуть, она посмотрела, у кого из них была самая плохая обувь; тем вымыла она ноги; а на следующее утро дала им обувь, подходящую по размеру, потому что у нее были припасены большие и маленькие башмаки для нуждающихся; и она сама помогла им обуться. А потом она проводила их до дороги, по которой им предстояло идти»[106 - Ibid. P. 247.].

Как видим, ноги – это символ страдания, усталости и времени.

ГЛАВА 4. УСТАЛОСТЬ КАК «ИСКУПЛЕНИЕ»

Другой аспект усталости представляют собой многочисленные виды деятельности, направленные исключительно на искупление, – это добровольно принимаемые на себя муки. Религиозный мир создает для этого все условия, а тщательно продуманные действия определяют интенсивность этой усталости. Это в первую очередь касается духовных лиц, главной целью телесных страданий которых является спасение души; в Средние века мистицизм сопровождается все более изобретательными мучениями.

Путешествие как «наказание»

Некоторые паломничества совершались не по собственному желанию; они были так тяжелы и даже символичны, что представители власти использовали их в качестве наказания. Такие паломничества переставали быть чем-то интимным и становились социальным деянием. Паломничество становилось «наказанием», тщательно закодированной расплатой, причем длительность пути паломника связывалась с тяжестью совершенного «преступления». Священнослужитель намечает путь, «благословляет грешника, дает ему шапку, посох и суму, а также охранную грамоту… <…> прибытие на место паломничества означает искупление грехов»[107 - См.: Lambert B. Les pratiques de la pеnitence dans l’Eglise d’Occident // Garrigues et sentiers. 11 octobre 2010.]. Паломничество, таким образом, осуществляет функции правосудия, Церковь или чиновники выносят приговор, достаточно суровый даже для уголовных преступников. По письму от 1387 года был помилован некто Жан Биго из Сен-Морис-де-Ну, виновный в убийстве, «при условии, что он отправится в собор Нотр-Дам-дю-Пюи, находящийся в Грассе, и отслужит сто обеден за спасение души покойного»[108 - См.: Verdon J. Voyager au Moyen ?ge. Paris: Perrin, 2003. P. 260.]. В 1393 году были отпущены грехи двум жителям прихода Азе-ле-Брюле, участвовавшим в убийстве какого-то громилы и в ограблении некой женщины, «при условии, что один из них отправится в Нотр-Дам-дю-Пюи, другой – в собор Святого Якова в Галисии»[109 - Ibid. P. 260–261.]. Таким образом, целью подобного наказания были нравственные муки и физические страдания паломников, «опасность которых сегодня невозможно даже вообразить»[110 - Derode V. Op. cit.], писал в 1848 году Виктор Дерод.

Однако у подобных судебных решений должны быть какие-то границы. Суд выносит наказание, но «предоставляет» приговоренных их судьбе. От подобного наказания есть и «ущерб». Дороги, захваченные отъявленными преступниками, становятся менее безопасными. В обществе нарастает тревога, несмотря на то что Жиль Шарлье на Вселенском соборе в Базеле в 1433 году по-прежнему связывает паломничество с «искуплением грехов»[111 - Ibid.]. Как бы там ни было, факты остаются фактами: perigrinatio (паломничество) вскоре обвинили в том, что оно «не столько является средством исправления, сколько провоцирует скандалы»[112 - Vogel C. Op. cit. P. 121.]. Такие судебные решения стали выноситься все реже, и к XIV–XV векам подобная практика исчезает, на смену паломничеству приходят самобичевание и телесные наказания. Однако существование паломничества, несмотря на то что время его прошло, остается не менее заметным, и главное ощущение, которое оно оставляет, – это усталость и изнеможение путников, совершающих эти средневековые путешествия.

Труд во искупление

Тяжелый физический труд также может быть «тенденциозен», причем цель у этой тенденциозности специфически религиозная. Об этом – нравоучительные рассказы, тем более что праздность в Средние века очень беспокоила монастырский мир, считалась «врагом души»[113 - Wenzel S. The Sin of Sloth: Acedia in Medieval Thought and Literature. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1967. P. 36.], признаком скуки, «вины», отсутствия рвения[114 - См.: Rabinbach A. Le Moteur humain: l’еnergie, la fatigue et les origines de la modernitе (1992) / trad. par Michel Luxembourg. Paris: La Fabrique, 2004. P. 58. См. также: Loriol M. Le Temps de la fatigue: la gestion sociale du mal-?tre au travail. Paris: Anthropos, 2000; Les moines et l’acеdie: naissance de l’individu. P. 22.]. На первом месте должны быть готовность к жертве и полнейшая самоотдача; так поступают девушки, работающие в больницах: они «ревностно помогают страждущим и нуждающимся беднякам»[115 - Henry J. Livre de vie active de l’H?tel-Dieu de Paris / еd. par M. Candille // Archives de France. 1964. P. 29.], или святая Дуселина, основавшая в XIII веке в Марселе женский монастырь. Монахини «изнуряли себя»[116 - Vie de sainte Douceline // Voix de femmes au Moyen ?ge: savoir, mystique, poеsie, amour, sorcellerie. XII

– XV

si?cle / еd. par D. Rеgnier-Bohler. Paris: Robert Laffont, 2006. P. 301, 315, 317.], чтобы лучше служить своим подопечным; так же поступал святой Юлиан, вместе с женой создавший странноприимный дом «для бедняков»[117 - См.: Voragine J. de. Saint Julien // La Lеgende dorеe / еd. par A. Boureau. Paris: Gallimard, 2004. P. 174.]. Это огромный кропотливый труд, последствия которого плохо описаны, масштабы которого превалируют над результатами; главное в этом труде – не разнообразие действий, а их нескончаемость. Неизбежное изнурение связывается с непременным требованием: никогда ни на минуту не забывать о жертвенности, поддерживать полнейшую самоотдачу. В распорядке парижской городской больницы ставились бесконечные задачи: стирка и застилание постелей, отопление и сушка белья, уборка и мытье пациентов, текущий уход – и уход последний; все это «мучительно»[118 - Henry J. Op. cit. P. 34.], потому что «непрерывно», «изо дня в день, из ночи в ночь»[119 - Ibid.]. К тому же вся эта работа неявным образом уподоблялась стигматам, наносимым себе самому, епитимьям, намеренно наносимым себе ранам, что было очень распространено в Средние века. Святая Дуселина, чтобы иметь больше возможностей молиться, разработала специальное устройство: натянула веревку над кроватью, а конец этой веревки наматывала себе на талию. «Как только она шевелилась, веревка натягивалась и безжалостно будила ее»[120 - Vie de sainte Douceline. P. 302.]. Святой Иероним, отшельник-пустынник, помогавший сбившимся с пути путешественникам[121 - См.: Le Goff J. La Civilisation de l’Occident mеdiеval. Paris: Arthaud, 1964. P. 118. Ces ermites «mal connus, foisonnant par toute la chrеtientе, dеfricheurs, tapis dans les for?ts o? ils sont assaillis de visiteurs, placеs aux bons endroits pour aider les voyageurs ? trouver leur chemin, ? franchir un guе ou un pont, mod?les non corrompus par la politique du clergе organisе». Жак Ле Гофф об отшельниках, «мало кому известных, но которых много во всем христианском мире, живущих в неосвоенных местах, прячущихся к лесах, где их обуревают посетители, помогающих путешественникам найти дорогу, мост или брод, не испорченных политикой официального духовенства».], наносил себе удары, чтобы любой ценой избежать сна: «если меня одолевает сон, я бьюсь об землю своими голыми костями, которым трудно держаться вместе»[122 - Voragine J. de. Saint Jеr?me // La Lеgende dorеe. P. 813.].

От навязанных страданий к созерцанию

Если проследить за действиями святой Дуселины, становится очевидным, что конечная цель – не столько труд, сколько созерцание, не столько земное, сколько небесное. Крайняя степень страданий как будто способствует ее достижению. Дуселина с течением времени оставляет тяжелые работы, находит «уединенные места»[123 - Vie de sainte Douceline. P. 319.], обустраивает «тайную часовню», предается «высшему экстазу», «на протяжении целого дня испытывает восторг»[124 - Ibid. P. 322–323.], вплоть до левитации. Исступление преображает ее, привлекает к ней посетителей и верующих, усиливает «набожность», оправдывая «великую традицию» средневековой Церкви: «превосходство созерцательной жизни над жизнью активной»[125 - Putallaz F.?X. Thomas d’Aquin, Pierre Olivi, figures enseignantes de la vie contemplative // Vie active et vie contemplative au Moyen ?ge et au seuil de la Renaissance / dir. par C. Trottmann. Rome: Еcole fran?aise de Rome, 2009. P. 372.]. На примере цистерцианцев и Бернара Клервоского[126 - Le Goff J. La Civilisation de l’Occident mеdiеval. P. 118.] мы видим сложную иерархию: нельзя преуменьшать значение монашеской мистики, соединяющей «молитвы и ручной труд»[127 - См.: Vie active et vie contemplative au Moyen ?ge.]. Нельзя забывать о физическом изнурении, обозначающем «греховную природу человека»[128 - Vial M. La vie mixte, selon Jean Gerson // Op. cit. P. 392.], но это лишь один из этапов. Верх в данном случае берет созерцание, медитация. Именно это иллюстрирует путь святой Дуселины, подтверждающий уверенность ее современника Петра Иоанна Оливи, лангедокского мистика: «Цель активной жизни – подготовка к медитации»[129 - Putallaz F.?X. Op. cit. P. 372.]. Подобная искупительная усталость могла быть, таким образом, «фазой», подготовительным актом перед другим – главным – миром. Нам открывается новая усталость – когда человека охватывает экстаз, он «отрывается» от себя, и культура времени, за неимением адекватных ментальных механизмов, воскрешает в памяти его физические, а не духовные черты. Должно проявляться внутреннее изнеможение. Если невозможно описать его психологически, то можно постичь: неслыханное утомление великих мистиков – вещь «явная». Святая Дуселина «отдавала себя Богу с таким жаром, что ее тело изнемогало от этого духовного пыла, от которого она таяла»[130 - Vie de sainte Douceline. P. 324.].

То же самое находим у Вильгельма Тирского, историка крестовых походов XII века, который обнаруживает у нового короля Иерусалима Бодуэна II стойкое духовное рвение и бесконечные молитвы: «Он молился без устали, и его руки и колени были покрыты мозолями, потому что он постоянно стоял на коленях и налагал на себя прочие епитимьи»[131 - Guillaume de Tyr. Chronique // Croisades et p?lerinages. P. 556.]. Так описывали физическое состояние и насилие над телом, действия и их результат, тогда как речь шла в большей мере о внутреннем усилии и напряжении духа. Как бы там ни было, остается это искупительное изнурение, высоко ценившееся в средневековом мире. Оно навязывало телу самые разнообразные страдания, среди которых бесконечные паломничества, беспрерывная работа монахов и монахинь, мучительная самоотдача мистиков. Неопределенный спектр усталости – как навязчивый и такой долгожданный признак искупления.

ГЛАВА 5. ПОВСЕДНЕВНЫЙ ТРУД: ОТНОСИТЕЛЬНОЕ «ЗАТИШЬЕ»?

Наконец, мы не можем игнорировать повседневный труд – четвертое «приложение» усталости в Средние века, после войны, путешествий и «искупления» грехов. Нет ничего менее явного и случайного. Усталость труженика не имеет ценности, в отличие от усталости путешественников, воинов или «святых», которым всегда воздается должное и чья усталость не остается незамеченной. Ежедневные действия работников не заслуживают внимания, они почти «забыты» в своей назойливости, унылые усилия потрачены впустую. Эти усилия – судьба безвестных людей, находящихся во мраке, на обочине жизни и очень далеких от какого бы то ни было величия или искупления.

«Тривиальность» деревенского труда

Подобное несуществование отправляет прежде всего в самые отдаленные времена, к статусу крепостного крестьянина X–XI веков, существа, «смиренно платящего оброк и отрабатывающего барщину», связанного «по рукам и ногам»[132 - Fourquin G. Le temps de la croissance // Histoire de la France rurale / dir. par G. Duby, A. Wallon. Paris: Seuil, 1975. T. I. P. 545.], перед которым стоят бесконечные задачи. Его зависимое положение множит эти задачи: его могут заставить делать «все что угодно». Его жизнь и легитимность зависят от «отсутствия границ запрашиваемых услуг… что ясно характеризует его положение как объекта»[133 - Duby G. Guerriers et paysans // Fеodalitеs. Paris: Gallimard, 1996. P. 31, 34.], что не дает возможности обращать внимания на усталость. С тех пор повторяется одна и та же картина: «Крепостным – все лишения, вся боль и все беды»[134 - Mayaud S. P. Le Servage dans la Marche. Paris, 1878. P. 6.]. И безразличие: крайняя степень изнурения крестьян в расчет не принимается. Бертран де Борн в «Сирвенте» (XII век) даже оправдывает жестокость по отношению к ним: «Никогда не следует жалеть простолюдина, если он поранил руку или ногу или если он в чем-то нуждается»[135 - См.: Bessmertny Y. Le paysan vu par le seigneur. La France des XI

et XII

si?cles // Campagnes mеdiеvales: l’homme et son espace. Mеlanges offerts ? Robert Fossier / dir. par Е. Mornet. Paris: Publications de la Sorbonne, 1995. P. 609.]. При этом нам нужно учитывать целиком условия жизни труженика, которому суждено быть бессильным перед законом, безжалостным законом, пришедшим свыше, само существование которого возводит усталость в ранг обязанности, не заслуживающей реального интереса.

В XII–XIII веках происходят, однако, некоторые изменения, не означающие, впрочем, что на усталость начинают обращать внимание и говорить о ней; разве что косвенно. В первую очередь благодаря самым эрудированным людям эпохи развивается техническая мысль. Появление водяных мельниц, распределительного вала, преобразующего круговые движения в возвратно-поступательные, механического измельчения и ковки позволяет сравнивать старый образ действия с новым, появляется возможность «освободиться от принуждения». Вот что писали в XIII веке монахи, работавшие в мастерских Клерво:

Река… поочередно поднимает и опускает тяжелые опоры, кувалды или, лучше сказать, деревянные ноги… и таким образом избавляет братьев от большой усталости. <…> Сколько лошадей могло быть загнано, сколько людей испытало бы смертельную усталость, делая работу, которую делает для нас милая река, которой мы обязаны и своей одеждой, и пищей. Усилия реки сочетаются с нашими[136 - Анонимный автор XIII века. См.: Dimier A. Les Moines b?tisseurs. Paris: Fayard, 1964. P. 177.].

Другой пример – распространенность слова «инструмент» в Средние века. Инструменты и механизмы должны были «перехитрить» силу, прийти на помощь человеку, заменить его. В «Романе о Роллоне» говорится: «Инструменты помогают мастеру»[137 - Роман о Роллоне, 3-я часть. Цит. по: Verin H. La Gloire des ingеnieurs: l’intelligence technique du XVI

au XVIII

si?cle. Paris: Albin Michel, 1993. P. 25.]. Возникает новая категория акторов: «Наряду с ремесленниками, „людьми орудий“, появляются вместе со своими изобретениями „люди инструментов“»[138 - Moscovici S. Essai sur l’histoire humaine de la nature. Paris: Flammarion, 1968. P. 212.]. Машины те, безусловно, были весьма скромными, и человеческая рука оставалась очень активной, даже «давящей», но ощущение, что усталость преодолена и появился новый мир, дает возможность вспомнить, какими они были.

Отношение к сельским жителям, впрочем, изменилось, когда закончилось крепостное право, в XII–XIII веках. Экономический подъем позволил множеству крепостных выкупить свободу, и «бесконечная» работа трансформировалась в «ограниченную». Существование поденщиков, бригад, подряжающихся на работы, повышает эффективность труда; развивается торговля сельскохозяйственной продукцией: «В 1250–1260?х годах люди интересовались производительностью труда, техникой»[139 - Fossier R. Le temps de la faim // Les Malheurs du temps: histoire des flеaux et des calamitеs en France / dir. par J. Delumeau, Y. Lequin. Paris: Larousse, 1987. P. 143.]. Складывалось разделение труда, зарождалось «управление»[140 - Fossier R., Neveux H. La fin d’une embellie // Les Malheurs du temps. P. 167.] работами, начислялась заработная плата. Изнурительные работы еще упоминаются, но косвенным образом. Конечно, труд не оценивался по достоинству, разве что предпринимались попытки избежать усталости работников при составлении порядка работы. Труд оценивался интуитивно, в зависимости от предполагаемой эффективности, и, конечно, недостаточно: внимание обращали на качество выполненной работы. Пьетро де Крещенци в XIII веке предлагал при найме работника в первую очередь спрашивать у него о работах, «которые он уже выполнял», и о том, «что он делает охотнее всего и что вызывает у него наименьшую усталость»[141 - Pietro de’ Crescenzi. Trattato della agricoltura. Milan, 1805. P. 50.]. Цель этого – гармонизировать активность, сократить простои, с большей эффективностью использовать «ограниченное рабочее время»[142 - Ibid. P. 53.]. Ту же цель преследует другой опрос, придерживающийся критериев пространства и времени: «следует посмотреть, сколько каждый работник может посеять на единицу площади»[143 - Traitе inеdit d’еconomie rurale composе en Angleterre au XIII

si?cle, publiе avec un glossaire par Louis Lacour. Paris, 1856. P. 16.]. Таким образом, впервые появляется понятие порога усталости, перейдя который человек не может продолжать выполнять поставленную задачу. Один и тот же вопрос ставился по поводу усталости как работника, так и его лошади – совмещались продолжительность работы и пройденное расстояние:

Следует узнать, сколько требуется плугов и сколько лье (какое расстояние) в день могут пройти лошади и быки. Один плуг не может вспахать более девяти акров[144 - Ibid. P. 11.].

Наконец, те же вопросы касаются оценки земли, требующей обработки, и относительной эффективности лошадей, которые считаются более подходящими для «каменистой почвы», нежели быки (но платить за работу с использованием лошади приходится больше)[145 - Ibid.]. Опрос носит практический, эмпирический характер и проводится для примерного определения количества рабочих дней, работников, которых предстоит нанять, вида тягловых животных, их стоимости. Ответы, повторим, приблизительные, расчеты сомнительные:

И надо вам знать, что пятеро мужчин за день могут скосить и связать в снопы пшеницу на пяти акрах, кто-то из них больше, кто-то меньше. И там, где каждый берет по два денье в день, вы должны давать за акр пять денье. И там, где четверо берут каждый по одному денье, а пятый, который связывает снопы, два денье, вы должны платить по четыре денье за акр[146 - Ibid. Цит. по: Duby G. L’ Еconomie rurale et la vie des campagnes dans l’Occident mеdiеval. Paris: Aubier; Flammarion, 1977. T. I. P. 312.].

Здесь же говорится о назначенном жалованье: «Если они перевыполнили план, вы не должны платить им больше установленной суммы»[147 - Ibid.], причем даже в том случае, если предполагается различная оплата в зависимости от затрачиваемых «усилий»: например, «гонорар» вязальщика, который должен собирать, сжимать и связывать снопы, составляет два денье, а того, кто просто скашивает пшеницу, – один денье[148 - Ibid.]. А вот как обстояли дела на ферме Карвиль в 1308 году: такая работа, как вспахивание плугом, вместе с манипуляциями лемехом и управлением повозкой стоила дороже, нежели боронение и дальнейшая очистка поверхности[149 - См.: Delisle L. Еtudes sur la condition de la classe agricole et l’еtat de l’agriculture en Normandie. Paris: Honorе Champion, 1903. P. 623.]. Наблюдалась некоторая тенденция к иерархизации «труда» и его оплаты.

В отношении к «подлому люду» ничего не меняется. Усталость бедного человека порой становится предметом осмеяния. В фаблио XII века рассказывается об одном крестьянине из Байёля, вернувшемся домой после работы в поле. Его усталость служит для жены поводом отправить его спать, а затем пойти к любовнику. Конечно, герой изнурен работой и недооценен, но выставляют его идиотом и «противным дураком»[150 - См.: Lorcin M.?T., Alexandre-Bidon D. Le Quotidien du temps des fabliaux. Paris: Picard, 2003. P. 173.].

Надо сказать и о том, как изображалась усталость, каковы были ее признаки, как двигался утомленный человек. Это проявлялось в том, как работник манипулировал орудиями труда, в его молчаливой позе. Например, заступ и мотыга были исключительно мужскими инструментами и использовались при молотьбе и веянии зерна; эти занятия не терпели женской «слабости» – «женскими» орудиями труда считались серп и грабли[151 - См.: Mane P. Travail ? la campagne au Moyen ?ge. Paris: Picard, 2006.]. Здесь мы видим первые попытки оценивать и различать мужскую и женскую усталость. Требуемое усилие должно демонстрироваться: иногда усталость выражается через изогнутые тела, размах движений, как на выполненных в конце XIII века иллюстрациях к манускрипту «Рантье из Ауденарде» (XII век). Многочисленные крестьяне на этих иллюстрациях, согнувшись почти до земли, напрягая руки и ноги, обрабатывают мотыгами землю[152 - Vieil Rentier d’Audenarde. Bruxelles: Biblioth?que royale, ms. 1175, f°156 v.]. То же самое видим в Псалтыре Людовика Святого[153 - Псалтырь Людовика Святого – иллюстрированный псалтырь, хранящийся в часовне Сент-Шапель в Париже. Согласно преданию, книга принадлежала Людовику IX Святому.] – на картинках изображены люди, согбенные до земли, затаскивающие мешки с зерном в амбары[154 - Psautier de Saint Louis. Paris: Biblioth?que nationale de France, ms. latin 10525, f°23 v.]. Здесь мы видим желание изобразительными средствами передать жесты, характерные для усталости и прилагаемых усилий, но при этом отсутствуют какие-либо комментарии, оценки и пояснения.

Наконец, надо упомянуть работы, которые оплачивались сдельно, а не повременно. В данном случае нет никакой возможности оценить степень усталости работников. В XIV веке архиепископ Руанский назначает своим виноградарям жалованье за всю работу, выполненную в течение сезона, а не за каждый день. Некий Тома ле Кошуа получил четыре ливра шестнадцать су за то, что «копал, подрезал лозы, выносил мусор, и выполнял эти работы на протяжении всего сезона на винограднике площадью в пол-арпана[155 - Арпан – старинная французская мера площади, около 3500 квадратных метров.]»[156 - Delisle L. Op. cit. P. 454.], а Робьен Корнильбу получил сорок восемь су «за обработку участка вышеназванного виноградника»[157 - Ibid.].

Плата рассчитывается здесь за весь комплекс работ, без учета времени, потребовавшегося для оказания услуг, или затраченных усилий, несмотря на подробное перечисление поставленных задач. Так было в случае двух работников, неких Жана де Валансьена и Жокара, которые в начале XIV века в области Крессоньер «убирали пшеницу и обустраивали изгородь. <…> Сторож следил за полями и жатвой»[158 - Sivery G. Structures agraires et vie rurale dans le Hainaut ? la fin du Moyen ?ge. Lille: Presses universitaires de Lille, 1977. T. I. P. 397.]. Таким образом, интенсивность труда было «сложно измерить»[159 - Fossier R. Paysans d’Occident, XI

–XIV

si?cle. Paris: PUF, 1984. P. 115.], и, надо сказать, она не признавалась заслуживающей внимания.

Профессии и возникновение понятия «длительность рабочего дня»

Вопросы организации труда и физических затрат возникали в основном в городах, и на этой почве даже случались конфликты. Развитие городов началось в XII–XIII веках и было связано с прекращением нашествий варваров, с интенсификацией товарообмена и с освобождением крепостных. Складываются профессии, городские кварталы различаются по тому, чем занимаются жители, деятельность диверсифицируется: «Сонные деревни превращаются в оживленные рынки»[160 - Landes D. S. L’ Heure qu’il est: les horloges, la mesure du temps et la formation du monde moderne (1983) / trad. par Pierre-Emmanuel Dauzat, Louis Evrard. Paris: Gallimard, 1987. P. 114.]. Устанавливаются и распространяются определенные правила жизни.

Поначалу нормируется длительность рабочего дня и, скрытым образом, усталость, которую вызывает работа. Главный критерий – длительность светового дня. Это зафиксировано в «Книге профессий», появившейся в 1268 году: «Вышеназванные работники должны приходить ежедневно по будням на рассвете и работать до сумерек, которые длятся до заката»[161 - Boileau Е. R?glements sur les arts et mеtiers de Paris // Depping G.?B. Le Livre des mеtiers d’Еtienne Boileau. Paris, 1837. P. 399.]. Таким образом, длительность рабочего дня устанавливалась одинаковой для всех – он начинался с рассветом и длился, пока не начнет темнеть. Конечно, существовали нюансы – в некоторых профессиях рабочий день короче: например, «изготовители приводных ремней имеют право отдыхать в сумерки»[162 - Ibid. P. 63.], так же как и «производители ремней» могут не работать по ночам, потому что «дни длинные, а работа очень тяжелая»[163 - Baudraiers, faiseurs de courroies // Boileau Е. Le Livre des mеtiers / еd par. R. de Lespinasse, F. Bonnardot. Paris: Jean-Cyrille Godefroy, 2005. P. 181.]. В то же время работа в ночное время существовала в некоторых профессиях, связанных с обработкой и переработкой продукции, например красильщикам разрешалось «работать по ночам»[164 - Depping G.?B. Op. cit. P. 112.]; производители масла также могли «работать днем и ночью, если это казалось им правильным»[165 - Ibid. P. 130.].

Конфликты в связи с продолжительностью рабочего дня

Подобная нечеткость в определении не осталась без результата. Возникает напряжение, хозяева предприятий, особенно накануне Черной смерти – эпидемии чумы 1348 года, в период избытка рабочей силы, продлевали «рабочий день»[166 - Roch J.?L. Les Mеtiers au Moyen ?ge. Paris: Jean-Paul Gisserot, 2014. P. 113.]. Это вызвало сопротивление, возникли конфликты по поводу продолжительности рабочего дня; усталость становится неявным алиби, пограничной точкой между тем, что можно терпеть, и тем, что терпеть нельзя. Работники парижских кожевенных предприятий в 1277 году жаловались, что «хозяева очень сильно задерживали их на работе после наступления темноты»[167 - Roch J.?L. Un autre monde du travail: la draperie en Normandie au Moyen ?ge. Rouen: Presses universitaires de Rouen et du Havre, 2013. P. 154.]. Комиссар парижской полиции установил продолжительность рабочего дня: «Работа должна продолжаться до обедни, а во второй половине дня – до захода солнца»[168 - Ibid.]. Похожая ситуация сложилась в 1346 году в Санлисе: двадцать восемь работников кожевенного предприятия воспротивились намерению четырех хозяев продлить рабочий день до повечерия; «Бальи[169 - Бальи (фр. bailli) – королевский чиновник, выполнявший административные и судебные функции.] постановил, что они будут работать до последнего удара колокола, собирающего на вечернюю службу, то есть до повечерия»[170 - Ibid. P. 156.]. Конечно, об усталости здесь не говорится напрямую, но мысль о ней присутствует в жалобе и реакции работников, она принимается во внимание и пусть неявно, но требует компенсации.

Великая чума, пришедшая в 1348 году, вызвала новые изменения. Количество рабочих рук сократилось, и, следовательно, они стали цениться выше; требования работников возросли. Они проявляли дилетантизм и расслаблялись на работе; такое положение вещей оспаривалось хозяевами, но нравилось самим работникам. Вот что по этому поводу писал комиссар парижской полиции в 1395 году:

Как мне стало известно, представителям многих профессий, проживающим в Париже – например, ткачам, сукновалам, мостильщикам дорог, каменщикам, плотникам и прочим, – пришлось по вкусу приходить на работу и уходить с нее когда заблагорассудится, и при этом они требуют, чтобы им платили так, как если бы они работали целый день. Это предосудительно и вызывает жалобы и нарекания со стороны хозяев предприятий, потому что наносит вред не только им, но и общественному благополучию.

Отныне все представители вышеназванных профессий будут работать от зари до зари и делать перерыв на обед в разумно установленное время[171 - См.: Hauser H. Ouvriers du temps passе, XV

–XVI

si?cle. Paris, 1927. P. 78.].

Начались многочисленные трудности и напряжения, в каждом месте свои, в том числе споры внутри профессий. В 1390 году в Бовэ ткачи стали оспаривать у шерстяников их более позднее начало рабочего дня – якобы их собственный труд был более утомителен. Проблема нарастает: из?за усталости, вызываемой конкретными профессиональными задачами и особенностями их выполнения, возникают конфликты. Парламент выступил на стороне ткачей и установил одинаковую для всех продолжительность рабочего дня[172 - Dohrn-van Rossum G. L’ Histoire de l’heure: l’horlogerie et l’organisation moderne du temps / trad. par Olivier Mannoni. Paris: Еditions de la Maison des sciences de l’homme, 1997. P. 315.].

В результате проблем, меняющихся в зависимости от конкретной экономической или демографической ситуации, в середине XII века во многих европейских городах возникло такое явление, как колокол, подающий сигнал к началу работы: campana laboris на севере Италии, cloque des mеtiers в Дуэ, weverscloke в Брюгге, campana pro operarii в Виндзоре[173 - См.: Ibid. P. 310–311.]. Мало-помалу рабочее время перестает зависеть от прежних «природных» факторов или звона церковных колоколов. У него появляется своя специфика. Это несколько снижает напряжение, хотя и не удаляет его полностью, как показывают события в Провене, имевшие место в 1282 году. Рабочие-текстильщики восстали против решения мэра бить в колокол в знак окончания рабочего дня: «Мэр был убит, колокол разбили»[174 - Ibid. P. 310.]. Для восстановления спокойствия в этом районе потребовалась амнистия, объявленная Эдуардом I, королем Англии и графом Шампани, а в Теруане городскому начальству пришлось в 1367 году пообещать «сукновалам и прочим людям, работающим на станках» «навсегда отказаться от ударов в колокол, означающих конец рабочего дня, дабы колокольный звон не вызывал в городе и церкви суматохи и распри»[175 - Landes D. S. Op. cit. P. 117.]. Время и усталость каким-то образом связаны между собой, но об этом пока не говорится открыто.

Надо сказать и о том, что по мере того, как складывались профессии, для урегулирования перерывов и пауз в работе в течение дня существовали свои приемы, которые призваны были ограничить возможные конфликты. Первоначально, согласно королевскому распоряжению от 1369 года и просьбам буржуазии из Труа, игнорировались требования компаньонов-ткачей о трех перерывах – на завтрак, обед и полдник. В тексте документа утверждалось, что следует «работать весь день не переставая, как это делают каменщики, плотники, кровельщики, виноградари и другие рабочие, в каком бы состоянии они ни находились»[176 - См.: Maitte C., Terrier D. Conflits et resistances autour du temps de travail avant l’industrialisation // Temporalitеs. Revue de sciences sociales et humaines. 2012. № 16. http://temporalites.revues.org/2203, в особенности Conflits autour des pauses (дата обращения: 15.07.2023).]. Ясность в этом вопросе стала появляться в начале XIV века. Городские чиновники Турне в 1302 году постановили звонить в колокол, «один сигнал давался для перерыва на обед, другой – для возобновления работы»[177 - Leroux L. Cloches et sociеtе mеdiеvale: les sonneries de Tournai au Moyen ?ge. Tournai: Art et Histoire, 2011. P. 82.]; магистрат Амьена в 1335 году счел ненадежным существующий порядок и добился от короля разрешения звонить в колокол «четыре раза в день – утром, вечером, перед перерывом на обед и после него»[178 - Dohrn-van Rossum G. Op. cit. P. 332.].

Таким образом, рабочее время дробилось, работа чередовалась с отдыхом, устанавливалась предельная длительность рабочего дня. Нарушение порядка влекло за собой последствия – за опоздания рабочих наказывали: например, в итальянском городе Пистоя в 1356 году чернорабочий Капеччо был оштрафован на два су, потому что «stette troppo a tornare da merende»[179 - Pinto G. La rеmunеration des salariеs du b?timent (XIII

–XV

si?cle): les crit?res d’еvaluation // Rеmunеrer le travail au Moyen ?ge / dir. par P. Beck, P. Bernardi, L. Feller. Paris: Picard, 2014. P. 320.] (слишком поздно вернулся с обеда). Рабочее время постепенно отмеряется. Паузы понемногу становятся нормой, как и жесткое наблюдение за рабочими.

Часы на городских башнях

С изобретением в XV веке механических часов рабочее время начинает отмеряться все более точно. Раньше оно варьировалось в зависимости от времени года, а теперь стало неизменным. Теперь ориентируются не по природным явлениям, а по часам, рабочее время фиксируется. Возникает общий для всех критерий длительности рабочего дня, что хотя бы частично устраняет разногласия, как это было в Бурже в 1443 году:

В зимнее время нанятые ткачи и сукновалы должны приходить на работу на рассвете, а летом – между четырьмя и пятью часами утра; у них будет только три часа, когда они смогут завтракать, обедать, полдничать, пить и спать; им нельзя будет куда-либо отлучаться. Они будут получать сколько заработают, и те, кого вечером недосчитаются за столом, потеряют свой дневной заработок[180 - См.: Arnoux M. Relation salariale et temps de travail // Le Moyen ?ge, revue d’histoire et de philologie. 2009. Vol. 115. № 3–4. P. 574.].

Таким образом, в средневековом мире ограничивается продолжительность рабочего дня, в течение времени вносится определенный ритм, выделяются часы на труд и на отдых. Усталость рабочего человека, судя по описаниям, не имеет ничего общего с изнеможением воина, утомлением измученного путника, она никого особенно не волнует. Оценить ее можно с функциональной точки зрения, интуитивно, как само собой разумеющееся. Тем не менее усталость рабочего человека регламентируется и кодифицируется, из?за нее возникают конфликты. Тяготы труда «мобилизуют» работников, пусть иногда неявным образом[181 - Ibid. P. 576.]. О ней пока не говорят вслух, но те, кто ее испытывает, стремятся ее ограничить.

Появление новых профессий

Последняя различительная характеристика – новые профессии, их тяжесть. В сельском хозяйстве, как мы видели, существовала профессия сноповязальщика, которому полагалось собирать колоски в снопы, сжимать и связывать их, – за это платили две денье, и простого косильщика, затрачивавшего меньше усилий, – за это платили полтора денье[182 - См. выше, с. 49–50.]. Профессии в зависимости от тяжести труда иерархизировались и в городах, здесь заработки также дифференцировались в зависимости от затрачиваемых усилий – критерия неясного и почти никак не интерпретируемого. Анализ множества работ, выполнявшихся в городах, приводит к аналогичному выводу: «Заработок зависел от прилагаемых усилий»[183 - Pinto G. Op. cit. P. 316.]. Учитывались такие факторы, как тяжесть манипуляций, сопротивление материалов, тип активности. Тому, кто пилил бревна на строительстве Миланского собора в конце XIV века, платили семь-восемь су, каменотесу – девять-десять су[184 - Ibid. P. 317.]. Дневной заработок того, кто собирал сено в стога в окрестностях Орлеана в середине XV века, составлял десятую часть турнуа[185 - Турнуа, или турский ливр, – одна из основных валют Франции в период с 1230 по 1795 год. Составлял двадцать су. Таким образом, сбор сена в стога оценивался в два су в день.], тогда как дровосек, «пиливший древесину дуба», получал половину турнуа[186 - См.: Mantellier P. Mеmoire sur la valeur des principales denrеes et marchandises qui se vendaient et se consommaient en la ville d’Orlеans // Mеmoires de la sociеtе archеologique de l’Orlеanais. T. V. 1862. P. 440.]. Все зависит от предполагаемой «сопротивляемости» предмета труда, от представлений о требуемых усилиях работника и образе его действий.

Так, уже упоминавшийся Капеччо, нанятый в 1356 году на строительство баптистерия в Пистое, получал «шесть су в день, когда убирал мусор и обломки камней», и восемь су – «когда обтесывал мраморные глыбы»[187 - Pinto G. Op. cit. P. 316.]. Мы видим, что работа с камнем оценивалась дороже всех прочих работ. Мимоходом отметим, что это обесценивало труд женщин, которым на строительстве в Милане в XIV веке платили менее двух су, тогда как «базовый работник» – laborator – получал три су[188 - Braunstein P. Travail et entreprise au Moyen ?ge. Bruxelles: de Boeck, 2003. P. 412.]. Мы видим здесь лишь предварительную оценку, делавшуюся работодателем; усилия, которые потребуются для выполнения работ, только предполагаются, а не определяются точно.

ГЛАВА 6. ОТ СКРЫТЫХ СИЛ К ВЕТРУ ПЕРЕМЕН

Нельзя не сказать о всевозможных видах защиты и приемах для облегчения работы или для уменьшения ее вреда для работников, специфических стратегиях как приметах времени. Делались попытки сдержать усталость или уничтожить ее последствия. С ней борются, изобретают меры предосторожности. Эти важнейшие приемы порой считаются очевидными, существовавшими всегда, а усталость, о которой идет речь, подробно не рассматривается.

Перед тем как отправляться в путь

Конечно, врачи давали множество советов, однако ничто не доказывает, что им следовали. В первую очередь в их текстах упоминались рекомендации, связанные с ходьбой или встречей с далеким и неизведанным, из чего становится понятно, с какими трудностями сталкивались средневековые путешественники. Советы Альдобрандино Сиенского, написанные в XIII веке на местном наречии, адресованы в первую очередь тем, кто собирается «в дальний путь»[189 - Aldebrandin de Sienne. Comment on se doit garder qui cheminer veut / Le Rеgime du corps. P. 68–70.]: существует даже целая глава «Как обращаться со своим телом» (Rеgime du corps). Его многочисленные «рецепты» на первый взгляд просты, он пишет о телесных жидкостях, что совершенно не удивительно: перед тем как отправляться в путь, следует очистить кишечник или пустить себе кровь, чтобы оздоровить организм; есть легкие виды мяса, пить воду – чистую или же настоянную на луке, кислых яблоках или с добавлением уксуса, что, по мнению автора, должно очистить телесные жидкости; не есть фруктов со слишком «влажной» мякотью, которые своей кислотой портят внутренние органы, а также избегать в пути разговоров – это мешает дыханию; голову следует прикрывать от солнца, лицо смазывать какой-нибудь жирной мазью, чтобы предохранить его от жары или холода, во рту носить кристаллик соды, чтобы не было жажды. Во всех этих разнообразных мерах сквозит забота о телесных жидкостях, вплоть до сохранения слюны, призванной отсрочить обезвоживание.

Восстановление сил

В то же время дается мало советов о том, что делать после боя: здесь врачи не очень настойчивы. Их «регулирующие» требования слишком далеки от битв и потрясений. Чтобы понять, какие приемы применялись военными, надо изучать исторические хроники и маршруты их странствий, хвалебные повествования и легенды. Свидетельства основаны на том, что было после боя. Главным по-прежнему остаются жидкости: их потребление – залог восстановления организма. В литературе описаны сцены, как жены или слуги дают участникам Крестовых походов воду для поддержания их сил:

Засучив рукава и сняв длинные плащи, они подносили изможденным рыцарям воду в горшках, мисках и золоченых чашах. Напившись воды, бароны вновь обретали бодрость. Это была помощь, которой они так ждали[190 - Richard le Pеlerin, Graindor de Douai. La Chanson d’Antioche. P. 48.].

Для восстановления сил требуются две вещи: как следует утолить жажду и очиститься. Употребление глагола «освежиться» становится повсеместным. Дюрмар Галльский, герой одноименного романа, и его товарищи «вымылись и освежились»[191 - Durmart le Gallois. Op. cit. P. 589.] после тяжелых боев. Участники Крестовых походов ждут, что от воды, представляющей большую ценность, у них появится второе дыхание, когда они дойдут до Иерусалима[192 - Richard le Pеlerin, Graindor de Douai. La Conqu?te de Jеrusalem. P. 97.]. В XIII веке значение этого слова расширяется: «освежиться» начинает означать «передохнуть, сделать передышку». Робер де Клари упоминает это, рассказывая о походе крестоносцев на Константинополь: «После моря подошли к городу, Полису. Пришли туда и там отдохнули; провели там некоторое время, пока не восстановили силы как следует»[193 - Clari R. de. La Conqu?te de Constantinople // Historiens et chroniqueurs du Moyen ?ge / еd. par A. Pauphilet. Paris: Gallimard, 1952. P. 15.]. В конце XIV века, в 1388 году, Жан Фруассар, описывая воинов у моста Мовуазен, как само собой разумеющееся употребил слово «освежиться»: они сняли каски и, как следует «освежившись», вернулись в бой[194 - Froissart J. Chroniques // Historiens et chroniqueurs du Moyen ?ge. P. 511.]; Фруассар даже подчеркивает многозначность глагола, упоминая возрождение армий двух военачальников, англичанина Николаса Лэма и француза Сен-Пи, «освежившихся» с «новыми мечами»[195 - Ibid. P. 708.] во время выдающегося боя при Сент-Ингельберте. Вода становится метафорой, меняющей смысл, ориентирующей на «воскресение»: восстановление сил и отдых.

Талисманы и драгоценности

В полном соответствии с идеей чистоты, очищения прибегали и к другим методам укрепления сил: например, существовало убеждение, что помочь в этом способен контакт с кристаллическими веществами, которые, проникая в тело, оказывают на него благотворное влияние. Например, барон Томас Марнский во время осады Иерусалима имел при себе «драгоценный талисман, который защищал его от всех бед»[196 - Richard le Pеlerin, Graindor de Douai. La Conqu?te de Jеrusalem. P. 263.]. Обнаженный рыцарь, герой рассказа XII века, «носил на груди камень, придававший ему силу и стремительность»[197 - Le Chevalier nu: contes de l’Allemagne mеdiеvale / еd. par D. Buschinger, J.?M. Pastre, W. Spiewok. Paris: Stock, 1988. P. 103.], а драгоценные камни на поясе внушали ему уверенность в том, что он «никогда не будет побежден»[198 - Ibid.]. Драгоценные камни, жемчуг или бриллианты, вдвое усиливают сопротивление, удаляя «загнивание, пришедшее извне» и не давая развиваться «загниванию внутреннему». К этому добавлялись разные тайные смыслы, обращение к сверхъестественному, к поддержке со стороны скрытых сил. Такова была сила, обретенная Гавейном в романе «Гибельный погост» (L’ ?tre pеrilleux): он повернулся к кресту, который держала наставлявшая его юная девушка: «Обратите взор на крест, переведите дыхание, и ваша усталость полностью пройдет». Мужчина подчинился, скрывая «отвагу и смелость»[199 - L’ ?tre pеrilleux. P. 628–630.]. Или же отсылки к неким чарам, связанным со светом, – как, например, совет, данный той же юной девушкой, чтобы победить противника-дьявола, который, как ожидается, ослабеет, когда день начнет клониться к закату»: «Никогда не встречайтесь с ним лицом к лицу до того, как пробьет девять часов»[200 - Ibid. P. 633.]. Герой соблюдал эту заповедь, и враг оказывался в его власти.

Невозможно не упомянуть здесь о внимании, которое на протяжении долгого времени уделялось темным силам: якобы усталость возникала оттого, что колдуны наводили на человека порчу и вредили ему. Жертвы некоего «дьявольского духа» жаловались на чью-то тайную месть, на «внезапную слабость в руках и ногах», на то, что «силы покинули их», на «желание погрузиться в сон». Это все были «происки колдунов», которым следовало противопоставить другие чары и магию[201 - Ссылки на эту тему присутствуют во многих средневековых текстах, в том числе см.: Vairo L. Trois Livres de charmes, sorcelages ou enchantements. P. 55–57.].

Повсеместно встречается и такой весьма эффективный способ использования драгоценных камней, описанный в «Трактате о камнях» Хильдегарды Бингенской (XII век): «Если кто-то изнурен жидкостями (гуморами), пусть он согреет кристалл на солнце и приложит его к больному месту: жидкость будет изгнана»[202 - Hildegarde de Bingen. Le Livre des subtilitеs des crеatures divines: les plantes, les еlеments, les pierres, les mеtaux. Grenoble: Jerome Millon, 1988. T. I. P. 268.]; если взять в рот сапфир, то «исчезнут ревматические боли»; изумруд, носимый на теле, исцеляет сердце и желудок; если дышать, приложив к лицу сардоникс, «можно укрепить все органы чувств»[203 - Ibid. P. 241.]; карбункул «придает бодрости»[204 - Ibid. P. 257.]. Это в достаточной степени «активные» вещества, способные справиться с любой слабостью, усталостью, болью, измождением и недомоганием. Как видим, различия между утомлением и болезнью стираются. Если драгоценный камень носить постоянно, он будет защищать от любой опасности, поэтому, если боль определяется не очень точно, это не так уж существенно. У драгоценных камней были более скромные «заменители», которые тоже использовались как защита: всевозможные зубы, рога, кости, которые люди победнее носили в качестве подвески под одеждой или поверх нее. Усталость была в те времена лишь одним из недостатков в числе прочих, она мало чем выделялась в ряду других телесных проблем, была мало исследована, разве что как форма непонятной слабости. Отполированные, блестящие, острые, твердые кости, зубы и рога делают образ усталости более ощутимым – в них сквозит сильнейшее стремление противостоять смерти. Эти непонятные органические вещества одновременно присутствуют «в жизни» и «вне» ее, так как над ними не властно время и ничто не может их испортить. Бывшие некогда частью живого организма, они уводят плоть из-под власти времени.

Эссенции и специи

Наконец, нельзя обойти вниманием различные вещества, которые, как было принято считать, проходят через плоть и очищают ее: речь идет, в частности, о специях. Содержащиеся в них почти летучие вещества призваны были восполнять самые неуловимые, самые текучие субстанции тела – жидкости. Все зависит от представления о теле. Воздушная субстанция специй должна была восполнять потерю «духа», материи, близкой к огню, господствующей над органами движения и чувств. Предполагалось, что содержащийся в специях «эфир», проходя через органы, поддерживает нервы и компенсирует испарения, которые вызывает усталость. Травники в своих трактатах описывают огромное количество «укрепляющих» растений и их разнообразное влияние на организм: травы лечат и успокаивают, ими пользуются для ухода за телом и для восстановления сил, они изгоняют болезни и делают жизнь комфортной. Не существует никаких указаний на то, что они облегчают работу или повседневную деятельность, но идею травников подхватили в Париже и стали рекламировать, помимо прочего, «хлеб со специями для сердца»[205 - Цит. по: Husson C.?L. Histoire des pharmaciens de Lorraine. Nancy, 1882. P. 5.]. Специи упоминаются и в романах – например, вспоминается выжатый как лимон Ожье, к которому вернулись силы после того, как он отведал мяса с перцем:

Поешь крольчатины перченой —
И станешь телом обновленный![206 - Gautier L. La Chevalerie. Paris, 1884. P. 634.]

Специи обладают двойной ценностью: они очищают и их действие подобно удару. Специи – вещь субъективная. Помимо того, что они источают эфирные пары, они как бы взрываются во рту, вызывают дрожь во всем теле, и оно становится физически сильнее. Иначе говоря, идет игра с ощущениями, жар специй возвращает телу утраченную выносливость. Специи пронизывают тело, «оживляя» его и способствуя появлению абсолютно субъективного чувства – того, что тело стало крепче. Это оправдывает их потребление в моменты, когда требуется совершать усилия. Это также был ресурс для поста, как видно из расчетов короля Иоанна Доброго, в середине XIV века сидевшего в лондонской тюрьме: доходы королевских бакалейщиков от продажи имбиря, корицы, гвоздики, сахара и кориандра в феврале, во время поста, удваивались и даже утраивались[207 - Journal de la dеpense du roi Jean le Bon en Angleterre (1 fеvr. 1359 – 8 fеvr. 1360) // Louis Dou?t d’Arcq. Comptes de l’argenterie des rois de France au XIV

si?cle. Paris, 1851. P. 195sqq.].

Обращение к этим восточным продуктам имело и сексуальную цель: считалось, что запах и острота вкуса почти всех специй разжигают сладострастие – в частности, перец «помогает расшатанным нервам», анис «является мочегонным средством и вызывает похоть»[208 - La Chesnaye N. de. La Nef de santе, avec gouvernail du corps humain et la condamnation des banquets. Paris, 1507, s. p.], а мускатный орех «хорошо приспособлен к нашему сластолюбию»[209 - Platine B. De l’honn?te voluptе. Le Platine en fran?ais. Paris, 1871. P. 176.]. Специи используют любовники – например, «влюбленные» монахи, персонажи фаблио, перед встречей с подружкой готовящие «мясо в горшке и перченый паштет»[210 - Цит. по: Barbazan Е. Fabliaux et contes des po?tes fran?ais des XII

, XIII

, XIV

et XV

si?cles. Paris, 1808. T. IV. P. 182.], разнообразящие удовольствия. Или Йолена, которая в ожидании отъезда постылого мужа отправила своего «сердечного друга» «за перцем и кумином». Прежде чем заключить друг друга в объятия, любовники откушали этих специй[211 - Цит. по: Montaiglon A. de. Recueil gеnеral et complet des fabliaux des XIII

et XIV