Свидетели невозможного. За сутки до смерти

— А вы?

— Я здесь работаю. Надеюсь, пока ещё.

Она пошла к боковой лестнице, остановилась и обернулась.

— Когда увидите файл, не перепутайте ответ человека с вопросом, который ему задали.

Эта фраза была почти точной копией того, что ему утром сказала Вера. Павел почувствовал, как две совершенно разные женщины указывают на одну и ту же трещину в старом архиве. Он убрал руку в карман, нащупал контейнер и направился к главному коридору.

Человек в тёмной куртке остановился под лампой. Лицо скрывала тень. На запястье была светлая отметина.

— Вы ко мне? — спросил Павел.

Ответа не последовало.

Он отступил в сторону складского помещения, захлопнул за собой дверь и удержал ручку. Шаги приблизились. На секунду она дёрнулась.

— Ты здесь? — спросил кто-то глухо, и по интонации нельзя было понять, узнаёт ли он Павла или просто ищет заблудившегося сотрудника.

Потом по коридору прошли другие люди. Прозвучал голос осветителя: «Тут проход нужен». Шаги удалились.

Внутри склада Павел слышал, как снаружи переставляют металлическую стойку. Один из рабочих раздражённо говорил в рацию, что проход перекрыт декорациями. Другой предлагал перенести всё через нижний коридор. Павел сидел среди картонных колонн, ожидая, пока они уйдут.

За дверью заговорили двое рабочих. Преследовавший Павла человек, кажется, отошёл. Теперь, чтобы вынуть журналиста из подсобки, ему пришлось бы при свидетелях объяснить, зачем он ломает чужую дверь. Павел услышал, как удаляются шаги, но остался стоять с рейкой.

Он осторожно включил телефон. Пропущенных сообщений не было. Вера находилась в здании, и у него был её номер. Павел набрал короткий текст: «Я у склада декораций. Получил карту. Если через десять минут не выйду, позвони». Потом стёр сообщение. Стоило его отправить, и Вера могла привести сюда сотрудников, а источник, возможно, окажется раскрытым.

Павел ненавидел это собственное колебание. Только что сам говорил Наталье, что она рискует работой. Теперь рисковал собой и почти называл это благородством.

За дверью проскрипели колёса. Одна из коробок качнулась, и Павел машинально поддержал её. На боку было написано «СРЕДНЕВЕКОВЬЕ». Он посмотрел на надпись и вдруг подумал, что секреты бывшего телепроекта заслуживают более современного способа защиты, чем человек, прячущийся за картонной крепостной стеной.

Он подключил карту и решил посмотреть только начало. На полу под фанерным деревом лежал клочок позолоченной бумаги; Павел машинально сдвинул его ботинком. Уйти можно было сразу. Но первый увиденный монтажный стык заставил включить следующий фрагмент.

Павел присел среди фанерных деревьев и коробок с надписью «СРЕДНЕВЕКОВЬЕ». Телефон показывал 20:43. Ему предстояло решить, уйти ли сейчас с картой или проверить, почему кто-то так настойчиво советует ему оставаться подальше от архивного сервера.

Он достал из кармана скомканный чек за кофе, перевернул и написал на обороте время встречи с Натальей. Привычка оставлять следы для самого себя иногда спасала расследования от путаницы. Никакого тайного шифра, только две цифры и пометка: «Источник предупреждал, что файл может оказаться неполным».

По коридору прокатили что-то тяжёлое. Колёса замерли у двери. Павел встал, вынул из коробки деревянную рейку и, чувствуя себя дураком, сжал её обеими руками. Через несколько секунд колёса опять заскрипели. Рейку он положил на место, но сесть спиной к двери уже не смог.

Глава 3. Человек за дверью

18 октября. 20:43.

Павел не любил прятаться. В детстве его всегда находили первым. Теперь его спрятали декорации к передаче про Средневековье: две картонные колонны, ящик с искусственным мхом и золотой трон, на котором красовалась наклейка инвентарного отдела.

Он подключил карту через переходник. На экране появилось имя `WR_2014_047_FULL`.

Марина Белова, семнадцать лет, белое кресло. Голос за камерой: «Вы уверены, что Аглая велела прекратить поиски?» — «Нет. Я не помню дословно». Склейка. Та же Марина уже говорит: «Она сказала, что искать не надо». Изменилась складка свитера; свет падал под другим углом.

Павел остановил запись. Слово `FULL` в имени было либо ошибкой, либо насмешкой.

Среди файлов был короткий текстовый документ с перечнем дат экспорта. Павел хотел открыть его, но телефон показал предупреждение о несовместимой кодировке. Несколько строк превратились в странные знаки. Он попробовал другую программу и увидел только номера. Среди них мелькнула пятница шестнадцатого октября. Если запись готовили вчера, это требовало объяснения. Обычные архивные материалы могли копировать по запросу, но сам порядок монтажа не менялся без человека.

Павел записал номер в блокнот. Потом вспомнил, что переходник иногда теряет контакт, когда телефон лежит на неровной поверхности. Подложил под него сложенный договор съёмки. Получилась почти комическая картина: документ, обещавший безопасность участника, служил подставкой для карты, из-за которой он прятался в складском шкафу. Павел подумал, что обязательно расскажет об этом Вере. Вера посмеётся, а потом спросит, почему он не позвонил ей сразу.

Ответа не было. Он спрятал договор обратно в карман.

Следующий фрагмент показал молодую Аглаю и Вельского. Девушка закрывает глаза, называет воду и металлический край. Потом кадр меняется. Никто не показывает, что предшествовало ответу. В монтажном результате эта пауза выглядит как сверхъестественное прозрение.

Павел вернул запись к началу. На экране Марина сидела с напряжёнными руками, пальцы цеплялись за край рукава. Интервьюер говорил мягко, почти ласково. Он не угрожал. Не принуждал открыто. Просто предлагал удобные слова, которые девушка могла повторить, чтобы наконец выйти из комнаты.

— Вы не хотите сказать, что ясновидящая запрещала поиски? — спрашивал голос за кадром.

— Я не помню, — отвечала Марина.

— Но такое могло быть?

Павел остановил файл. Вопрос был построен так, что практически любой ответ можно было превратить в признание. Отрицание делалось недостаточно решительным. Согласие превращалось в готовое утверждение. Само интервью выглядело как коридор, в конце которого оставили одну открывающуюся дверь.

Он открыл свойства видеодорожки. Несколько сегментов имели разные параметры кодирования, один начинался с неполного звукового пакета. Это ещё не доказывало злого умысла: архив за двенадцать лет мог пройти через разные программы. Но полный исходник так себя обычно не называл без отдельной истории обработки.

Павел положил телефон на ящик и выписал в блокнот три имени: Марина, Аглая, Вельский. Обвёл имя Марины. До сих пор он записывал подозреваемых; семнадцатилетняя девушка в старом интервью никого не обвиняла. Именно её первый ответ оказался вырезан.

На коротком фрагменте Аглая закрыла глаза. Её голос был тоньше, чем теперь, в нём ещё не появилось сцепленное с профессией спокойствие. Она говорила о холоде и железе, но затем следовала склейка, и появлялась вода. Павел вернул запись на несколько секунд. Он видел, что свет на стене изменился. Человек за камерой мог сменить лампу. Мог пройти час. Могли пройти дни.

— Никакого «полного», — сказал Павел вполголоса.

Из-за двери донёсся тяжёлый стук. Он замер. Стенки картонных декораций дрогнули от движения воздуха. Павел спрятал телефон под куртку и прислушался. Кто-то возился с замком соседнего помещения. Потом шаги снова удалились.

Он вспомнил материнское «Не надо шутить». Представил, как покажет ей запись: тесная подсобка, дрожащие руки, камера телефона. Мать спросила бы только, когда он вернётся.

Павел попытался отправить Вере сообщение: «Содержимое карты — монтаж. Нужно найти исходный порядок вопросов». Сеть пропала. Он сохранил черновик. Можно было просто уйти; охранник, наверняка, ещё стоял в холле. Но если источник прав, сервер завтра отключат, а вместе с ним исчезнет история подготовки этого экспорта.

В 20:56 пришло новое сообщение: «Первичный журнал у старого сервера. Нижняя зона, вход Б. 21:04. Иначе останется только выборка». Оно содержало ровно те сведения, которых Павел ждал. И именно потому выглядело ловушкой.

Он позвонил Кравцову. Вызов не прошёл. Павел посмотрел на карту. Спрятал в карман и пошёл проверить серверную дверь. Так он выбрал ещё один коридор — тот, который не входил в план безопасного возвращения.

Павел ещё раз проверил сигнал. Полоска сети появлялась, затем исчезала. Он попробовал не звонить, а отправить короткое сообщение. Оно повисло в очереди. До условленного времени встречи у сервера оставалось восемь минут.

Центральный холл был недалеко. Там оставались охранники и свет, и через него ещё можно было выйти. Но кто-то искал Павла между складом и холлом, а Наталья предупреждала о возможном отключении журнала после съёмки. Он ещё раз посмотрел на сохранённый фрагмент и вместо выхода пошёл к серверной лестнице.

Он открыл заметку и записал всё, что действительно знал. «20:40 — передача носителя Натальей. 20:43 — неизвестный ищет возле склада. 20:56 — новое сообщение с адресом сервера». Под последней строкой добавил: «Версия ловушки».

За стеной громыхнул тяжёлый предмет. Павел выждал, пока колёса перестали скрипеть, затем приоткрыл дверь на ширину ладони. Коридор освещался через одну лампу; у лифта стояли два пустых кофра. До ближайшего сотрудника было метров тридцать. Он уже хотел окликнуть его, но увидел на полу тонкую полоску света от открывшейся боковой двери. Кто-то вышел и задержался у поворота. Павел осторожно вернулся в подсобку. Ему стало стыдно за собственный страх — и сразу после этого стыд показался опасной глупостью.

Он проверил, не сохранилась ли отправка сообщения Вере. На экране всё ещё висело «Ожидает сети». Павел поставил телефон ближе к решётке вентиляции, дождался одной полоски сигнала и снова нажал «Отправить». Сообщение ушло. Ответа не было.

Слово «ловушка» показалось ему слишком громким. Он не зачеркнул его.

Когда Павел вышел, коридор был пуст. За дальней дверью звучали голоса осветителей. Он пошёл не к ним, а в противоположную сторону. На стене висела табличка с планом этажа. Одна лестница вела к холлу, другая — к нижнему техническому помещению, где находился резервуар. От старого сервера до холла можно было вернуться без воды и мостиков. Павел даже специально проверил маршрут глазами.

Потом выключилась часть коридорных ламп: кто-то переключил освещение площадки. В темноте табличка превратилась в серый прямоугольник. Павел достал телефон, подсветил направление и снова пожалел, что не отправил Вере сообщение до выхода из склада.

Но он уже пошёл дальше.

✦ ✦ ✦

На серверной висела бумага «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». В 21:04 за ней что-то стукнуло. Павел постучал. Ему не ответили. Он наклонился к замку, пытаясь понять, есть ли внутри человек. В дальнем проходе мелькнула тень.

Павел выпрямился. Зажёг экран телефона, снова вызвал Михаила. На этот раз сеть появилась, но свет над головой мигнул, а из темноты донеслись знакомые тяжёлые шаги.

Он сделал несколько шагов к главному выходу. Затем услышал, как за дверью серверной снова передвинули что-то тяжёлое. Могло быть оборудование. Мог быть человек. Павел остановился, чувствуя, что любопытство сейчас опаснее страха. Ему хотелось ещё раз постучать и потребовать открыть помещение. Но на другом конце коридора появился тёмный силуэт, и выбор сократился до двух направлений.

Он смотрел на экран телефона: непринятый вызов Кравцову. Вместо длинного объяснения набрал одно слово — «опасность», выбрал номер Веры и нажал отправить. Сеть подвисла. Павел успел увидеть значок ожидания и спрятал телефон, готовый броситься к выходу. Позднее эта неотправленная фраза останется в локальной истории устройства; в ту минуту она не помогла никому.

— Я уже вызвал полицию, — сказал он громко.

Это было не правдой. И человек, видимо, ему не поверил.

Павел бросился к выходу. Преследователь не всегда попадал в поле зрения, однако шаги звучали достаточно близко, чтобы не останавливаться. Служебная камера верхнего коридора отметила фигуру в тёмной куртке. В 21:10:48 один видеопоток ненадолго прервался, хотя резервная запись другого участка сохранилась. По одному из кадров можно было различить белое пятно у правого запястья.

Первые секунды он не бежал. Быстро шёл, стараясь не выглядеть человеком, которому угрожают. Камера висела под потолком, и Павел знал: если позже понадобится доказать преследование, собственная паника поможет меньше, чем ровное изображение другого человека.

Он услышал второй шаг за спиной. Потом третий. Оглянулся. Фигура в тёмной куртке двигалась быстрее. Павел ускорился.

В коридоре стояла тележка с осветительными приборами. Чтобы обойти её, пришлось пройти боком. Ручка упёрлась в живот, один из приборов качнулся и звякнул стеклом. Человек позади не позвал на помощь, не попросил остановиться. Он просто сократил расстояние.

— Что вам нужно? — крикнул Павел.

Ответа не было.

У журналиста в голове на мгновение возникло смешное и страшное: если он бросит карту в лицо преследователю, выиграет секунду. Но что потом? Вернётся за ней? Докажет, что файл был подменён, пока его самого будут увозить в больницу?

На повороте он проскользнул мимо стойки со знаком «ТИШИНА. ЗАПИСЬ». Случайная декорационная табличка заставила его почти рассмеяться. Во всём здании сейчас действительно требовалось молчание. Только не от него.

За углом возник зелёный указатель выхода. Он вспомнил, как днём рабочий открывал дверь, чтобы показать лестницу. Тогда ручка поддалась сразу. Павел прибавил шаг и схватился за неё обеими руками.

В 21:11 Павел добежал до двери эвакуационной лестницы. Не открыл. Сквозь стекло он видел свободные ступени и пожарный щит. Планка внутри держала полотно. За спиной возвращались шаги. Снизу тянуло холодом — от насосной.

Именно туда он побежал.

✦ ✦ ✦

Тимур Шахов слышал крики по служебной дорожке, но сначала принял их за часть постановки. На площадке постоянно проверяли акустику, заставляли людей кричать и потом делали вид, что крик не был записан с пятого дубля. Он попросил нижнюю группу подтвердить обстановку.

Тимур заранее вывел на отдельный экран уровень звука с нижней площадки. Перед началом финальной сцены нужно было отрегулировать микрофоны: вода отражала гул оборудования, а металлические поверхности превращали каждый удар обуви в нечто похожее на выстрел.

Он попросил оператора сказать любую фразу. В наушниках услышал: «Проверка, раз, два, три». Потом раздался чужой стук. Тимур увеличил чувствительность. Шум резко вырос, и пришлось вернуть прежний уровень.

— Нижняя, что у вас? — спросил он.

Ответ задержался. Вместо голоса пришёл треск. Это не было исключением: часть радиостанций работала на границе зоны уверенного приёма.

Помощник режиссёра сообщил, что Островский хочет вывести картинку воды на служебный монитор за несколько минут до финального сигнала. Тимур открыл соответствующий поток. В нём не было ничего, кроме света, дрожавшего на поверхности. Он посмотрел на график: 21:17. Время назначили заранее. Для звукорежиссёра это была всего лишь строка, к которой нужно подвести нужную дорожку.

Потом появился звук, плохо укладывавшийся в обычную проверку. Тимур услышал его сначала как короткий вдох рядом с микрофоном, затем как обрывок крика. Он нажал повторное прослушивание последних секунд и обнаружил, что фрагмент уже перекрыт новой передачей.

— Прекратите учебные вызовы, — сказал он по рабочему каналу. — Есть неразобранный звук.

Из другого канала пришёл ответ, что третья группа ожидает сигнала. Тимур посмотрел на картинку воды. Он не видел человека. Но уже не мог назвать звук обычным без проверки.

Он потребовал связи с нижней площадкой. Пока операторы переключались, в комнате появилось несколько сотрудников. Кто-то принёс текст ведущей. Кто-то попросил сделать музыку тише. Тимур вдруг остро почувствовал, как трудно добиться одного нужного ответа в помещении, где все одновременно требуют собственной маленькой технической победы.

— Замолчите на минуту, — сказал он громче обычного.

Коллеги удивлённо посмотрели. Тимур повторил вызов.

— Там кто-то зовёт! — раздалось в наушниках.

За шипением пришёл другой голос: «Не заходить. До сигнала две минуты».

Тимур снял один наушник.

— Кто сказал ждать? — спросил он помощника режиссёра.

— Координация, наверное.

Слово «наверное» было непригодно для технического протокола, но в телевизионной работе обычно им и ограничивались.

Островский потребовал выяснить, где Рябинин. Вера увидела на мониторе воду и услышала, как Тимур повторяет: «Кто-то кричит». Она потребовала остановить съёмку. Продюсер ещё несколько секунд пытался установить, какие реплики принадлежат сценарию. Потом приказал третьей группе войти немедленно.

Сигнал был передан. Группа бросилась к мостику. В 21:17 она обнаружила Павла в резервуаре.

Гущин бежал первым. Камера больно ударяла по плечу на каждой ступени. По привычке он хотел поправить ремень и проверить свет; ремень запутался в куртке, пришлось рвануть. Где-то впереди кто-то звал на помощь.

У мостика он остановился. На воде двигались тёмные круги. Сначала не было видно ничего похожего на человека. Потом у стены мелькнула рука. Гущин опустил камеру.

— Он там! — крикнул он, и голос сорвался.

Кто-то схватил спасательный шест. Другой позвал медицинскую группу. Один из осветителей пытался подать лестницу, но она оказалась слишком короткой для края резервуара. Сотрудники мешали друг другу, ругались, переставляли приборы. Гущин хотел спрыгнуть в воду, но старший остановил: так могли получить второго пострадавшего.

В эту минуту всё, что называлось производственной готовностью, перестало быть набором подписей. Люди действовали, как умели. Кто-то знал, как удерживать шест. Кто-то — только как переносить прожектор. Самым страшным было не отсутствие желающих помочь. Самым страшным было время, которое уже ушло.

Тимур видел лишь часть происходящего. На одном экране операторы двигались быстро, на другом задержанный поток сохранял почти пустой мостик. Когда режиссёр потребовал убрать изображение, звукорежиссёр хотел выключить всё целиком. Потом посмотрел на контрольную дорожку и вспомнил, что именно она может объяснить неизвестное распоряжение.

Он сохранил исходную запись. Не копировал её на личный телефон. Не отправлял знакомым журналистам. Подготовил резерв в служебном хранилище и поставил отметку в журнале. Это заняло меньше минуты, но руки дрожали так, что он дважды ошибся при вводе имени файла.

В комнате кто-то спросил, почему трансляция ещё не остановлена. Тимур ответил, что эфирный поток уже снимают, а исходник он не тронет.

Тимур показал журнал ещё раз. Теперь никто не смеялся над тем, что он сохранил лишний исходный файл.

Когда пришло требование удалить «нежелательный фрагмент» из общего доступа, Тимур закрыл доступ, но сохранил исходные файлы и служебные журналы. Он записал контрольные суммы, отметил время копирования и передал сведения через установленную процедуру.

— Ты собираешься разрушить компанию? — спросил помощник Островского.

— Я собираюсь оставить возможность узнать, что мы снимали, — сказал Тимур. — Это несколько разные действия.

Ночью он просматривал служебные кадры и заметил человека с рацией в техническом коридоре. Изображение было плохим; куртку можно было принять за одежду любого ремонтника. Но журнал смены говорил, что одна из групп покинула здание до появления фигуры на записи.

Тимур раскрыл ведомость и сравнил время с неясным силуэтом на экране. Войти на площадку по пропуску было куда легче, чем перелезать через ограждение. Он выписал список работников, находившихся там в воскресенье.

Он отложил записи и вышел к турникетам. Ночной охранник сидел над журналом гостей. На мониторе по очереди появлялись фамилии тех, кто покидал здание. Большинство сотрудников уже разъехались. Несколько технических групп ещё оставались, но отметки о выходе часто вносили с задержкой.

— Я могу посмотреть, кто был на смене в нижней зоне? — спросил Тимур.

Охранник прищурился.

— По какому основанию?

— Мне нужно сверить работу камеры.

— Тогда оформляйте запрос через руководителя. После того, что произошло, я чужие фамилии никому не выдаю.

Тимур хотел возмутиться: он весь вечер сохранял документы, пока остальные искали способ не испортить выпуск. Но охранник был прав. В журнале находились сведения о живых людях, которых ещё никто не подозревал. Тимур вернулся в аппаратную и составил служебную записку.

На экране по-прежнему стоял человек в рабочей куртке. Светлая отметина у рукава могла быть герметиком, нашивкой или отражением лампы. Он посмотрел на изображение ещё раз и понял, что пытается дорисовать лицо, которого камера не видела.

Вместо этого он сохранил исходный кадр и написал рядом: «Личность не установлена».

Ему не нравилась фраза. Она оставляла вопрос открытым. Но, в отличие от красивой догадки, её не стыдно было показать человеку, который спросит, на чём основан вывод.

Перед самым уходом Тимур позвонил старшему смены и попросил не перезаписывать резервный поток коридора. Тот ответил, что автоматическая очистка запланирована на следующую неделю.

— Тогда давайте оформим сохранение сейчас.

— Не паникуй, — сказал старший. — Всё равно ничего нового на той камере нет.

— Это мы пока не знаем.

Старший проворчал, но согласился. Тимур положил трубку и услышал в наушниках последние секунды служебной записи. За треском рации можно было различить шаги, а потом фразу, ради которой ему придётся ещё много раз возвращаться к этой ночи.

«До сигнала две минуты».

Он выключил звук. Не из страха. Просто больше не хотел слышать её один, не имея возможности никому помочь.

✦ ✦ ✦

Мать Павла отвечала на звонки до полуночи. Она знала, что сына нашли в воде, что медики пытались его спасти и что воскресный телевизионный эфир оборвался. Но никакой звонящий не мог объяснить, почему ей приходится узнавать о нём из новостей.

Она сидела на кухне в халате и держала перед собой чашку, хотя чай давно остыл. Первый звонок пришёл от знакомой журналистки. Та говорила осторожно, будто слова могли взорваться в трубке. Потом позвонили ещё двое, и каждый произносил другую версию: несчастный случай, упал, его спасают, его уже нет. Мать Павла перестала понимать, какой из звонков был настоящим.

На холодильнике висела записка, оставленная сыном в прошлое воскресенье: «Мам, забери посылку. Там ничего запрещённого. Наверное». Он любил оставлять такие глупости, зная, что она будет ворчать и хранить их.

Она сняла бумажку. Положила рядом с телефоном. Попыталась позвонить Павлу. Услышала его автоответчик. Дослушала до слов «Если вы моя мама, я поел» и нажала завершить.

Ей хотелось потребовать, чтобы кто-нибудь приехал и объяснил всё по порядку. Не по телевизору. Без слова «сенсация». Чтобы назвали имя врача и сказали, можно ли увидеть сына. Но всякий раз, когда она начинала спрашивать, собеседник отвечал, что сведения уточняются.

В конце концов позвонила соседка, та самая, с которой Павел в детстве спорил из-за громкой музыки. Женщина спросила, можно ли прийти. Мать Павла ответила: «Не надо. Я не хочу никого видеть». Потом сама перезвонила через минуту и попросила принести хлеба. Соседка пришла без лишних вопросов, поставила хлеб на стол и села напротив.

Они просидели так до полуночи. Соседка не пыталась утешить. Мать Павла не благодарила. Иногда единственная помощь заключается в том, что человек не оставляет другого одного в квартире, где ещё слышен голос погибшего.

Михаил сообщил следственной группе о субботнем разговоре с Павлом и угрозах, которые тот описывал. Рассказал также, что журналист отказался назвать источник. Неприятнее всего было произносить собственную фразу: «Не ходи один». Павел обещал подумать.

Вера сидела в коридоре возле аппаратной. Тимур вышел и поставил перед ней бумажный стакан с водой.

Она не заметила, что сжимает в руке пропуск наблюдателя так сильно, что острый пластиковый край оставил след на ладони. Сама вещь давала ей право смотреть, как запечатывают слова. Но не давала власти над теми, кто отвечал за живого человека.

— Почему не кофе? — спросила она.

— Кофе здесь связан с производством телевизионных чудес. Я сегодня не хочу ничего производить.

Вера грела руки о пластиковый стакан. На часах было давно за двадцать один семнадцать; кофе успел покрыться тонкой плёнкой. Она отпила и тут же поставила его обратно.

Мимо Веры прошли двое с чехлом от осветителя. Один шепнул, что запись надо срочно убрать. Другой уже набирал номер начальства. Никто из них не посмотрел на стакан воды в её руках.

Вера поднялась и пошла к монтажной. Перед дверью остановилась. Изнутри раздался голос Островского: «Никаких комментариев до согласования». Она не вошла. Ей хотелось устроить скандал, потребовать немедленно назвать имена тех, кто отвечал за связь. Но она понимала, что сейчас скандал только сотрёт границу между тем, что она видела, и тем, что предполагала.